Несмотря на то, что Патрик работал вместе с Джонатаном над моей ролью, в тот же день я продолжил репетиции в качестве Гамлета. Меня не заменили, но Джонатан заявил, что «гибкость состава пойдет спектаклю на пользу». Он и раньше предупреждал, что положение фигур на доске может измениться, но никому и в голову не приходило, что это коснется персонажа, которому принадлежит добрая половина реплик в пьесе, длящейся три с половиной часа.

На репетиции вставной пьесы прежние комплексы царапали меня, как кассетную ленту, заставляя путать слова. Хотелось, чтобы Джонатан раскритиковал меня за эти ошибки, но всю репетицию он не поднимал головы от текста и вполголоса обсуждал оформление сцены с помощницей режиссера, Раккой. С тем же успехом я мог зачитывать вслух телефонный справочник.

– Учи Лаэрта, Адам, – только и сказал он в конце репетиции, выходя из зала.

В тот день наши собирались в «Марафон» – кебабную и по совместительству ночной клуб напротив «Раундхауса»[16], но я задержался у шкафчика: хотел дождаться, когда все уйдут, и поработать над монологами в зале, пока во мне еще осталось что-то от Гамлета. Нина вернулась за мной с улицы, от нее воняло сигаретами.

– Насчет вчерашнего, – сказала она, облокотившись на шкафчик в паре метров от меня.

– Что?

– На кладбище.

– А, это. Не бери в голову.

– «Не бери в голову»? Совсем уже? Ты меня обидел.

– В смысле извини. Я был в шоке.

Я озадаченно смотрел мимо нее, шестеренки в голове крутились, занятые одним-единственным вопросом: как меня угораздило заполучить в соперники актера, которого мне никогда не превзойти?

– Пошли с нами тусить. – Нина заглянула мне в лицо, пытаясь привлечь мое внимание.

– Не могу. Мне надо… – Я помахал зачитанным томиком «Гамлета».

– Даже не представляю, как тебе сейчас должно быть обидно. Но, возможно, тебе это пойдет на пользу.

– Что именно?

– Не играть Гамлета.

Я вытаращился на нее.

– В смысле из тебя получился бы потрясающий Гамлет. Сам знаешь, я твоя главная поклонница и всегда ею буду, но учитывая ситуацию с твоей мамой…

Ее щеки раскраснелись от холода, непослушные кудри лезли в глаза.

– Если ты даже со мной об этом не мог поговорить, стоит ли вскрывать эту рану ради роли в спектакле?

– Ради Гамлета.

– Ты уже начал меняться.

– Меняться?

– Не знаю, как объяснить… Ходишь пришибленный, как под прессом. Я боюсь, что ты нырнешь слишком глубоко. Потерять маму в таком возрасте, видеть, как она спивается…

– Давай не будем сейчас…

– Вот! О чем и речь. Несмотря на тяжелое детство, ты вырос замечательным человеком. Может быть, из-за того, что тебе пришлось преодолеть, мне и нравится быть с тобой. Но снова зарываться в этот кошмар… Ты даже не представляешь, как больно это будет. Люди от такого с ума сходят, меняются до неузнаваемости – навсегда. Я не хочу, чтобы это случилось с тобой; я не понимаю, зачем тебе это. Так что в долгосрочной перспективе, возможно, это к лучшему.

– Поэтому ты не захотела играть Офелию?

– Что?

– Слишком боишься спускаться в темноту?

– Во мне нет темноты.

– Джонатан открыл перед тобой дверь, впервые за два с половиной года, а ты не сделала ничего. Как будто ты этого не хочешь.

– Может, и не хочу. Я уже разделась догола, что еще мне придется сделать? Ночевать в Гринвичском парке, собирать цветы и песенки петь, пока не тронусь умом? Когда Джонатану понравился мой этюд, я должна была радоваться, а вместо этого могла думать только об одном: чем это все закончится? – Она спрятала лицо в ладони. – Не хочу с тобой спорить. Эта грызня – это не ты, не мы. Это чертова Церковь. – Она протянула мне руку. – Давай уйдем отсюда.

Я посмотрел на ее протянутую руку, и внутри все сжалось. Может быть, она права и Гамлет того не стоит, может быть, судьба уберегла меня от спуска в пещеру внутри себя, из которой я бы уже не выбрался. Я взял Нину за руку и сжал ее. Она посмотрела на меня и удовлетворенно выдохнула, словно сдала невероятно сложный экзамен. Тяжелая входная дверь за ее спиной распахнулась, шарахнув по каменной стене.

