Под муссоном вспышек красная дорожка у ступеней Альберт-холла сияла техниколором пятидесятых.

Из Церкви меня отвезли в отель и упекли в номер, но до самого вечера я мог думать только о том, чтобы отыскать Эмбер и вместе попытаться понять, возможно ли, что я встречался с Райей. Со слов ее дяди, девочка была мною одержима и думала, что я стану ее наставником. Пыталась со мной увидеться, рассказывала всем, что ей это удалось, а я ничего об этом не знал. Теперь это касалось не только Джонатана. Одна из студенток пострадала и чуть не стала инвалидом; виновница самовольно бросила лечение и пропала, и теперь кто-то – может, даже сама Райя – намекает на то, что в ее исчезновении замешаны я и мой наставник. Но что хуже всего, ее однокурсники знают про «Гамлета». Даже если они не догадываются, что на самом деле произошло, информация об ожоге Линдси может просочиться в прессу, а там недалеко и до того, чтобы какой-нибудь пытливый журналист копнул события той ночи чуть глубже. Плакал наш «Оскар», карьера и свобода, как сказала Несс. Я должен найти Райю. Найти живой и невредимой. Но Эмбер перебрала все варианты – базы пропавших без вести, полицию, больницы – и не смогла ее найти.

За час до выхода в номер ворвалась Несс. Из Церкви она уехала на другой машине, и – возможно, потому что от меня скрыли информацию о стипендии, – я не мог избавиться от ощущения, что она избегает смотреть мне в глаза.

– Что? – одними губами спросила она, настраивая связь с Делайлой, когда заметила мой взгляд.

Фотографии с мастер-класса уже разлетелись по соцсетям и были приняты очень хорошо. На одной я стоял рядом с Линдси и делал в воздухе магические пассы. На другой студенты жадно внимали мне, словно апостолы – Христу; еще было видео с отрывком моего выступления, где я говорю, что мы создаем ложь ради правды. Людям понравилось, что в день церемонии BAFTA я решил отдать долг альма-матер, вместо того чтобы релаксировать с маской из водорослей на лице. И хотя Делайла сочла нужным напомнить, что Карл Диллейн есть Карл Диллейн и нам стоит рассчитывать на почетное второе место, после созвона Несс буквально порхала по номеру и с торжествующим видом ворошила вазочки с макадамией. Похоже, возвращение в Церковь, в Зал № 1 ничуть не пошатнуло ее боевого духа. Раздельное мышление всегда было ее сильной стороной, и как бы мне ни хотелось обсудить впечатления от визита, мне никак не удавалось вскрыть сундучок, в котором она запрятала увиденное.

Она стояла позади меня на красной дорожке в сдержанном платье от любимого иранского дизайнера. На мне был классический черный смокинг. Отсутствие акцентов – само по себе лучший акцент, сказал мне джентльмен из «Том Форд».

Суровая дама с зачесанными назад рыжими волосами организовала очередь, расточая улыбки нам, «звездам», и бросая на своих подчиненных такие ядовитые взгляды, словно их целью было уничтожить труд ее жизни. Приближаясь к пятачку, взятому под прицел фотографами, я заметил Эмми, мою коллегу по «Человеку из леса», которая вынырнула из толпы, как чертик из табакерки. Даже с короткой стрижкой и в золотом платье она все еще была моей Луанной – женщиной, которая вернула меня к жизни и одновременно стала моей погибелью. Глядя, с какой готовностью она общается с репортерами, я еще сильнее засомневался, что Эмми слилась с фотосессии для огромной передовицы в «Таймс» из-за «накладки в расписании».

Рыжая дама попыталась вытащить меня к Эмми; памятуя о Райе, я попытался отмахнуться: Эмми была красивой девушкой гораздо младше меня, и камеры могли превратно истолковать нашу близость. Но Несс пихала меня под руку, подталкивая вперед. Спотыкаясь, я прошел мимо очереди и под звуки щелкающих затворов потянулся обнять бывшую коллегу. Я привык, что Эмми вешается на меня, как любящая дочка на вернувшегося из командировки отца, обвивая шею своими подтянутыми йогой руками, но в этот раз она вежливо положила ладонь мне на плечо, после чего снова отвернулась к репортерам. Я через силу улыбнулся, получив подтверждение своим подозрениям: Эмми не приехала на съемку в Хампстед-Хит из-за комментария «мерабеллы».

