В ночь после фотосессии, когда я спал в номере отеля, голос из хижины вернулся снова: «Как ты мог?» Мне снилось, что я без конца пилю веревку, а она только лохматится, но не рвется. Тело на этот раз было покрыто ожогами. Проснулся я от резкого скрипа дерева и, должно быть, вскрикнул.

– Все хорошо, Адам!

У изножья кровати стояла Эмбер со стопкой смокингов для церемонии BAFTA. Несс отправила ее ко мне помогать с мастер-классом, но, когда я переоделся и вышел к ней – на столике, разумеется, уже ждала фруктовая тарелка, – Эмбер призналась, что понятия не имеет, что может рассказать мне про особенности общения со студентами театрального.

– Я все думаю про ожоги той девочки, – сказала она, словно подглядела мой сон. – Пытаюсь понять, как Райя могла так поступить.

– Как думаешь, с ней все нормально? С Райей? – спросил я, вгрызаясь в ломтик дыни, на вкус напоминающей нафталиновый шарик.

Эмбер огляделась, словно номер был начинен прослушкой, и подсела ближе.

– В училище дали ее адрес. Это дом ее дяди.

– Где?

– На юге Лондона.

– Надо туда съездить, – сказал я и обхватил себя руками.

Эмбер сделала вид, что шокирована, но спустя пару минут обсуждений, почему ехать туда ни в коем случае нельзя, мы уже пробирались к выходу из отеля, выглядывая из-за углов, чтобы не напороться на Несс, а на улице сразу нырнули в «убер».

– Тебе утром снился кошмар? – спросила Эмбер, когда машина выехала из центра и закружила по улицам, заваленным горами стройматериалов и заставленным батальонами подъемных кранов.

– Не помню.

– Я слышала. После «Человека из леса» я караулила у тебя под дверью каждую ночь и слышала, как ты произносишь ее имя.

– Чье имя? – спросил я, холодея от мысли, что еще я мог рассказать.

– Луанны. А сценарий правда воспринимается как реальность, когда входишь в роль? Ты забываешь, кто ты на самом деле?

– Ну… я к этому стремлюсь.

– А потом?

– Что – потом?

– Потом, когда съемки заканчиваются. Я ведь скрывала от Несс твое состояние – знала, что ты не хочешь снова загреметь в «Ганимед», – но ты молчал неделями, почти не выходил из комнаты.

– Мы же с тобой общались. – Я засмеялся. – Кино смотрели. Я готовил ужин. Я, конечно, не Джейми Оливер, но…

– Это было один раз, Адам. Мы посмотрели «Юлия Цезаря» с Брандо, и ты приготовил карбонару.

Я заморгал, глядя в пасмурное небо. Один раз? Она точно ошибалась, но я, как ни старался, не мог вспомнить, что еще мы смотрели, что еще я готовил, о чем мы разговаривали.

– А потом ты с головой окунулся в рекламную кампанию. И тебе постоянно приходилось говорить о том, каково быть Харрисоном. Я так жалела, что никому не рассказала, как нашла тебя в ванне…

– И правильно сделала, – перебил я.

– Каждый журналист, каждый ведущий – все спрашивали об одном, о финальной сцене. Мне все казалось, что это какой-то троллинг, потому что для меня эта сцена – все равно что на чью-то смерть смотреть в прямом эфире. Прости, что я так жестко, но я видела, что с тобой было после.

В глазах защипало, и мне пришлось отвернуться. Я не помнил, чтобы кто-нибудь так тревожился обо мне – Адаме-человеке, а не актере. Не считая Нины.

На окраине Камберуэлла такси свернуло на проезд и остановилось у ряда невысоких новостроек. Отыскав нужный дом, мы прошли через палисадник с обрезанными до состояния пней кустами и остановились у двери, совсем новенькой, еще в пленке. Я замешкался, соображая, что сказать дяде этой девушки, но до мастер-класса в Консерватории оставался всего час, так что я просто постучал.

Дверь открыл мужчина в теплом жилете, с выбритыми висками – довольно радикально для человека, разменявшего шестой десяток. Он задержал взгляд на моей лыжной шапочке, низко надвинутой на лоб, должно быть прикидывая, будут его грабить или нет.

– Простите за вторжение, – сказала Эмбер, – здесь живет Райя Билсон?

Мужчина переменился в лице.

– Вы не вовремя, – сказал он и оглянулся через плечо.

– Она дома? – спросил я, пытаясь заглянуть ему за спину.