– Нажремся как свиньи! – проревел Патрик; за его спиной маячило еще несколько человек. – Эй, звезда! – крикнул он через весь коридор. – Ты идешь с нами, это не обсуждается!

Он отцепил меня от Нины и, чуть не оторвав от пола, вытащил в холодный январский воздух навстречу толпе одногруппников, взбудораженных перспективой косяков в три листа и дешевой водки. Я оглянулся – Нина хохотала, глядя на меня в центре шумной компании, которую внезапно начала считать такой смешной, – и меня охватило мучительное ощущение, что я сдался, уступил, что она победила.

– Витаминчику? – Патрик плюхнулся на диван и сунул мне под нос ключ с щепоткой белого порошка. Последние час или два, что мы провели в квартире, я заправлялся пивом и гадал, когда откроют чипсы. – Давай, плейбой.

Дома меня разок угощали кокаином – мне не понравилось. Но это был Патрик, а я уже попрощался с Гамлетом, так что наклонился к ключу и вдохнул; ноздри обожгло так, что пришлось проверить, не пошла ли кровь.

– Жесть, это еще что такое?

– Кетамин.

– Ясно… Твое здоровье.

Патрик глянул на меня искоса, улыбнулся с намеком на жестокость. Пробовать кетамин мне еще не доводилось. Ванесса бы не одобрила, но ее с нами не было, а я, возможно, уже разжалован до Лаэрта, так что к черту. Патрик насыпал новую порцию – гораздо меньше моей – и вдохнул. Я закрыл один глаз; вещество начало посылать в мозг волны слабости.

– Тяжко, да? – сказал Патрик.

– А?

– Гамлет, монологи, вес истории. Хочется выплевывать слова, но так, чтобы каждое имело значение. Понимаешь, о чем я? – Он безмятежно пожал плечами, словно мы играли в двух разных спектаклях, а не соперничали за одну роль. – А текст! Черт ногу сломит, блин, до двух ночи приходится сидеть.

– Когда Джонатан попросил тебя выучить роль?

– Да еще в начале семестра.

Патрик залпом допил свой джин с тоником. Я растерялся. Квартиру Джонатана я покидал с чувством полного взаимопонимания, образ Гамлета начинал складываться. А он вынес из той недели осознание, что мне нужно подготовить замену.

– Я уже успел полюбить Лаэрта, – продолжал Патрик. – И агенты говорили, что роль мне подходит, но… В любом случае я в лютом предвкушении. Поставить настоящий спектакль с вами, раздолбаями, после всего, что мы пережили за эту пару лет… Это будет… будет… – Он стиснул зубы, выпучил глаза. Я подумал, не попросить ли отсыпать мне еще из пакетика. – Смекаешь, да? Просто… ар-р-р! – Он зарычал, как тигр. – Для нас обоих это охренительная возможность.

Он закинул руку мне на плечо. Я забрал себе пакетик, завидуя его великодушию. Диван начал покачиваться, как на волнах. Припорхала Анна К., уселась между нами.

– Чем это мы занимаемся? – спросила она. – Драка на ножах накануне примерки, победителю достается роль принца Датского! – Она покатилась со смеху от собственной шутки. – Джонатан обкончается.

Не прекращая смеяться, она прильнула к Патрику. По-моему, на первом курсе Патрик с ней спал, но отношения в группе развивались так стремительно, что я толком не мог уследить.

– Дорси нам голову морочит, – сказал Патрик. – Он бы не стал тратить на тебя восемь недель репетиций, если бы не планировал поставить на главную роль. – Он треснул меня ладонью по колену.

– Думаешь? – спросил я. Повертел в руках пакетик; чувствовал я себя здорово – настолько, что залез в пакетик ногтем и занюхнул еще немножко.

– Естественно. Я для него просто марионетка.

– Но роль все равно выучил? – уточнила Анна.

Схватив со спинки дивана фиолетовый шарф, она начала наматывать его мне на горло. Я огляделся в поисках Нины, увидел, что она в дальнем углу кухни наперегонки с Пацанами глушит сидр из банок, и на секундочку ею загордился.

