Усевшись писать возле окна во двор, я время от времени поглядываю на окна соседних домов, и жизнь их обитателей невольно занимает меня. Я не знакома ни с кем из соседей, но знаю о них много всякого-разного. Они, пожалуй, изрядно бы удивились, расскажи я, что они делали или говорили в такой-то час такого-то дня. Со мной по соседству живет много детей. Одни мне симпатичны, другие не нравятся, но каждый по-своему интересен.

Начну с младенцев. Их трое. Аристократический младенец. Беззаботный младенец. И несчастный младенец. У аристократического прекрасная, хорошо обставленная детская и хорошенькая мама, которая носит белые платья и чепцы с розовыми ленточками. Также имеется у него в наличии любящий молодой отец, совершенно уверенный, что ребенок его – самый замечательный в Бостоне. И еще у младенца этого есть заботливая дородная пожилая леди, которая приходится ему бабушкой. По крайней мере, именно так я полагаю, видя, как она маячит около «лапочки» с чашками и одеялами или пытается его развлечь шикарной матерчатой красной птицей. Малыш пухл, розовощек. Личико его мило, нрав весел. Он всегда улыбается и любит посылать всему миру воздушные поцелуи. Одевают его в прелестные платьица с множеством розовых ленточек, и мама так держит свое дорогое дитя на руках, чтобы ему все было видно и его все видели. Жизнь аристократического младенца легка и приятна, словно у лилии, цветущей под ласковыми лучами солнца.

Беззаботный младенец не так давно научился ходить, и, поднимая по утрам штору, я почти всегда вижу его у окна, поглощенного изучением природы. Идет ли дождь или ясно, он там, в своей желтой ночной рубашке. И столь улыбчив всегда и весел, что сразу ясно: в сердце его сосредоточено для личного пользования огромное количество света. Я впала в зависимость от наблюдения за ним; и если маленькое это солнце не освещает меня утром, весь день представляется мне чуть ущербным. Непохоже, чтобы домашние обращали на него много внимания. Он бегает сам по себе, самостоятельно себя развлекая. Иногда помогает горничной убирать постели в родительской спальне. Затем отправляется на прогулку в гостиную, где, к полному своему удовольствию, крутит яркие кисти на занавесках. А когда ему это наскучит, перемещается в кухню. Очень надеюсь, не кубарем по ступенькам, хотя и такое, смею предположить, его бы не сильно обескуражило. Занятые своими делами на кухне, женщины, носясь взад-вперед, постоянно его толкают. Кроме того, ближе к обеду ему там, определенно, становится жарковато. И он часто предпринимает полуденную прогулку во двор, где к его услугам и большому удовольствию бак с золой, бочка для сбора дождевой воды и два старых цветочных горшка, а еще – маленькая лужайка, на которой он деятельно сажает кое-какие предметы, совершенно уверенный, что они вскорости расцветут. Я тоже хочу надеяться, что ботиночек, снятый им с собственной ноги, и большая ложка успеют дать пышные всходы, прежде чем их отсутствия хватятся дома. Вечером мне видно, как маленькое мое солнце маячит за занавеской, а потом исчезает, чтобы до утра закатиться в сон. И тогда я ему желаю очень хороших снов.

Несчастный младенец целыми днями ревет, и я за это его не виню. Попробуйте сохранять веселое расположение духа, если вас постоянно трясет, шлепает и ругает сердитая няня, которая обращается с вами словно с мешком муки. У меня этот маленький сосед вызывает искреннее сочувствие. Полагаю, он скоро взбунтуется против подобной жизни. Да он и сейчас иногда с отчаянной яростью молотит крохотными кулачками воздух, похоже всерьез готовясь к грядущей схватке с окружающим миром.