– Мы где-то встречались? – спросил он, загораживая от меня коридор. Где-то в глубине дома работал телевизор: приглушенные голоса, звуки стрельбы. Хозяин оглядел меня с подозрением, и в его глазах мелькнуло узнавание. – Это вы, что ли?

– Адам Сили. – Я снял шапочку и протянул руку в надежде развеять его настороженность. Он вышел на крыльцо и прикрыл за собой дверь.

– Райя всегда говорила, что вы можете… Она не говорила, что вы прям сюда явитесь! Ну дела.

Я глянул на Эмбер – может, она понимает, что несет этот тип, – но вид у нее был такой же растерянный.

– Райи нет дома? – спросил я.

– Щас, дайте я ей наберу… – Он достал телефон, набрал номер. – Автоответчик. – Он поразмыслил секунду, не оставить ли сообщение, и сбросил звонок.

– Можно нам зайти? – спросила Эмбер.

– Райя на вас прямо-таки помешалась, – сказал он.

– Вот как?

– Ни о чем другом говорить не могла. Думала, что встретится с вами после… того самого. Я ей говорил, что вы в другой стране живете, но она и слушать не хотела. А тут – на тебе. Вы здесь, а она… – Он с искренним огорчением покачал головой.

– Вы знаете, где она? – спросил я.

– Съехала, как поступила в театральный.

– Это было три года назад. Вы с тех пор не виделись?

– Я Барри, кстати.

Он наконец пожал мне руку. Барри походил на человека, который всегда опасается худшего. Эмбер беспокойно огляделась, и я догадался, чего она боится: что нас заметят, сфотографируют, как мы околачиваемся в спальном районе юго-восточного Лондона. «В наше время каждая ТП со смартфоном – уже папарацци», – не уставала напоминать Несс.

– Можно войти? – спросил я.

Барри бросил взгляд на тротуар, словно спрашивал у того разрешения, и кивнул. Мы прошли по стерильному коридору и оказались в гостиной. На экране телевизора мелькали кадры какого-то научно-фантастического боевика, а с новенького дивана, на который нам было указано, как и с двери, еще не сняли защитную пленку. На втором этаже кто-то – вероятно, тот, от кого Барри пытался скрыть наш визит, – сушил волосы феном.

– Вы знали, что Райя ушла из Консерватории? – спросил я, устроившись на диване.

Он кивнул.

– Я не удивлен. Она всегда была без царя в голове. Мамаша сбежала, когда ей было одиннадцать, а мой брат Эл, ее отец, помер пять лет назад.

– Она жила здесь, с вами? – спросила Эмбер.

– У нас была квартира в Стретеме. Когда она съехала, мы с Андреа наконец-то купили дом. С лестницей вон.

– Мы слышали, что Райя пропала, – сказал я.

Эмбер бросила на меня взгляд, которому научилась у Ванессы. Я действовал слишком прямолинейно, слишком неделикатно, но не собирался ходить вокруг да около, хотя Барри явно чувствовал себя неуютно.

– Пропала? Такого я не слышал.

– Значит, вы ее видели?

Он почесал подбородок плечом.

– Когда вы видели ее в последний раз?

Барри покосился на Эмбер.

– Еще до Рождества.

– В декабре?

– Ближе к лету. В июле, наверно.

– Вы не видели ее с июля?

На дворе стоял февраль.

– Она мне писала недавно – ну как недавно, пару месяцев назад, но для нее это норма. С пятнадцати лет вообще, считай, дома не бывала, когда жила со мной.

Я прикусил палец. Мало того, что Барри ничуть не уменьшил моей тревоги и судьба его племянницы все еще оставалась неизвестной. Что-то еще в его словах не давало мне покоя, но я не мог понять что. Я подошел к камину и начал рассматривать фотографию Барри и угрожающего вида женщины, которую он крепко сжимал в объятиях. Женщина – должно быть, та самая Андреа – стояла под таким резким студийным светом, что разглядеть черты лица было почти невозможно.

– Она не говорила, почему ушла из Консерватории? – спросила Эмбер.

– Говорила, что не понравилось. Но было ощущение, что она чего-то недоговаривает.

– Почему?

– Она была сама не своя, когда приезжала в гости. Подружку мою доводила. – Он кивнул в сторону лестницы. – И вся дерганая, будто за ней следят. Думаю, она таблетки свои бросила, хотя божилась, что пьет.

– Она сидела на таблетках?

– Что она принимала? – спросила Эмбер.

– Здравствуйте.

На пороге гостиной возникла Андреа с прической как у Фэрры Фосетт и широкой улыбкой на искаженном от ярости лице. Барри вскочил с дивана и кинулся к ней. Мы с Эмбер тоже встали.