Эмма перешла в зону интервью; подошла ассистентка, чтобы отвести меня к ней. Под вспышками камер я оглядывал толпу, выискивая Райю с фотографии: русые волосы в два хвоста, затравленный взгляд. Добравшись до Эмми, я услышал обрывок ее ответа:

– Меня привлекло в первую очередь то, как переворачивается с ног на голову традиционный нарратив, – говорила она. – Потому что, несмотря на трагическую судьбу, именно Луанна спасает Харрисона, а не наоборот.

Мое появление она встретила прищуренным взглядом, не поворачивая головы.

– А вот и герой дня! – воскликнул юный репортер, наивно полагая, что Эмми, наш фильм и режиссер, Брайс, номинированы тоже. В публичном пространстве мое имя стало синонимом фильма, победа в Каннах и нарратив «триумфального возвращения» стали точкой опоры для маркетинговой кампании, которая подняла «Человека из леса» с уровня независимой ленты в духе старой школы, которую крутят в горстке артхаусных кинотеатров, до обласканного критиками хита. Разумеется, он все еще сделал в лучшем случае два процента от кассы очередного «Человека-паука». Я смотрел на репортеров, тычущих смартфонами в лица актеров, соизволивших обратить на них внимание, и почти не сомневался, что каждый заданный мне вопрос будет о Джонатане, о Райе – иначе и быть не могло. Возможно, кто-нибудь уже отыскал ее; возможно, эта девочка с затравленным взглядом стоит совсем рядом, готовая обличить меня перед всей мировой прессой. Но этот идиот спросил только: «Неужели решили принять душ в честь церемонии?» Мое решение не стирать одежду на протяжении съемок «Человека из леса» было любимой темой журналистов.

– И даже дважды, – отшутился я, чувствуя, как внутри защитным экраном поднимается презрение. Уверен, роль восторженных подхалимов не доставляет репортерам удовольствия, но в какой-то момент их хвалебные оды и наш искренний энтузиазм стали частью негласного соглашения, действующего на любой церемонии награждения. Рыжая женщина подвела нас с Эмми ко второму репортеру, потом к третьему. Опасных вопросов никто не задавал: всех интересовало, каково мне вернуться в Лондон, какой проект станет следующим, использую ли я свой метод для подготовки к роли советского шпика – тут мне удалось ввернуть шутку, предложенную спичрайтером Делайлы, про то, что весь ближайший год я планирую питаться исключительно борщом. Мы добрались до конца очереди, и рыжая женщина уже собиралась нас отпустить, но тут из толпы вынырнула Амия Доусон, журналистка «Таймс», которая брала у нас интервью во время фотосессии.

– Адам, Эмми! – окликнула она.

Я видел, как Эмми сделала движение, чтобы уйти, но в последний момент взяла себя в руки и повернулась к Амии.

– Волшебный вечер, – сказала Амия. – Эмми, вы с Адамом посещали одну театральную школу…

У меня перехватило горло; я лихорадочно зашарил глазами, разыскивая Несс.

– В годы учебы вы считали Адама образцом для подражания?

– Знаете, мы много говорили об Адаме, – сказала Эмми таким тоном, словно общалась с самым важным человеком на Земле. – Педагоги упоминали его как пример того, к чему нужно стремиться, образец безусловной веры в свое ремесло. – Эмми взглянула на меня с каким-то непонятным выражением. – Но с тех пор я многому научилась. Каждый новый проект подсказывал мне, как стать еще лучше.

– Я и сам многому научился у Эмми, – добавил я, не совсем понимая, к чему она ведет. Если группе Линдси и Артура известно про «Гамлета», то Эмми и подавно. Она знала про случившееся и понимала, как оно перекликается с нашей картиной, но ни разу не поднимала эту тему. – У нее невероятное чутье, куда лучше, чем было у меня в ее возрасте.

В ту же секунду я понял, как покровительственно прозвучали мои слова. В лице Эмми не дрогнул ни один мускул. Я понял, что пора делать ноги. Начал пятиться, но Амия меня остановила.

– Тому, кто сегодня победит, откроются все дороги. Блиц-опрос! Представьте, что у вас есть возможность сыграть любую роль – историческое лицо, вымышленного персонажа, неважно. Кто это будет, Адам?