Перейдем к мальчикам. До чего же они забавны, да будут благословенны их пуговицы! Один молодой человек, лет десяти, держит кур, превратив тем самым свою жизнь в череду неизбывных испытаний. Двух дней не проходит (а то и дня) без того, чтобы куры, выбравшись на свободу, не разлетелись, как перья, вытряхнутые из подушки, по всей округе. Они кудахчут, кричат. Забираются на сараи и заборы. Носятся по улицам, предпринимая атаку на все вышеназванное одновременно. Бедняга кружит за ними юлой, по очереди вылавливает и вверх тормашками водворяет на место. Крайне недостойный способ транспортировки! Но нашему юному птицеводу в такие моменты некогда миндальничать с пернатыми. Он ведь должен еще как можно тщательнее заделать подкопы в курятнике, чем занимается долго и усердно. И вот наконец он намерен с полным правом передохнуть, но тут звонкое кукареканье с крыши соседнего сарая возвещает ему, что черный петух, подлец, умудрился вновь обрести свободу. Ради этого мальчика я с нетерпением жду Дня благодарения, когда птицы страдальца Генри наконец будут съедены, и он, больше не мучаясь опасениями, что они снова куда-то сбежали, сможет дать отдых своим усталым ногам и издерганным нервам.

Другой мальчик примерно раз в неделю устраивает настоящее цирковое представление, прыгая с риском сломать себе шею сквозь обручи, вися вниз головой на веревке, за которую цепляется ногами, или вертя в воздухе сальто. Маму его эти трюки пугают почти до безумия, но сын в своей страсти неостановим. Подозреваю, он насмотрелся представлений воздушных акробатов. Я восхищаюсь его энергией и упорством. Хоть полдюжины раз подряд грохнется ничком на землю, но не сдастся. Потрет ушибленные колени и локти и вновь за свое.

Есть еще очень хороший мальчик. Он каждое утро заботливо расчесывает и завивает волосы трем своим сестричкам, и, кажется, обе стороны получают от этого удовольствие. По всему видно, насколько привязаны девочки к старшему брату. С удовольствием наблюдаю, когда они, хлопая от радости в ладоши, несутся встречать его к калитке, а он улыбается им ласково и с некоторой важностью, как и подобает любящему старшему брату. Может быть, он несколько чересчур уж правильный, но все равно внушает мне уважение.

Мальчик-озорник доводит меня до хохота непрекращающейся войной с кухаркой. Это настоящий спектакль. Для врагини своей этот юный джентльмен – воплощенное бедствие, хотя, потрудись она найти к нему подход, наверняка бы смогла его приручить. Она, однако, своим поведением лишь подстрекает сорванца к новым подвигам. На днях, например, отказалась пустить его в кухню. Свой резон у нее, конечно, был. Она там только что вымыла пол, а мальчик собрался туда ввалиться в облепленных грязью ботинках. Кухарка и указала ему на это. Он послушно вытер подошвы о траву. Когда же предпринятые им усилия показались ей недостаточными, сорванец сперва, нагнув голову, атаковал противника, как разъяренный бык. И лишь затем сдался. Точнее, прикинулся, будто капитулировал, ибо стоило кухарке выйти, заперев за собою дверь, чтобы снять сушившееся на веревке белье, как хитрый пес вышиб одно из низких окон, сквозь него пролез внутрь и ну себе отплясывать по всей кухне матросский танец хорн-пайп, переваливаясь с пятки на носок и отбивая ногами лихую чечетку. А для кухарки окошко оказалось чересчур узким. Пролезть она сквозь него не смогла, и, пока отыскала в кармане ключ, мальчишка уже унесся вверх по лестнице. Боюсь, правда, потом его настигла кара. Во всяком случае, на улицу он вышел со злющим лицом и корзинкой в руке, явно отправленный, как бы он сам назвал это, «по дурацкому поручению».