– Они насчет Райи, милая.

– Она здесь не живет. – Голос Андреа сочился уксусом.

– Нам сказали, что она пропала, – сказал я и взъерошил волосы, надеясь, что она меня узнает.

– Это тот актер, – пробормотал Барри. – Ну ты знаешь.

Он многозначительно поднял брови. Я хотел подойти и пожать Андреа руку; останавливали сомнения в ее любви к кино и вообще чему угодно в этой жизни, не говоря уж о любви ко мне.

– И по какой причине вы заявились к нам домой?

– Меня зовут Эмбер, – сказала Эмбер, сдувая с лица прядку волос. – Я из рекрутингового агентства «Джи-эн-эм». Мы заинтересованы в Райе, но никто не знает, где она.

Барри посмотрел на Андреа, и в его глазах промелькнул намек на гордость, который она задавила одним ледяным взглядом. Похоже, новость об успехах Райи на актерском поприще ее не обрадовала.

– Кто вам сказал, что она пропала? Это в интернете написали? – спросила она. От нее не укрылся встревоженный взгляд, которым обменялись мы с Эмбер. – Кто-то в соцсетях написал, что она исчезла? – Андреа скривилась.

Кто-то, несомненно, назвал бы ее привлекательной. Не удивлюсь, если Барри считал, что сорвал джекпот, но за ее внешностью ничего не было. Ее глаза бегали, как у ящерицы. Когда я смотрел на нее, взгляд то и дело норовил расфокусироваться. Восемь лет назад я играл серийного убийцу по имени Пол Деттинс. Когда Полу казалось, что им помыкает женщина, ее образ размывался, сливаясь в лицо деспотичной бабушки, тетки и всех женщин, которых он ненавидел в своей жизни. Выждав несколько месяцев, он пробирался к ним в дом, опаивал их и кромсал на куски.

– Это был комментарий в сети, – объяснила Эмбер, когда поняла, что я не отвечу. – Про Адама.

– Выходит, никуда она не пропала, раз строчит комментарии. – Андреа сложила руки на груди, ни дать ни взять мисс Марпл, раскрывшая дело.

– Хотите сказать, что Райя сама написала комментарий о своем исчезновении? – спросила Эмбер.

– Эта девчонка обожает внимание. Она уже проделывала такое раньше – ее за это чуть из школы не исключили. Создала профиль в инстаграме[10] и жестоко разыграла невинную девочку только потому, что в школьном спектакле та получила роль, которую хотела Райя. Может быть, для вас двоих в порядке вещей устраивать такое ради роли, но будем откровенны: эта девочка – настоящая стерва.

– Вы не могли бы… – Эмбер порылась в сумке и протянула подружке Барри распечатку с комментарием «мерабеллы». – Думаете, это Райя написала?

Пренебрежительно хмыкнув, Андреа взяла листок и сощурилась.

– Это твоя племянница, – заключила она и протянула бумагу Барри, всем видом демонстрируя, что появление назойливых незнакомцев в ее гостиной – исключительно его вина. – Скажи, разве нет?

Барри прочел комментарий и согласно кивнул. Он избегал смотреть на нас в присутствии подруги. Я представил, каково было Райе потерять дядю, единственного родного человека, из-за подобной женщины и как это могло на ней отразиться. Глаза начало затягивать пеленой, которую Пол Деттинс называл «маревом», и мне пришлось зажмуриться.

– Вы можете предположить, почему Райя выбрала целью Адама?

Андреа посмотрела на Барри, ожидая, что тот ответит, но он замешкался.

– Ей плевать, кто пострадает из-за ее фантазий, но, думаю, это из-за гранта.

– Какого гранта? – спросила Эмбер.

Андреа посмотрела на меня, затем на Эмбер, и ее глаза расширились от удовольствия.

– Боже, как жаль, что ее здесь нет! – Она расхохоталась.

– Вы же ей денег дали, – пояснил Барри. – Стипендию на обучение в театральном. – Его взгляд метался между Андреа и мной, беззвучно умоляя ее перестать смеяться.

– Грант от вашего имени! – Андреа продолжала давиться смехом. – Она думала, что вы будете ее наставником, хвост распускала так, словно предложение руки и сердца получила, а не несколько сотен фунтов. А вы знать не знаете, кто она такая!

Она наставила на меня палец, не прекращая смеяться. В следующую секунду я очутился перед ней. Барри оцепенел. Я замер в сантиметрах от ее лица, и перед глазами всплыл разделанный говяжий бок, который я часами нарезал на ломтики, пытаясь проникнуться садизмом Пола.