– А вот вы сами и ответили, – улыбнулся я, продолжая пятиться. – Первый человек, Адам. Непростая и интересная роль.

– Эмми, вы готовы стать Евой для Адама?

– Это лучше обсудить с моим агентом.

Амия с готовностью рассмеялась.

– Эмми, тот же вопрос! – крикнула она, когда Эмми уже отвернулась.

– Кого-нибудь из шекспировских персонажей. Так с ходу сложно ответить, но… что-нибудь, что сейчас у всех на слуху… типа «Меры за меру».

Она обернулась, посмотрела на меня и начала подниматься по лестнице.

Я потянулся схватить ее за руку, но вспышки камер живо вернули меня к реальности. Пришлось встать в очередь человек через восемь или девять от Эмми, каждую секунду ожидая, что она обернется и подмигнет, словно это какой-то розыгрыш.

Нас пригласили в вестибюль, где царила обычная для таких мероприятий тишина и скованность. Без подсказки никто не знает, куда ему идти и что делать, так что мы топтались в этом чистилище по щиколотку в густом облаке всеобщего нервного напряжения и каждый из нас делал вид, будто вовсе не заинтересован в победе.

Наконец меня проводили к столику, где режиссер и продюсеры приветствовали меня, как блудного сына. Все места за столом заполнились, но Эмми с нами не было. Я заметил ее в другом конце зала: расцеловав воздух вокруг актеров другого фильма, в котором снималась в прошлом году, она заняла место за их столиком. Фильм был студенческий, Эмми играла в нем одну из многих ролей наравне с другими, между тем номинировали ее за роль в «Человеке из леса» – вторую главную роль после моей. Я не мог понять, почему она меня избегает. Лучшие мои воспоминания о съемках были связаны с нашей совместной работой. Во время рекламных туров, в перерывах между интервью, в каждом городе мы держались как двое старинных друзей. Но в тот вечер мое присутствие, казалось, вызывало у нее отвращение.

Я поискал глазами Несс за дальними столиками; она должна знать, что сказала Эмми. Но тут свет погас, и меня усадили на место. Церемония началась.

После вручения первых премий мне удалось успокоиться и убедить себя, что странное поведение Эмми объясняется волнением перед мероприятием. За ее столиком собралась ослепительная молодежь, за моим – белые старперы не первой свежести. Будь у меня выбор, я бы тоже предпочел сидеть там.

Церемония вошла в колею, и спустя два часа, лишенный возможности развеять скуку выпивкой, как другие гости, я начал украдкой позевывать. Наконец подошла очередь «Лучшей главной роли», и на сцену поднялась Кейт Бланшетт. В ту же секунду я почувствовал, как на меня наводятся объективы камер. Кейт начала зачитывать список номинантов, немногим отличающийся от тех, что мне доводилось слышать уже раз семь или восемь, и я закрыл глаза. Ее звучный голос становился все более приглушенным и плоским, пока в наступившей тишине я не услышал собственное дыхание. Воздух опустел, все застыло.

Глухо тренькнула натянувшаяся веревка, и в ушах взорвались аплодисменты. Кто-то поставил меня на ноги, я растерянно обвел глазами зал Альберт-холла, отметив, что мой соперник, Карл Диллейн, вскочил и аплодирует громче всех, словно самый преданный поклонник. Я победил. Пробираясь к сцене, я увидел Эмми – та хлопала вместе со всеми, повернувшись ко мне спиной. Я поднялся по ступеням под гром аплодисментов; кое-кто прослезился, словно выдавал замуж единственное дитя. В дальней части зала я увидел Несс в компании каких-то коммерсантов. А в паре мест от нее – единственного человека в зале, который остался сидеть. Джонатан Дорс подпирал подбородок сложенными домиком указательными пальцами, не хлопал и не улыбался – короче, вел себя в точности как на любом студенческом спектакле. Поднимаясь на сцену, я чувствовал, как губы дрожат от радости. Мы звали его на все мероприятия, но наши приглашения оставались без ответа. Сегодня он сделал исключение.

У края сцены я остановился. Кейт шагнула навстречу; при виде ее укладки с эффектом влажных волос мне вспомнилась мокрая до нитки Линдси. Я подошел, забрал статуэтку. Кейт потянулась поцеловать меня в щеку, я посмотрел на ее плечо и увидел бугристые завитки ожога. Моргнул – и все исчезло.