– Пригодится на кастингах. – Патрик не без усилий поднялся с дивана и побрел на кухню. Анна схватила с журнального столика чью-то меховую шапку и напялила мне на голову. Диван засасывал меня все сильнее, количество одежды на мне росло, и я все больше укреплялся в мысли, что не смогу встать. Анна принесла камеру и, рыдая от смеха, сфотографировала меня.

– Как думаешь, он прав? – спросил я сквозь три слоя шарфов. – Что это буду я?

Она не услышала. Возможно, я забыл открыть рот. А может, и глаза. Но мне было хорошо. И я знал, что все будет хорошо.

Весь следующий день я варился в коктейле из кетамина, лагера и чувства вины. Роль Гамлета у меня не отняли, но Джонатан хотел, чтобы я ее заслужил. Когда я попытался сесть за текст, слова рассыпались, словно колония муравьев таскала их по бумаге. Может быть, мое участие в вечеринке порадовало Нину, да мне и самому приятно было снова ощутить себя частью двадцать восьмой группы, но единственным моим преимуществом перед Патриком была целеустремленность, отсутствие «сытости», как выразилась Несс, а я умудрился лишить себя и этого. Нина предложила заесть похмелье сытным завтраком – я отказался и вместо этого, настежь распахнув мансардное окно, курил одну сигарету за другой в надежде, что январский воздух приведет меня в чувство, но вместо этого только схлопотал обострение сухого кашля, который с Рождества так и не отпустил меня до конца. В ту ночь я спал под окном без одеяла. Не думаю, что стремился заболеть, но в то же время – уже не знаю, кто во мне говорил, Гамлет или Адам, – я чувствовал, что заслуживаю наказания.

– Сегодня дадим рог Патрику, – объявил Джонатан в понедельник утром. – Акт пятый, сцена вторая.

Единственная общая сцена Гамлета и Лаэрта.

Первую часть, с Обаном, Патрик отработал уверенно, очень быстро, он словно врос в сцену корнями и говорил с нехарактерной для себя торжественностью. Но фирменное Патриково обаяние неумолимо брало верх: он, как обычно, пытался влюбить в себя зал. В висках все еще стучало после выходных, и, пока Патрик все сильнее очаровывался собственной игрой, я поглядывал на Джонатана и искал в его глазах скуку, разочарование, возможно, гнев, но его лицо оставалось пустым. Тогда я повернулся к последним рядам, отыскал Нину и скорчил рожу на ужимки Патрика, ожидая увидеть, как она произносит одними губами: «Это точно», но взгляд Нины был прикован к сцене.

Близилось время моего выхода, но тут Джонатан поднялся; его застывшее лицо напоминало африканскую маску. Я чуть не подпрыгивал на стуле, улыбаясь от предвкушения, потому что в игре Патрика не было ни грамма правды. Но брови Джонатана поползли наверх, глаза наполнились совиным удивлением, нет, хуже – отрешенным вдохновением, какое можно увидеть на картинах с религиозными сюжетами.

– Король Гамлет, – произнес он имя, которым нарек меня. – Такого я еще не видел. Король, каким он мог бы стать.

– Вы шутите? – громко сказал я. Все лица повернулись ко мне. – Он же снова заигрывает.

Джонатан с горящими глазами завел руки за голову.

– Ну не совсем, но… Это что получается, выпятил причиндалы – и сразу король?

– Оракул молвил свое слово.

– И вообще, эта сцена как под него написана. Посмотрим, как он справится с фрагментами, в которых у Гамлета едет крыша.

– Почти уверен, что у нас будет такая возможность, Адам.

– Да это просто херовая пародия!

Джонатан опустил лицо, скрывая улыбку.

– Ты знаешь текст, Лаэрт? – спросил он.

Я кивнул.

– Продолжим?

Моя истерика дала Патрику преимущество. Будь это боксерский ринг, он бы отправил меня в нокаут несколько раз еще до начала поединка. Он уже отработал хореографию для роли Гамлета – в отличие от меня, так что из соображений безопасности пришлось ее пропустить. Выгораживая меня, Патрик напомнил всем, что у меня было меньше времени на подготовку, чем сделал только хуже.

До конца недели меня отправили работать над сценами с Лаэртом самостоятельно. Меня мотало от праведного гнева до беспомощного смирения, напоминавшего о тех временах, когда я причислял себя к «плевелам». Тогда у меня, по крайней мере, была Нина, но в последнее время наши отношения стали натянутыми. Дома мы все еще смотрели кино, валяясь на ее кровати, слушали музыку – каждую неделю она покупала в ларьке с кассетами что-нибудь новенькое, – но с наступлением ночи над нами нависал дух целибата. Я имитировал приступ вдохновения, вызванный музыкой или чем-то еще, и использовал его как отмазку, чтобы сбежать наверх, где работал над сценарием или курил в окно.