– Какая вы, однако, грубиянка, – прогнусавил я с флоридским акцентом Пола и медленно поднял кулак.

Андреа прекратила смеяться, губы у нее задрожали, в глазах читалось непонимание, вызванное такой стремительной переменой. Время в комнате на секунду остановилось, но прежде чем Барри или Андреа успели среагировать, Эмбер схватила меня за руку и потащила к выходу.

– Простите, что отняли время, – крикнула она, выталкивая меня в коридор.

Я оглянулся и увидел, что Андреа, все еще пытаясь осознать случившееся, оседает на руки Барри – тому явно предстояло принять на себя весь удар ее негодования. Повинуясь Эмбер, я двинулся на выход, сгорая со стыда за то, что поставил ее в такое положение, и чувствуя вину перед Барри и даже Андреа за то, что так ее напугал.

Но больше всего я стыдился того, что эта женщина была права. Когда несколько лет назад мы учредили стипендию – тысяча фунтов в год для студента Консерватории из рабочего класса, – предполагалось, что я буду как-то участвовать в жизни стипендиатов. Но меня настолько поглотила карьера, что я даже не интересовался, кому Несс вручала деньги. Райя решила, что получила наставника, а на деле – просто чек. А ведь, если верить Барри, я был ее кумиром.

На улице Эмбер достала телефон и принялась сверлить его взглядом, силой мысли подгоняя такси; на противоположной стороне дороги показалась группа ребят с футбольным мячом. Я надел шапку, но было поздно: один из них меня заметил. Несколько человек тут же начали снимать нас на телефоны; Эмбер потащила меня к главной дороге, где поймала такси.

– Что это было, Адам? – спросила она по дороге в центр. – Я уж думала, ты ее ударишь. И что это был за акцент?

Я молча глядел на проносящиеся за окном витрины фастфудов.

– Как можно было не знать, что ты выдал ей грант?

– Деньгами распоряжается Ванесса. Если кто и должен знать, так это ты.

Эмбер закусила губу и отвернулась.

– Прошу прощения, Адам, – покраснев, сказала она до боли формальным тоном. – Я должна была знать.

Она уткнулась в телефон, и понимание, которое связывало нас с прибытия в Лондон, зачахло на заднем сиденье такси, пока Эмбер гуглила Райю, пытаясь выяснить, что еще должна была знать.

Я привалился к дверце и сделал вид, будто заснул, а сам все думал, как вышло, что я не знал про стипендию, как вышло, что не знала Ванесса. А если знала, почему не сказала.

Я увидел ее лаймовое пальто, едва машина свернула с Кентиш-Таун-роуд на площадь с георгианскими домами, среди которых стояла Церковь. При виде здания из груди вырвался судорожный вздох. Я попытался вспомнить, как Нина ждала меня на ступенях, пока я курил, снова увидеть ее пиджак в гусиную лапку, накинутый поверх гимнастической формы, ее растрепанные волосы. Мы были отверженными, «плевелами» – а теперь я вернулся как мессия.

– Дай знать, если захочешь уйти, – сказала Ванесса, поправляя на мне куртку.

Новости о стипендии зудели на языке, как нарыв, но с этим придется подождать. Если мне предстоит вернуться в Зал № 1, Несс должна быть рядом.

– И ни на что не соглашайся. Ты курица, которая несет золотые яйца, и они будут добиваться, чтобы ты снес им яичко побольше. Соблюдай дистанцию; пусть помогут сориентироваться, покажут, что к чему. А если что-то пойдет не так, я буду рядом с прутиком.

На противоположной стороне площади я приметил какого-то типа в кожаной куртке, обвешанного камерами, как сушеными головами. Тип навел на нас объектив.

– Несс…

– Улыбайся, – скомандовала она и, поднявшись по ступеням, распахнула двери Церкви.

Я поплелся следом, но застыл на пороге, парализованный от мысли переступить эту невидимую границу. Мне стало трудно дышать, адреналин после стычки с подружкой Барри еще не выветрился; я услышал, как защелкала камера папарацци, и схватился за грудь, пытаясь унять жгучую боль под ребрами. Эмбер взяла меня под руку и завела внутрь.

В нос ударил знакомый запах пота, смешанный с химозным ароматом клубники. Стены перекрасили, но шкафчики, проржавевшие настолько, что это уже походило на дизайнерское решение, стояли где и всегда, и диваны, хотя и новые, располагались на прежних местах. Из одной студии доносился барабанный бой, из другой – звуки фортепиано. Я словно вернулся в Церковь за неделю до постановки «Гамлета». Двустворчатые двери Зала № 1 были закрыты.