У микрофона я замешкался; горло щекотали пузырики восторга.

– Меня тошнит.

Ванесса встрепенулась. Моя речь начиналась не так. Сотни обращенных на меня лиц ожидали чего-то грандиозного, а я мог заблевать статуэтку.

– Я бесконечно признателен за эту награду. Готов поспорить, последние пару месяцев вы по несколько часов в день сидели в золотых креслах и хлопали, чтобы подготовиться к сегодняшнему вечеру.

По залу прокатился смех.

– Я этот смокинг ношу четвертую неделю, а носки и того дольше. Не позволяйте мне сильно расслабляться на афтепати.

Я взглянул на Эмми – та широко улыбалась в море сияющих лиц, но особой радости в ее улыбке не было.

– А если серьезно, – я позволил родному северному выговору стать четче, – за годы карьеры случались ситуации, которыми я не горжусь. Больше того, я повел себя очень некорректно во время съемок предыдущего фильма и искренне об этом сожалею. Я сожалею от всей души. Но что делает нас людьми? Я надеюсь, что это умение прощать – способность, которая заложена в каждом из нас с рождения, потому что, – я посмотрел прямо в объективы камер, – среди нас нет здоровых людей.

В зале повисла тишина: за этой фразой могло последовать что угодно.

– Это то, что нас всех объединяет. Думаю, в этом и заключается задача актера: нырнуть туда и вынырнуть с другой стороны, напомнить зрителю, что все испытания, все трагедии, которые разворачивались на наших глазах, – я взглянул на Джонатана, – были не зря. Возможно, нам никогда не исцелиться, но в наших силах полюбить свои увечья, потому что именно они определяют, кто мы есть.

В первом ряду прослезились. Чуть дальше кивал Киану. Джесс Честейн поцеловала пальцы мужу.

– Я хотел стать актером, потому что искал искупления. Сегодня вы показали, что оно возможно, и за это я благодарю вас от всего сердца.

Дальше я перешел к благодарностям. Продюсеры, Брайс, Эмми. Упомянул Ванессу. Время заканчивалось. Бритоголовый тип у края сцены улыбнулся, намекая, что пора закругляться. Я поглядел на Джонатана – тот сидел со скучающим видом, вытянув руки вдоль тела. Он не улыбался. Я сжал статуэтку крепче и почувствовал, как во мне закипает негодование. Он мог стать великим актером, режиссером или сценаристом, с его умом и дисциплинированностью он мог отлично зарабатывать в бизнесе или юриспруденции, жить в шикарных особняках, ездить на спорткарах, иметь любящую половинку, а может, и детей – у него могло быть все, что обычно нужно для счастья. Джонатан отказался от всего, чтобы помогать таким, как я, прокладывать путь к величию, создавать персонажей, которые выходят за рамки обыденного и живут в памяти людей. Но университет выкинул его из Консерватории, которой он посвятил жизнь, отрезал от студентов, заменивших ему семью. А теперь какой-то трусливый аноним пытается выставить его виновным в проблемах девушки, которую он пытался защитить. А мы – я и Несс – несмотря на все, что он для нас сделал, и пальцем не шевельнули, чтобы его защитить.

– Я стою здесь, – неожиданно для себя добавил я, – среди людей, которые заслуживают этой чести гораздо больше меня, и думаю о том, что все мы – продолжатели легендарного наследия; что все мы стоим на плечах атлантов, которые принесли великие жертвы. Этому меня научил мой педагог, Джонатан Дорс. Я работал над этой ролью вместе с ним и обязан ему результатом, который, надеюсь, будет вдохновлять следующее поколение актеров. Джонатан.

Я указал статуэткой в его сторону. Он повернул голову вправо, глубоко вздохнул. Пожалуйста, взмолился я, пусть он будет доволен.

Я благодарил свою команду и раньше, но Джонатана упомянул впервые. После речи меня под грохот аплодисментов повели за сцену, к журналистам и фотографам; я пожимал руки и потрясал статуэткой, а сам мог думать только об одном: теперь-то он точно доволен.