В Церкви в те редкие минуты, когда я не закрывался в аудитории один или с Несс, чтобы порепетировать, мы изображали прежнюю дружбу, но в каждом нашем разговоре, будь то обсуждение «Гамлета», или обеденного меню, или даже обычно безопасное нытье по поводу Пацанов, которые опять слушают в раздевалке свое пацанское дерьмо, громче всего звучало то, что оставалось невысказанным. Нина все больше времени проводила в пабах с теми из однокурсников, кто был почти не занят в спектакле. Они заваливались в «Три угла» в два-три часа дня и сидели вплоть до девяти, когда я выходил из Церкви. Под действием алкоголя настороженность Нины ослабевала, и, хотя случались дни, когда она брала меня под руку и мы в уютном молчании шли от станции, гораздо чаще опьянение прорывало дамбу, сдерживающую ревность и обиду. Мы с Ванессой продолжали работать вместе и порой, выходя под вечер из студии, ловили на себе неприязненный взгляд Нины, улизнувшей из паба, чтобы тайком на нас посмотреть.

– Я всего лишь хочу сказать, что она два года тебя не замечала, – сказала как-то Нина, когда я зашел забрать ее из паба. В тот день мы с Несс работали над воображаемой сценой из детства Гамлета, в которой тот застает Гертруду и старого короля во время секса. – А теперь вы вдруг стали лучшими друзьями?

– Она мне помогает.

– Ну прямо мать Тереза.

Она сидела напротив, уткнувшись лбом в окно электрички.

Я прокашлялся.

– Ты сама ее попросила. Ты ведь не хотела больше со мной работать.

– Я слышала, как она на днях назвала тебя червем. Тебе такое нравится, что ли?

– Какое?

– Ну, садомазо.

Я вздохнул, отвернулся к окну. Пьяная, ревнивая Нина, подслушивающая под дверями студии, пытающаяся меня спровоцировать, – я ее не узнавал. Конечно, я понимал, что сам и породил эту циничную копию своими причудами, своей отстраненностью. Чем сильнее она тянулась ко мне, тем дальше я ее отталкивал.

– Гамлет участвует почти во всех ее сценах. У нее свой интерес.

– Неизвестно еще, будешь ли ты играть Гамлета, – сказала она. Я зажмурился. – Но она проводит с тобой кучу времени, гораздо больше, чем раньше.

Это была правда, но я списывал это на то, что у меня появилось больше времени для самостоятельной работы. Я выдохнул и весь как-то сдулся. Я так радовался аналитическому уму Несс и ее абсолютному пренебрежению к моим чувствам, что никогда не спрашивал о причинах такого великодушия. Мне было все равно.

– Ты считаешь ее сексуальной? – спросила Нина заплетающимся языком. Я посмотрел ей в глаза и понял, что не желаю убаюкивать ее неуверенность в себе. – Вижу, что да…

– Я не хочу продолжать этот разговор.

Я углубился в лежащий на коленях сценарий. Несс была красива. Высокая, с безупречной кожей и блестящими волосами, она держалась с таким достоинством, что казалось, гравитация действует на нее сильнее, чем на всех остальных. Я и раньше восхищался ею, но скорее как подросток – пинап-моделью с висящего на стене плаката, возбуждающей, но недоступной. Теперь же меня тянуло к ней по другой причине; я разыскивал ее в коридорах Церкви, как прежде разыскивал Нину, потому что Ванесса, казалось, искренне считала меня хорошим актером. В то время я уже не знал, разделяет ли кто-то это мнение.

Вот почему приставать к Несс неделей позже в Розовом саду и забрасывать ее вопросами об отце было ошибкой. На занятии по профессиональной подготовке в конце второго курса нам настрого запретили обсуждать между собой интерес со стороны агентов, но это не мешало нам околачиваться у ячеек для корреспонденции в надежде увидеть письмо на свое имя. Патрик уже получил несколько предложений благодаря одним только портретным снимкам, и Ванесса тоже, хотя и от небольших агентств. До объявления состава «Гамлета» Нина проверяла почту каждый день, но после, как я заметил, стала избегать той части коридора. Сам я туда почти не заглядывал, но с тех пор как Ванесса обмолвилась, что ее отец хочет со мной познакомиться, при виде письма в одной из ячеек сердце трепыхалось от мысли, что оно для меня. Каждый раз письмо предназначалось другим.

