Наверное, мало кому пришло бы в голову так назвать оборванного веснушчатого Джека, который изо дня в день то подавал на рынке корзины с товаром мяснику, то разносил заказчикам выстиранное миссис Куинн белье, то торговал вразнос на улице жареной картошкой, то рылся в кучах золы, выискивая несгоревшие, а значит, пригодные для топки угли. Тем не менее мальчишка этот не плутовал, не брезговал никакой честной работой, трудился сноровисто и добросовестно и считал своим долгом по мере сил помогать тем, кто еще беднее. Иными словами, вел себя как истинный джентльмен в самом лучшем смысле этого старого доброго слова. Жилья своего у него не имелось, и миссис Куинн приютила его у себя на чердаке. Он старался отплатить за приют, разнося для нее белье заказчикам и добывая уголь. Одевался Джек во что придется. А единственным другом его была девочка Нэнни, чья мать опекала Джека, когда после кончины отца остался он круглым сиротой. Когда и добрая эта женщина отошла в мир иной, благодарный Джек с таким же участием отнесся к маленькой ее дочери, считавшей его самым лучшим человеком на свете.

Старая миссис Куинн взяла на себя содержание Нэнни, пока та не окрепнет достаточно, чтобы работать, но девочка постоянно болела, все более походя на бледную тень себя прежней, и, что хуже всего, синие глаза ее вдруг подернулись мутной пеленой. Она явно слепла, и эта беда, чувствовал Джек, была не из тех, что прогонишь свистом, хотя все прочие неприятности и невзгоды ему, жизнерадостному сорванцу, отгонять от себя подобным образом удавалось. Когда, например, корзины оттягивали руки чуть не до земли, или путь предстоял неблизкий, или погода выдавалась студеной, а одежда превращалась в лохмотья и живот сводило от голода, Джек насвистывал одну за другой веселые песенки, и жизнь как-то налаживалась. Но совсем не до песен сделалось Джеку, когда принес он Нэнни однажды букет первых одуванчиков, а она начала ощупывать цветы, после чего со смирением, так трогательно проступившим на лице, тихо произнесла:

– Мне их уже не разглядеть, Джек, но я ведь все равно знаю, какие они славные.

И яркий солнечный свет, заливавший комнату, померк для Джека, а губы его одеревенели. Такими не засвистишь.

– Зрение бедняжке, наверное, можно вернуть, – пропыхтела миссис Куинн, стирая что-то в корыте. – Но для этого нужно много денег, а откуда они возьмутся?

– Сколько? – спросил Джек.

– Долларов сто, не меньше. Кухарка доктора Уилкинсона рассказывала мне, как он проделал что-то с глазами одной леди и запросил за это целую тысячу.

Джек, тоскливо вздохнув, отправился наполнять водой ведра, но фамилию доктора запомнил и надежды помочь бедной Нэнни не оставлял. Ради этого он был готов выполнять любую работу, пусть день и ночь, но сколько же времени должно пройти, прежде чем у него наберется сто долларов?

Как ни кротко переносила Нэнни свою беду, миссис Куинн все чаще начала поговаривать, что слишком бедна, что содержать беспомощного ребенка ей не по силам и девочку лучше отправить в богадельню. Сердце Джека сжимала тревога, а на лице поселилась безмерная печаль. Счастье еще, что Нэнни этого не видела. Мальчугану-то было всего двенадцать, а ношу он на себя взвалил, какая и взрослому тяжела. Мысли о дорогом существе, обреченном из-за нехватки денег на вечную слепоту, не раз склоняли Джека к соблазну украсть необходимую сумму, и впервые его посетил гнев на тех, кому повезло больше. Разнося изысканные кушанья в большие дома и видя тамошний достаток, он невольно сетовал на несправедливость. И ведь действительно, у одних всего было в изобилии, а у других и самой малости не имелось. Дети из богатых домов, сытые, нарядные и ухоженные, играли в парках, раскатывали с родителями в экипажах, нежно любимые и не знающие забот, а бедная его Нэнни могла рассчитывать лишь на единственного друга, да и тот помочь ей не в силах. Думая так, Джек едва сдерживал слезы.