Я ожидал, что Несс будет в ярости, но мое выступление привело ее в восторг. Написанную ею речь я представил так, словно это была импровизация, а упоминание Джонатана она сочла благородным и скромным штрихом, который в сочетании с мастер-классом произвел эффект гениального пиар-хода. Нарративы фильма и рекламной кампании пересеклись в наилучший из возможных моментов. Делайла написала, что теперь я, без сомнений, главный претендент на «Оскар».

– Он ушел? – спросил я, когда Несс немного успокоилась.

– Сразу после твоей речи.

– Сказал что-нибудь?

– Он тобой гордится, Адам. Мы все гордимся.

Эмми в «Гросвенор»[14] не приехала, но желающих со мной пообщаться оказалось столько, что беспокоиться об этом было некогда. Я пересказал Несс ее слова о «Мере за меру», но та только отмахнулась.

– Совпадение, – сказала она. – Эмми просто пыталась блеснуть интеллектом.

Еще Несс сообщила, что связалась с Бенни, чтобы узнать, не обидели ли мы чем-то его подопечную.

– Подросло поколение снежинок, – сказала Несс, но она не видела, как смотрела на меня Эмми у ступеней Альберт-холла.

После «Гросвенора» мы перебрались в «Чилтерн Файерхаус» на афтепати. Со всех сторон сыпались комплименты моей вдохновляющей речи. Пара человек поинтересовалась, не согласится ли Джонатан поработать с ними над следующими проектами. Я отвечал уклончиво и ревновал, словно Джонатан был моим секретным ингредиентом. К часу ночи я чувствовал себя так, будто пережил стихийное бедствие, и Несс организовала эвакуацию в отель.

Машина высадила нас у служебного входа, и мы через кухню добрались до номера. На пороге я повернулся к Несс. Она расправила пиджак, накинутый мне на плечи.

– Умница, – сказала она. – Ты превзошел мои ожидания.

Несс успела немного выпить, и ее кожа мягко сияла. Она потянулась к двери, и ее рука зацепила мою. Мы переглянулись, задержав взгляд друг на друге на секунду дольше обычного.

– Ты когда-нибудь об этом думала? – спросил я. – Если б мы в тот вечер просто поехали домой. Как сложилась бы жизнь?

По глазам я понял, что она на секунду вернулась в прошлое. Несс накрыла мою щеку ладонью.

– Наша с тобой жизнь? Да мы бы давно разбежались.

Я засмеялся, кивнул.

– Мы бы сейчас здесь не стояли. И… – она кивнула на статуэтку, которую я прижимал к себе, – и этого бы тоже не случилось.

Я отстранился, попятился с чувством ноющей пустоты внутри.

– Сегодня хорошая ночь, Адам. Хорошими ночами надо наслаждаться.

Она отвернулась и заскользила по коридору прочь.

В ту ночь голос вернулся. Слова «Как ты мог?» звучали снова и снова, как заевшая пластинка. Часа через три голос сменился жужжанием, которое выдернуло меня из сна. Взгляд скользнул к тумбочке, где лежал телефон – тот самый, из хижины, – но экран был черным. Я сел в постели. Воздух был какой-то потревоженный. Из-под двери просачивался свет. Я вскочил и выглянул в коридор, но снаружи никого не оказалось – только ряд таинственных дверей. Я вернулся в номер, включил свет и увидел на гладком покрывале с незанятой стороны кровати небольшое углубление, словно кто-то, собака или кошка, только что спал здесь, свернувшись клубочком.

Я проверил ванную, заглянул в шкафы и уже был близок к тому, чтобы начать снимать со стен картины, рассчитывая обнаружить не знаю что, но тут силы меня оставили, и я упал в кресло. Хотелось оказаться подальше от гостиничных номеров, голосов, Церкви. До отъезда у меня была запланирована встреча с Джонатаном: мы хотели обсудить предстоящую работу над «Ночным поездом в Ростов», но сорняки паранойи уже опутали меня куда крепче, чем того требовала роль.

Через полтора часа я спустился в ресторан, занял наш столик в углу и заказал кофе, фруктов и прочей снеди. Я знал, что, проснувшись, Несс первым делом явится ко мне в номер, чтобы соединить с какой-нибудь «Тудэй»[15] или другой передачей, в эфире которой нашлось местечко для моих благодарностей. Не поймите меня неправильно: я и правда был благодарен. Признание в родной стране, которую я был вынужден покинуть, много для меня значило.