Однажды, разочарованный очередным конвертом для Патрика, я вышел покурить, наверное, сотый раз за день и услышал за углом голос Ванессы – она разговаривала по телефону. У Несс единственной из нас был сотовый: в девяносто седьмом мобильная связь была прерогативой успешных карьеристов и военных и технология еще казалась чудом. По серьезному тону я заключил, что она разговаривает с отцом, так что вышел из тени и помахал, чтобы привлечь ее внимание.

– Это твой отец? – одними губами спросил я.

Она прикрыла динамик ладонью.

– Я разговариваю, – сказала она.

– Это Аласдер? Можем встретиться, когда ему удобно.

– Чего?

– Ты сказала, что он хочет со мной познакомиться. – Я повысил голос в надежде, что он услышит. – Мне очень импонирует его подход к работе с молодыми актерами.

– Он хочет познакомиться с Гамлетом, – сказала она, раздувая ноздри. – Будь добр, катись отсюда.

На следующей неделе мне предстояло повторно выступить перед Джонатаном с упражнением на раскрытие персонажа. Он язвительно предложил Лаэрта – на случай, если нет других вариантов. Признаться, он как в воду глядел: за несколько часов до назначенного времени я, с клокочущей после бессонной ночи грудью, и близко не представлял, что буду делать. В голове звучали слова, сказанные им в первый день репетиций, о том, что он поможет мне добиться полного погружения, если я согласен нырнуть на глубину. Но где эта глубина? Куда мне нырять?

В то утро Джонатан решил устроить репетицию всем составом и позвал Варду поработать над призраком, которого играли несколько человек в безликих масках, на манер хора в греческих трагедиях. Как Гамлету, мне обычно разрешалось пропускать эти репетиции, но теперь я был частью расширенного состава, и мне следовало знать роль Патрика. Стекаясь в первую студию, двадцать восьмая группа оживленно обсуждала минувшие выходные. Виктор подкалывал Анну за то, что она с кем-то переспала, потому что это был не он; Джеймс восторгался новой пивнушкой, обязательной к посещению; Бен назвал Нину «животным» так, словно это был комплимент. Они ржали, некрасиво запрокинув головы, лыбились как идиоты – развинченные, расхлябанные. Я поймал себя на том, что качаю головой и бормочу под нос, охваченный холодной яростью при виде их веселых самодовольных лиц. Нина взглянула на меня, вся дерганая с похмелья, отвернулась и, кажется, сглотнула слюну. В пабах Нина была своей в доску, улыбалась вместе с Пацанами, источая самодовольство, но утром за эту невоздержанность приходилось расплачиваться. Несколько недель назад я бы купил ей «Лукозейд»[17], спросил, чем, собственно, вызвана такая потребность накачиваться алкоголем, или, вероятнее всего, просто поехал бы с ней и проследил, чтобы она не напивалась до потери пульса. Но я пытался извлечь из последнего года учебы максимум пользы, а она, похоже, была не прочь растранжирить это время впустую.

– Надеваем личность, – объявила Варда.

На ней был какой-то детский комбинезон, а в руках она держала коробку с полумасками из темного дерева. Мои однокурсники разобрали маски и рассредоточились по студии для разминки. Я забрал последнюю и, как от меня ожидалось, стал в нее всматриваться. Маски были лишены выражений, но чем пристальней я вглядывался, тем четче видел сдвинутые брови, раздутые в гневе ноздри, морщины на лбу. Я надел маску и встал рядом с Анной Т. Посмотрел в зеркало на своих однокурсников: дюжина пустых лиц, каждый вживается в свою роль; их спины я за два с половиной года изучил лучше собственной. Мясистая шея Виктора, тени рельефа на спине у Несс, руки Нины, когда-то мягкие, а теперь жилистые и сильные. Но Патрика, чей силуэт затмевал остальных с первого дня, среди нас не было.