Однажды он набрался смелости и постучал в дверь знаменитого доктора, надеясь, что тот выслушает его и, может быть, сжалится. Но слуга не пустил мальчика дальше порога.

– Убирайся прочь! Доктору не до всяких там оборванцев, – произнес он грубо и захлопнул дверь перед носом Джека.

Вниз по ступенькам Джек шел, крепко сжав кулаки и по-взрослому себя успокаивая:

– Ладно. Уж как-нибудь я эти деньги добуду, и тогда им придется меня впустить.

И Джек их добыл, причем самым необычайным способом. Однако горькая память о том, как его погнали взашей, даже не выслушав, осталась с ним на всю жизнь. И с тех пор он не был склонен слишком строго судить людей за дурные поступки, на которые те решились в скверные времена, ибо и сам только чудом не поддался соблазну.

Несколько дней спустя после неудачной попытки увидеться с доктором Джек выискивал угли в куче свежевыброшенной золы. Был он сердит и придавлен непроходящим горем, путей к избавлению от которого по-прежнему не находил, и, когда среди шлака и прочего мусора обнаружил старый, грязный бумажник, не придав находке особенного значения, сунул ее себе за пазуху. Да и времени не было заглянуть внутрь. Куча оказалась очень богата несгоревшими углями, а в ней, кроме Джека, копошились, как стая цыплят, другие мальчики и девочки. Зазеваешься – добыча достанется другому. Кто смел, тот и съел – таков был закон нищих охотников за углем, и соблюдался он непреложно. Помимо угля, в баках регулярно попадались бутылки, бумага. Набрав полную корзину трофеев, Джек сел отдохнуть. Кое-что из добытого показалось ему вполне ценным. Например, почти не запачканный клочок ткани. Если миссис Куинн его хорошенько выстирает, сойдет за носовой платок. Вытащив тряпицу из-за пазухи, Джек собрался стереть ею сажу с лица, но так этого и не сделал. Потому что вместе с ней наружу вывалился старый бумажник, в котором мальчик обнаружил деньги. Несколько банкнот с двузначными цифрами – три десятки и одна двадцатка.

У Джека перехватило дыхание. Сжимая в грязных ладонях бумажник и раскачиваясь на мусорной куче среди устричных раковин, ржавых жестяных чайников и прочего хлама, он прошептал со слезами, которые заволокли вдруг ему глаза: «О, Нэнни, Нэнни, теперь я смогу для тебя это сделать».

Полагаю, ни до, ни после не случалось больше какой-нибудь корзине перемещаться по улице с подобной стремительностью. К миссис Куинн Джек ворвался пулей.

– Ура! Я добыл их! Добыл! – выпалил он, размахивая, словно флагом, куском почти незапачканной ткани.

Стоит ли удивляться, что старая женщина сперва подумала, будто мальчик сошел с ума. Вид у него был достаточно дикий: лицо в саже, прорезанной потеками слез, глаза вытаращены. Накружившись до изнеможения в бешеном танце, он с оглушительным «ура» высыпал на коленки Нэнни долларовые купюры и разрыдался.

Когда миссис Куинн и девочка немного его успокоили, Джек смог наконец объяснить им, каким образом достал деньги. Тут старая женщина несколько охладила его восторг, заявив, что находка ему не принадлежит, поэтому необходимо о ней сообщить.

– Но я же принес их для Нэнни! – выкрикнул Джек. – Да и как теперь отыскать того, чьи они? В эту огромную кучу мусор свозили из разных мест. Поди разберись, когда и откуда попал туда этот бумажник.

– Скорее всего, владельца ты действительно не найдешь и тогда с легкой душой распорядишься деньгами по своему усмотрению. Но если судить по совести, надо все же сперва поискать. Вдруг бумажник какая-то бедная девушка потеряла, а в нем был весь ее заработок? Вот представь себе, нас бы такое горе постигло. Тебе бы это понравилось? – спросила миссис Куинн, роясь в старом бумажнике и разглядывая его со всех сторон, но не находя ни малейшего указания на человека, которому он мог прежде принадлежать.