Эмбер я увидел первым: она металась по вестибюлю, что-то разыскивая. Я окликнул ее, и по реакции стало ясно, что предметом поисков был я.

– Ванесса хочет тебя видеть, – выдохнула она, прижимая к груди айпад с такой силой, словно пыталась обезвредить гранату.

– Что произошло?

– Думаю, лучше подождать Несс.

Я кивнул на столик. Не переставая теребить висящие на шее наушники, она оглянулась через плечо и села напротив. Фальшиво улыбнулась. Я понял, что случилась какая-то херня. Потянулся к ее айпаду. Эмбер постучала пальцем по пустой кофейной чашке, мысленно подгоняя Ванессу, и нехотя подтолкнула айпад ко мне.

ЛАУРЕАТ ПРЕМИИ BAFTA

ПЕРЕПИСЫВАЕТ СЦЕНАРИЙ:

ВСЁ РАДИ МЕТОДА

Невероятные обвинения потрясли интернет спустя всего несколько часов после того, как Адам Сили получил свою первую статуэтку BAFTA. Пользователь @мерабелла утверждает, что уроженец Лидса переписал сценарий «Человека из леса» – картины, удостоенной награды в трех номинациях, – чтобы усилить сходство с реальной трагедией, имевшей место в театральном училище, которое окончил актер.

«В ранней версии сценария, – пишет @мерабелла, – способ самоубийства был другим. Когда Адам Сили учился в Консерватории, в его группе повесился человек, и сценарий изменили, чтобы Сили мог вдохновляться чужой смертью. Как ты мог, Адам?»

У меня оборвалось сердце.

– Откуда это? Где это выложили?

– Несс сейчас подойдет.

– Эмбер, пожалуйста.

Она закусила губу, глянула на меня с жалостью.

– В комментариях к видео с твоей речью, на сайте BAFTA.

– Я в глаза не видел никакой другой версии.

Я отодвинулся вместе со стулом так, что приборы со звоном полетели на пол; официанты, как сурикаты, вытянули шеи.

В дверях ресторана появилась Ванесса; при виде меня она облегченно закатила глаза и, подскочив к столу, попросила Эмбер нас оставить. Когда та ушла, Несс села и налила себе кофе. Сложила руки на столе, согнув пальцы домиком. Шумно втянула воздух. Я понял, что история со сценарием – не фантазии желтой прессы.

– Почему ты мне не сказала?

– А ты думал, я приношу тебе исходный текст? Что я втягиваю тебя в каждую баталию о том, как работает сценарий? К тебе попадает окончательный, лучший из возможных вариантов, который я для тебя зубами выгрызаю.

– Это ты изменила концовку?

– Я внесла предложение.

– Когда?

– Когда что?

– Когда ты изменила концовку? Ты привезла мне сценарий через четыре или пять месяцев после «Декомпрессии». Когда ты изменила текст?

– Какое это имеет значение?

– Я был не в себе, Ванесса, – зашептал я, наклоняясь к ней через стол. – А ты привезла мне сценарий, в котором я вытаскиваю из петли и держу на руках труп самоубийцы.

Она поставила чашку на блюдечко.

– Я каждый день разговаривала с сотрудниками «Ганимеда», Адам. Мне рассказывали, что на сеансах групповой терапии ты сидишь как зомби, отказываешься от лекарств, от психотерапевта, которого я оплатила, и единственное, что ты произнес за все время, – что никогда больше не будешь играть.

– Ты же была там в ту ночь, ты видела, ты…

– Я не могла позволить тебе превратиться в призрака. – Она промокнула губы салфеткой. – Мы сомневались, что в исходном виде сценарий сумеет вывести тебя из этой… хандры. Я подозревала, что ты не захочешь упускать шанс применить в кино такой личный опыт.

Я накрыл лицо ладонями и начал смеяться. Ресторан постепенно заполнялся; постояльцы заказывали омлеты, поедали свой единственный за год грейпфрут.

– Мы уже опубликовали заявление: мол, над сценарием работала твоя команда вместе с продюсерами и дистрибьютором, а ты понятия не имел о расхождениях в версиях. Делайла все утро рассылает отписки желающим взять интервью, а мы продолжаем наблюдать за ситуацией.