Под руководством Варды мы приступили к отведениям бедра; в колонках играла «Андерворлд». Варда уперлась в пол ступнями и ладонями и начала тянуться, как кошка. Мы повторяли за ней, подтягивали ноги под грудь, дрожа от напряжения в мышцах. Я не мог сосредоточиться, то и дело поднимал голову, чтобы убедиться, что не пропустил Патрика. Но его не было среди нас, массовки, шестеренок, которые крутятся на заднем плане и бросают себя на алтарь его великолепия, потому что Патрик и Джонатан вместе работали над моей ролью.

Спустя десять минут, разгоряченные и вспотевшие под масками, мы разбились на две группы, чтобы поработать над движениями. Наша половина ждала своей очереди в углу. Подошла Нина, прислонилась к стене, подперев меня плечом.

– Патрик в выходные был с вами? – спросил я.

Она опустила глаза и обхватила себя руками.

– Все были. Жаль, что ты не пошел, мне тебя не хватало.

Я не мог отвести глаз от двери, отчаянно желая, чтобы Патрик вошел в студию и присоединился к массовке. Теперь массовкой был я.

– У Патрика есть… всё. А теперь он еще и Гамлет, – сказал я. – Эта роль ему досталась на блюдечке, как и следовало ожидать. Она ему, наверно, не особо даже нужна. Для таких, как он, это все игра. Спектакль, чтобы телочек кадрить.

– Знаешь, мы с ним это обсуждали в субботу. Настоящий разговор по душам. – Она нервно рассмеялась. Я не отрывал глаз от двери. – На самом деле он настроен очень серьезно.

– Трехдневный загул за пару недель до премьеры? Да уж, серьезней некуда.

– Отец думает, что он гей, потому что хочет быть актером, и считает его, мягко говоря, дармоедом. Братья у него невероятно успешные. Для всей семьи, кроме младшей сестры, он посмешище.

– Ты серьезно его сейчас защищаешь?

– Я просто хочу сказать, что ему гораздо проще было выбрать любую другую профессию. А подростком он… пережил кое-какие неприятные моменты.

– Значит, мне слишком опасно копаться в прошлом, а Патрику с его чудовищными испытаниями – ничего?

– Я такого не говорила.

– Ты хочешь, чтобы Гамлета играл он, не так ли?

Она посмотрела на меня как на ребенка, который отказывается делиться игрушками.

– Хочешь ведь?

– Честное слово, я не…

– Если ты не на моей стороне, Нина, зачем ты вообще нужна?

Она побелела. Оглянулась вокруг в поисках ответа на сложнейший вопрос, который никогда не решалась себе задать. Вопрос, который мне задали в детстве. В этот момент я понял, какую сцену должен показать Джонатану.

Позабыв о Нине, я растолкал занятых упражнениями одногруппников, выскочил из студии и зашагал по пустынному коридору в Зал № 1. На пороге остановился, зажмурился и начал заталкивать воспоминание в глотку, в грудную клетку, все глубже и глубже, до самого дна: наша ванная в Киппаксе. Я распахнул дверь, отдернул шторку.

– Мам? – позвал я.

Патрик и Джонатан обернулись, но я, не замечая их, прошел мимо и одним прыжком взлетел на сцену.

– Мам? Ты спишь?

Ноги наполнились детской легкостью, я подскочил к напольному кубу – только вместо куба это была ванна, в которой лежала моя мать.

Я отвел с ее лба мокрую прядь. Кожа была холодной. По рукам забегали мурашки. Мне было семь. Меня охватил первобытный ужас. Она умерла. Я в этом не сомневался.

– Мам? – Я взял ее за плечи. – Мама! Мама! – Я затряс ее изо всех своих детских сил. – Проснись, мамочка! – Я наклонился к ней в надежде услышать дыхание. Она была мертва. Глаза у меня закатились. Я нашел мать мертвой в ванне.

– Что? – прокаркала она.

Я отпрянул, стуча зубами от облегчения, мокрый насквозь, хотя вокруг не было ни капли воды. Мама хрипло засмеялась, и я вздрогнул. Почувствовал, как в другом мире, в реальном мире, Патрик шевельнулся, но Джонатан его остановил.

– Ты ударилась головой? – спросил я.

Она ощупала порез на лбу, уже запекшийся, не считая капельки свежей крови в центре, красной, как рубин.

– С лестницы скинулась.

– Зачем?

– А то ты не знаешь! – рявкнула она.