Периодически он появляется во дворе под конвоем отца для порки за очередной проступок. В процессе экзекуции мальчишка жалобно воет. Затем, оставленный в одиночестве, угрюмо усаживается на старый стул без сиденья, с которого только чудом не падает. И вот мгновенье спустя лицо его оживает, он жутким рыком пугает незнакомую кошку, свистит своему псу, точной копии его самого, или, исцеляя израненную свою душу вечным лекарством страдающих мальчиков всех времен и народов, принимается строгать перочинным ножиком палочку. Знаю, мне нужно бы относиться суровее к этому молодому человеку, стыдливо отводя взгляд от его проказ. Но, даже будучи паршивой овцой, мне он, боюсь признаться, кажется самым интересным из всего стада.

Местные девочки устраивают чаепития, наносят друг другу визиты и, ясное дело, играют в дочки-матери. У сестер примерного мальчика такая большая детская и куклы такие огромные, что я издали едва отличаю «младенцев» от «мам». Время сестрички проводят великолепно. Другая девочка дома играет в самом неприглядном виде: волосы ее вечно спутаны и всклокочены, передник замызган. Попытки привести юную особу в порядок бывают тщетны. Я видела несколько раз, как она брыкается и ревет, не давая взрослым придать ей хотя бы некоторое благообразие. Но перед выходом на улицу происходит великое перевоплощение, я неожиданно вижу ее завитой, в нарядной шляпке, красивом платье, изящных туфельках, весело скачущей по тротуару. Увы, восхищения она у меня не вызывает. Я ведь побывала, если так можно выразиться, за кулисами, и мне ясно, что́ ей по нраву на самом деле, когда нет посторонних.

Еще меньше симпатии я питаю к девочке, которая мучает своего котенка, исподтишка награждает тумаками младшего брата и, несмотря на запреты мамы, вечно старается улизнуть со двора. Полная противоположность этой малоприятной особе домовитая девочка, которая приглядывает за младенцем, моет за собой посуду, а на занятия в школу всегда отправляется заблаговременно и с сияющим лицом. Знай я ее имя, уверенно бы поставила напротив него «отлично».

Думаю, будет уместно упомянуть и взрослых из окон, выходящих во двор. С поправками на возраст, они изрядно напоминают детей. Есть, например, праздный щеголь. Он допоздна где-то развлекается, а потом очень долго спит. Есть сердитый мужчина, который осыпает проклятиями дверь своего сарая, если она не открывается. Есть трогательно заботливый отец, почти все вечера проводящий с детьми. И мой любимый старик, который занимает мансарду. Глядя в окно, он улыбается, как беспечный младенец. И цветок у него на подоконнике, по-моему, очень радостный.

Женщины играют в свой взрослый дом и свои дочки-матери. Правда, у некоторых получается это плохо. Мама несчастного младенца никогда не берет сына на руки, никогда не ласкает, о чем, боюсь, может сильно потом пожалеть. Мама озорника, удосужься она хоть изредка погладить эту вихрастую, буйную голову и завести с ним разговор, на какой способны лишь мамы, добилась бы, убеждена, куда лучших результатов, чем постоянными затрещинами, порками и руганью. Я-то знаю, сколь нежное, доброе и отзывчивое сердце бьется под его вечно вымазанной чем-нибудь курткой. Что же касается шикарной леди, которая словно не видит своих детей, с утра до ночи поглощенная исключительно разглядываньем себя в новых капорах, кринолинах и прочем, знакомиться с ней решительно никогда не желаю.

Ну а теперь мне, похоже, пора умолкнуть. Иначе кто-нибудь посчитает не очень-то скромным, что я возомнила, будто мне, словно добрым феям и прочим духам, дозволено наблюдать за чужими жизнями. Они-то, феи и духи, постоянно следят за нами, смертными. Видят и темные наши стороны, и светлые, которые, как мы наивно надеемся, никому не заметны. Интересно, они нас жалеют или осуждают? Ведут ли где-нибудь счет нашим плюсам и минусам? Выносят ли более милосердный приговор тем из нас, кто настолько поглощен собой и собственными делами, что не замечает внимательного наблюдателя в окне напротив? Или смотрят на происходящее взором более чистым и непредвзятым, чем любопытная леди с пером в руке?