Я взглянул на нее и подумал о голосе, прозвучавшем в Уосатче. Ни о каком совпадении речи быть не могло; не знаю как, но я слышал те слова в горах, а после слышал их снова и снова во сне, а теперь вот услышал от «мерабеллы». Стоило рассказать Несс о том, что случилось в хижине, но я видел, как она смотрит на меня после «Декомпрессии», как каждый месяц со словами «вдруг надумаешь» записывает к доктору Шанделлу, психиатру, с которым я виделся перед «Ганимедом», и понимал: если признаться, что мне звонили с того света, она окончательно укрепится в мысли, что у меня поехала крыша.

– Мне придется об этом говорить? – спросил я.

– Увиливать точно не стоит. Мы не обсуждали случившееся на последнем курсе из уважения к родным, и это чистая правда, а еще, возможно, стоит сказать, что именно на это ты намекал в своей речи, когда говорил про жертвы…

– Что? Нет!

– Все престижные СМИ Делайла держит под каблуком, а другие старперов из Академии не интересуют, так что за «Оскар» можно не переживать.

– А тот, другой?

– Другой что?

– Другой комментарий, про Райю. Что, если его свяжут с этим?

– Не сравнивай журналистскую этику «Голливудского репортера» с «Гардиан». Его сто лет как удалили по нашей просьбе.

– Но кто это делает? Кто такая эта «мерабелла»?

– Ее не существует. «Грэньюлар» вбухала кучу бабла в рекламу Диллейновой шарманки про геноцид армян; отрядили, наверное, стажера с ведерком дерьма, вот он ходит и разбрасывает, авось где-нибудь да налипнет.

– Но ведь это правда, Несс, ты действительно изменила сценарий, а это… Черт… – Попытки выстроить связную логическую цепочку вызывали головокружение. Я закинул в рот дольку красного апельсина. – Даже если это люди Диллейна, у них есть информатор. Кто-то рассказал им про Райю, про «Гамлета». Может, они уже всё знают и просто ждут удобного случая.

– Делайла уверяет, что, когда «Оскар» будет у нас в кармане, никто и не вспомнит про грязь, которой тебя поливали анонимы. Так что не теряй связи с реальностью и не высовывайся. Мы в этом не участвуем.

– Это должен быть человек, имеющий отношение к училищу…

Несс вздохнула.

– …Но если так, откуда ему знать про сценарий? Даже я не знал, хотя участвовал в съемках.

– Адам, послушай… – Она успокаивающе подняла руку, кивком указала на официантов, снующих с подносами по залу, полному людей.

– Ты сказала «мы».

– Что?

– Когда ты говорила про изменения в сценарии, ты сказала «мы». – Я наклонился к ней, на тарелке звякнула вилка. – Кто «мы», Ванесса?

– Адам Сили, – процедила она сквозь зубы, словно отчитывала детсадовца, разбившего любимую елочную игрушку бабушки. – Вчера два миллиона человек видели тебя по телевизору. Мы находимся в общественном месте. Возьми себя в руки, пока не обосрался на глазах у всех.

Я почувствовал, как в дальнем конце ресторана кто-то встал из-за стола, чтобы нас сфотографировать.

Не сводя глаз с Ванессы, я взял нож и начал тыкать в бокал свекольного сока, наклоняя его над скатертью. По лицу Ванессы было видно, что еще немного, и сок окажется на ней. Она схватила бокал и отодвинула на дальний край стола.

– Джонатан, – сказала она. – Мы встречались с ним выпить кофе примерно через месяц после конфуза с «Декомпрессией».

– Ты встречалась с Джонатаном?

– Он сам со мной связался. Сказал, что беспокоится и что вы говорили ночью после драки с инструктором.

Поднявшись, я окинул взглядом зал, и к нам подскочил официант. Ванесса заказала еще кофе. Я вернулся на место.

– Ты убедила меня улететь на другой континент, только чтобы оказаться подальше от Джонатана.

– Он считал, что тебе просто нужен правильный проект. Я показала ему несколько сценариев, спросила совета – сам понимаешь, мне это далось нелегко, но я правда не знала, что делать. Я не ожидала, что ты изъявишь желание снова с ним работать.