Нэнни с очень серьезным видом молчала. Джек вцепился в деньги изо всех сил. Они слишком много для него значили, расстаться с ними не было мочи, но и доводы миссис Куин со счетов он сбросить не мог. От них ему сделалось неуютно, и он, одержав с трудом верх над прочими чувствами, позволил ей пойти к местному полицейскому. Тот был человеком добрым. История Нэнни и Джека его впечатлила. И принял честный Джон Флойд такое решение. Разумеется, он обязан найти владельца. Таков его долг. Но если поиск не принесет результатов, деньги вернутся к Джеку.

Каким же мучительным выдалось ожидание! Джек думал о деньгах день и ночь. Нэнни то и дело бегала к двери, напрягая слух: не послышатся ли тяжелые шаги мистера Флойда? И невидящие ее глаза нет-нет да и обращались с тоской к свету, который она так мечтала снова увидеть.

Полицейский честно исполнил свой долг, однако владелец бумажника остался неизвестен, и находку теперь можно было считать с полным правом принадлежащей Джеку. Нэнни спала в тот момент, когда деньги к нему вернулись. Джек снова пересчитал замызганные купюры. И вдруг миссис Куинн сказала:

– Оставил бы ты их лучше себе. Девочке-то, может, проку от лечения никакого не будет. А у тебя вон сколько прорех. Ни одежды нет приличной, ни обуви. И о книжках, сам ведь сколько раз говорил, как мечтаешь. Такой удачи – чтобы деньги найти – тебе, может, больше за всю жизнь не подвернется. Потратишь на Нэнни – свой шанс упустишь, а ведь это большой вопрос еще, прозреет ли она.

Джек, опустив голову, оглядел разложенные веером купюры, словно это было богатство, на которое мог он приобрести хоть полмира. Иззябшее тело его мечтало о теплой одежде. Пустой желудок жаждал еды. Но самая сильная жажда томила пытливый ум, алчущий книг, из которых мог он столько всего почерпнуть. Отказаться от всего этого было непросто. Но Джек давно привык жертвовать даже теми жалкими крохами, которые до сих пор имел, потому если теперь и колебался, то лишь мгновение, а затем перевел взгляд с денег на спящую Нэнни, резко кивнул и решительно произнес:

– Ей надо дать шанс, а для себя потом заработаю… или обойдусь.

Миссис Куинн, уж на что она была человеком практичным, нежно поцеловала его, и старческое лицо ее сморщилось, словно она едва сдерживается от слез.

И вот на другой день Джек снова поднялся на крыльцо дома мистера Уилкинсона, сжимая в одной руке деньги, а в другой – ладошку Нэнни.

– Я хочу видеть доктора, и деньги у меня есть. – И он с решительным видом помахал купюрами перед носом у сурового слуги.

Боюсь, непреклонный Томас опять захлопнул бы перед ним дверь, если бы не умоляющее лицо слепой девочки. Сердце стража дверей дрогнуло.

– Доктор сейчас собирается уходить, но, возможно, все-таки уделит вам минутку, – проворчал он, проводя их в холл, где высокий мужчина как раз натягивал перчатки.

Джек был застенчив, но, опасаясь, что Нэнни упустит свой шанс, принялся с самым решительным видом излагать доктору историю своей подопечной. И по-видимому, это ему вполне удалось, ибо доктор слушал его с возрастающим участием, переводя взгляд с раскрасневшегося мальчишеского лица на бледное девичье. Две эти обтрепанные донельзя фигурки словно бы послужили мистеру Уилкинсону наглядными иллюстрациями их истории, какие и лучшему художнику не сделать бы красноречивее.

И вот, усадив девочку к себе на колено, доктор осторожно приподнял полузакрытые веки, с минуту изучал подернутые мутной пленкой глаза, провел ласково ладонью по красивым волосам и вынес весьма обнадеживающий вердикт:

– Думаю, мне удастся помочь тебе, дорогая. Скажи, где ты живешь, и я незамедлительно приму меры. Это давно уже следовало сделать.

Джек объяснил, как до них добраться, и, вытащив из кармана деньги, произнес по-мужски солидно, не роняя достоинства:

– Я способен вам заплатить, сэр, коли пятидесяти долларов будет достаточно.

– Совершенно достаточно, – с какой-то не слишком понятной Джеку улыбкой подтвердил доктор.

– Коли нет, готов отработать остальное, – встревожился мальчик. – Вы можете мне доверять. Только верните зрение Нэнни!