Я в ужасе вскочил. В зале стояла гробовая тишина, мои зрители не слышали ее, не видели, как она смотрит на меня, но для меня все было по-настоящему. Она походила на восковую куклу, обмякшую в давно остывшей воде. Это произошло за четыре или пять месяцев до ее смерти в больнице. Я ничего не понимал. Она закашлялась – звук тысяч сигарет – и попыталась встать. Я хотел ее обнять, но она оттолкнула меня.

– Почему у тебя суп в волосах, мам? От тебя воняет.

Она медленно повернулась ко мне. Холодный, как у ящерицы, взгляд.

– Новый рецепт, – сказала она, скривив губы в усмешке, и встряхнула смердящими волосами. – Подсмотрела у «Флойда на кухне»[18].

Она пронзительно захохотала, потом закрыла глаза и устало откинула голову. Я схватил первое, что попало под руку, – это оказался лежащий на сцене свитер Патрика – и начал вычищать рвоту из ее волос, так же, как тринадцать лет назад. Услышал, как зал постепенно заполняется людьми.

– Раньше я была красивая, – невнятно пробормотала мама.

Я наклонился ниже; эту сцену я прокручивал в голове столько раз, что сработала мышечная память, но сейчас я контролировал каждое движение.

– Ты и сейчас красивая.

Я начал вытаскивать из прядей засохшие кусочки рвоты.

– Посмотри. – Она ухватилась за складки кожи на животе, за обвисшие груди. Я вытер рукавом глаза, стараясь остановить слезы. – Думаешь, твоему отцу хотелось видеть такое?

– Мама…

– Или слушать твои вопли? Ты орал и орал с первой секунды, как из меня вылез. – Она ухватилась за бортик ванны, встала. – Везде блевотина, поел – и тут же все обратно на меня, такие у меня были духи, с ароматом тухлого молока. Твой отец даже смотреть на меня не мог. И месяца не продержался – сбежал с первой, кто в его сторону глянул.

– Прости. Прости, мама.

– Кобели, все как один кобели. Да только как его в этом винить? По сравнению с этим! Ты из меня все высосал.

– Я не люблю, когда ты на меня кричишь.

– Ты на меня кричал постоянно.

Она начала вылезать из ванны. Я держал перед собой свитер, словно щит, по лицу текли слезы.

– Я не нарочно, – сказал я. – Я это не нарочно.

– Ты угробил мое тело. Угробил голову, и ради чего? – Она закашлялась. Мне хотелось обнять ее, но я боялся. – Зачем ты вообще нужен? Ты никто. И мамка твоя теперь тоже никто.

Я сложился пополам и начал скулить, из-под забытой маски лились слезы.

– Остановите его.

Голос Нины отчасти вернул меня в реальность. В зале царила суматоха, Ванесса что-то говорила, но я не хотел туда возвращаться. Я хотел остаться с мамой в крошечной ванной с дельфинами на стенах. Она задышала спокойнее, посмотрела на меня, ссутулившись, тощая, как вешалка. Я раскинул руки, мечтая, чтобы она обняла меня, позволила уткнуться лицом в ямку на шее, прижала к груди и поцеловала. Заморгал, соображая, как поднять ей настроение.

– Я ведь метил выше, в профессионалы, – произнес я, сощурившись, со своим псевдоамериканским акцентом «под Брандо».

На мгновение в ее глазах вспыхнула искорка света – она вспомнила наши уютные вечера перед телевизором.

– Я мог выбиться в люди…

Я перегнул палку, переиграл, превратил монолог Брандо в карикатуру.

– Пошел вон! – завизжала она, выпрыгивая из ванны. – Пошел вон, пошел отсюда, паршивец!

Поскальзываясь на воображаемом коврике, я выскочил из ванной. Некоторое время лежал неподвижно, в соплях и слезах, со съехавшей на макушку маской и рукой, свисающей с края сцены. Подняв глаза, я увидел, что вся двадцать восьмая группа, Джонатан, Патрик смотрят на меня в унизительном молчании. Ванесса стояла впереди всех с кривой улыбкой на лице. За ней – Нина; отвернувшись от сцены, она держалась за спинку стула. Она оглянулась на меня, заплаканная, покачала головой и выбежала из зала.

Лицо Джонатана было лишено всякого выражения. Он скользнул взглядом по Патрику, который стоял с потерянным видом – должно быть, впервые в жизни, – и снова повернулся ко мне. А потом – движение было почти неуловимым, но, когда за Ниной закрылись двери, он едва заметно поднял брови.