Я вспомнил, как позвонил ему среди ночи, после того как Пауло вытащил меня из воды. Мы не общались несколько лет, но Джонатан молча слушал, пока я рассказывал, что решился на свой поступок, осознав, что фильм про дайверов может увидеть он. Я рассказал, что отец умер, а Джонатан всегда был самым близким мне человеком, и за последние годы, что мы не общались, я совершенно перестал понимать, кто я и зачем всем этим занимаюсь. И как бы я ни убеждал Несс и себя самого, на самом деле я отстегнул страховку, потому что всерьез хотел утопиться. Я сказал Джонатану, что больше не могу, что мне нужна помощь. Он долго молчал, прежде чем ответить.

– Тебе не нужна помощь, Адам. У тебя есть цель, – сказал он. – Знаешь ли ты, как мало людей успевают осознать, ради чего живут?

Он повесил трубку, раздраженный тем, что я вывалил на него свои неврозы, и тем не менее этот разговор воодушевил меня больше любого друга или психотерапевта. Я должен радоваться: у меня есть цель. Но если Джонатан сам связался с Несс, которой так и не простил мой переезд в Штаты, должно быть, мое признание тронуло его сильнее, чем я думал.

– Это он предложил изменить сценарий?

Закусив губу, Ванесса помотала головой.

– Мы с ним это обсуждали. В другом варианте Луанна выпивала яд, как Джульетта. Но нет. Повешение было моей идеей.

– Почему ты мне не рассказала?

– Не знаю, Адам. Вы с Джонатаном – это такой фрейдистский компот… Работать твоим менеджером – все равно что идти по канату, натянутому над баком с акулами, которые страдают биполярным расстройством. Особенно в тот период.

– И что это значит?

– А то, что я понятия не имею, как ты отреагируешь, потому что не знаю, с кем общаюсь: с тобой, с кем-то из твоих персонажей или с какой-то дикой смесью из нескольких ролей – двух, трех, сколько зацепится за удочку. Я ничего не рассказываю, потому что так проще. Убиться можно. Эта история… От нее так просто не отмахнуться, врать не буду, но, если не подливать масла в огонь, рано или поздно она затухнет. Остается надеяться, что она докатится до Штатов сейчас, а к нашему возвращению завтра вечером про нее уже забудут. Сегодня постараемся не привлекать внимания. Посиди в номере. Я отправлю к тебе массажиста. Или тренера по пилатесу. Может, даже получится заказать обслуживание, чтоб тебе, ну, не знаю, блинчики креп-сюзетт прямо в номере напекли, как в восемьдесят седьмом, но только, умоляю тебя, не выходи из номера.

В номере меня не оставляли мысли о призраке. Все ученые и театральные историки из книг Нины, разбирая «Гамлета», считали своим долгом написать о нем. Учитывая современную амбивалентность отношения к Богу и загробной жизни, это та часть пьесы, которая оставляет режиссеру больше всего свободы прочтения. Порой призрака трактовали буквально, как материальное воплощение духа старого короля, который посещает сына и требует возмездия для убийцы. Но иногда его представляли как плод воображения Гамлета, порождение горя и черной меланхолии. И тогда текст призрака произносил сам Гамлет: дескать, он не желает признавать очевидное, правду о преступлении, совершенном дядей и матерью, а подсознание упрекает его за бездействие. А еще призрака представляли галлюцинацией, психотическим эпизодом, рожденным из абсолютного и бесповоротного помешательства Гамлета.

Вот только слова, которые я слышал той ночью в хижине, мертвый голос, произносящий «Как ты мог?», появились в сети. И не раз, что исключало возможность списать все на совпадение. Их видела Несс, видела Эмбер – видели все. Если только мое подсознание не выдумало все происходящее, если это не я комментирую видео с собственными выступлениями, это не может быть призрак. Это должен быть живой человек.

Спустя полтора часа такси доставило нас с Эмбер на Портобелло-роуд. Человек, который это делал, знал Консерваторию, знал, что произошло в последние недели репетиций «Гамлета», знал о сценарии «Человека из леса» больше, чем я сам. А изучив рассылки Консерватории, которые годами копились на древней электронной почте, я обнаружил, что в выпускном спектакле моя коллега по фильму должна была играть Изабеллу из «Мера за меру», но по неизвестным причинам этого не случилось. Мне нужно было поговорить с Эмми.