Лицо доктора Уилкинсона посерьезнело, и он крепко пожал мальчугану руку:

– Я полностью тебе доверяю. Так что давай-ка сперва Нэнни вылечим, а после уж разберемся со счетами.

Столь истинно джентльменский способ вести дела до такой степени восхитил Джека, что лицо его расплылось в широкой улыбке, а загрубевшие ладони крепко сжали большую белую руку доктора.

Мистера Уилкинсона уже торопили дела, однако он провел еще какое-то время за разговором с ребятами. Потому что собственных детей у него не было, и от присутствия этих двоих сделалось исключительно хорошо на сердце. А они взирали на него как на волшебника, давшего им испить чудодейственного эликсира, который их исцелил от всех пережитых бед.

Назавтра добрый этот врач пришел к ним домой. Нэнни была абсолютно уверена в благополучном исходе операции и ничуточки не испугалась, когда услышала от мистера Уилкинсона, что у него все готово, а он, прежде чем прикоснуться к глазам пациентки, нежно поцеловал ее.

– Можно Джек будет держать меня за руки? Тогда я уж точно смогу лежать неподвижно, даже если мне станет больно, – сказала она.

И бледный от тревоги Джек, встав перед ней на колени, держал ее за руки все те минуты, которые ему показались чуть ли не вечностью.

– Ну что, теперь ты видишь, дитя мое? – убрав наконец искусные руки от ее глаз, спросил доктор.

Девочка села на кровати, чуть наклонилась вперед и радостно выкрикнула, повергнув в счастливый трепет присутствующих:

– Лицо Джека! Я вижу! Вижу его!

Всего лишь круглое, веснушчатое лицо с полными слез глазами и полоской крепко сжатых губ ясно представилось ее избавленным от губительной пленки глазам, но даже лик ангела не показался бы ей прекраснее.

И когда ее уложили поспать, забинтовав глаза, это лицо ей приснилось. Лицо дорогого друга, который ее так любил.

Позже, когда за глаза Нэнни уже можно было не опасаться, Джек принес ей букет одуванчиков, и она любовалась ими, как никогда прежде, а Джеку солнечный свет, заливавший комнату, представлялся каким-то особенно ярким и будто бы обещающим перемены к лучшему в его жизни.

И перемены действительно произошли. На полсотни найденных долларов ему посчастливилось приобрести то, что ни за какие деньги не купишь. Доктор сперва вообще не хотел принимать от него плату, но Джек по-мужски твердо изрек:

– Уговор есть уговор, сэр. И долг свой я оплачу. Но буду счастлив, коли Нэнни и впредь будет получать все, что нужно ее глазам.

Тогда мистер Уилкинсон, улыбнувшись, гонорар принял. И Нэнни получила не только все, что требовалось ее глазам, но также одежду, еду, заботу и еще много-много другого. Пятьдесят долларов-то оказались вложены Джеком в банк, имя которому Доброта, а банк этот платит очень щедрые проценты за каждую малость, что доверена ему на хранение.

Выяснив у сведущих людей, насколько больше пятидесяти долларов стоила в действительности операция Нэнни, Джек настоял на том, что долг доктору отработает. Тот согласился и нанял его посыльным. Новое дело мальчугану понравилось. Исполнял он свои обязанности рьяно и с удовольствием, а участие мистера Уилкинсона, ненавязчивое, но весьма существенное, внесло в жизнь Джека множество изменений к лучшему. Позади остались дни, когда он голодал, носил лохмотья, тягал неподъемные тяжести и рылся в мусорных кучах. Мальчика окружали теперь удобства, о которых он прежде даже не догадывался. Среди новых обязанностей самыми лучшими для него стали часы, когда он ездил с доктором в экипаже с визитами. Дожидаясь мистера Уилкинсона, Джек увлеченно читал, а по пути от пациента к пациенту мистер Уилкинсон с ним разговаривал, и беседы эти приносили им обоюдное удовольствие. Джек жадно впитывал знания, а доктору все ясней становилось, сколь пытлив ум и благородно сердце у его преданного слуги. Правда, слугой он никогда Джека не называл. «Мой маленький джентльмен» – вот как все чаще (если не просто по имени) доктор к нему обращался.