Пока Несс звонила тому, кто должен был нас встретить, в вестибюль влетел щупленький человечек.

– Адам! – закричал он, всплеснув руками. Аккуратно подстриженная бородка и прямая как палка спина придавала ему сходство с официантом. – Адам Сили, ну надо же! – Он долго тряс мою ладонь обеими руками, не переставая восхищенно кивать.

– Джордж Пивач, заведующий кафедры актерского мастерства, – представился он. – Легендарная двадцать восьмая группа. Я из тридцать девятой.

Разумеется, он тоже учился в Консерватории.

– Приступим? – сказала Несс, закинув волосы за плечо.

– Я подумал, что первый зал будет смотреться на снимках лучше всего, – бросил он на ходу, увлекая нас за собой.

Ванесса быстро покосилась на меня, прежде чем последовать за ним.

В зале мой взгляд мгновенно устремился к балкону над сценой. Я ожидал увидеть черный занавес, привязанный к столбику балюстрады, и висящее на нем тело. Несколько секунд сверлил взглядом пустоту, почти убеждая себя, что оно там, но ничего не увидел.

– Адам?

Ванесса кивнула на неф, где собралось гораздо больше людей, чем я ожидал. Съемочная группа. Несколько педагогов, Агги, Варда – этих я ожидал увидеть, но был с ними и Макс Веберн, а также еще человек семь-восемь, которых я не знал. Без Джонатана вся эта компания напоминала обесцвеченный коралл.

– Благотворительное, блин, собрание, – пробормотала Несс, кивая на студентов, сгрудившихся у сцены. Они смотрели на меня во все глаза, пихали друг друга локтями, хлопали по плечам; в их поведении было столько непринужденной телесности – той же телесности, которую мы в двадцать восьмой воспринимали как должное, не подозревая, что это не навсегда. Я увидел среди них Линдси. Лицо встревоженное – не хочет, чтобы другие поняли, что мы уже знакомы; эта встреча должна остаться ее секретом.

Неспешно подошла Агги, заметно усохшая с нашей последней встречи, и расцеловала меня в обе щеки. Следом подскочила Варда – в отличие от Агги, она почти не изменилась, только в волосах появилась седина. Макс сказал, что всегда показывает студентам сцену в поезде из «Кауарда». Ближе к концу фильма Чарльз Кауард встречает девочку-подростка, которой помог сбежать из Освенцима. Та спрашивает, зачем он преувеличил число людей, которых спас из лагеря смерти, заклеймив себя обманщиком вместо героя.

– Мне было мало считаться обычным, – сказал тогда я-Чарльз и со стоном, полным горечи и откровения, воздел глаза к небу, осознав, до какой степени попрал собственное наследие. Один критик писал, что эта сцена раскрывает душу персонажа и актера – безупречное слияние двух сущностей. Лично мне она казалась слишком уж драматичной, наигранной. Признание критиков – могучий инструмент; оно необратимо переписывает нарратив.

Завкафедры актерского мастерства потащил меня к студентам, от жадных взглядов которых по спине забегали мурашки. Казалось, что за их восхищением скрывается нечто большее, чем обычный интерес к знаменитостям; что оно как-то связано с Райей.

– Всем привет. – Я дал волю родному лидскому акценту, с каким когда-то пришел в Церковь, и по толпе прокатилась волна удивления. – Спасибо, что пригласили в гости.

– Адам хочет разобрать с вами пару сцен, везунчики вы мои, но, думаю, он согласится сперва ответить на несколько вопросов.

В Зале № 1 я чувствовал себя голым; балкон над сценой гудел, как холодильник.

– Ну, кто начнет?

– Артур Форбс-Массон, – представился рослый парень с длинной темно-русой челкой, спадающей на глаза. – Вы специально похудели для роли Кауарда, и благодаря этому у вас во взгляде появился голод, который, по-моему, так и не оставил Кауарда даже к концу фильма.

– Спасибо.

– Сколько вы скинули? Я читал, что двадцать пять кило.

– У нас была пара недель до съемок сцен в концлагере, я постарался сбросить как можно больше.

– Вы хотели похудеть еще сильнее, так? Но студия вам запретила.

Я сглотнул, покосился на Несс. Об этом знали немногие – что исполнительные продюсеры приперли Несс к стенке и взяли с нее обещание проследить, чтобы я начал есть. Студенты затаили дыхание в ожидании ответа.

– Я хотел показать зрителю, через что пришлось пройти Чарльзу. А когда осознал, насколько сильно способен изменить собственное тело, уже не мог остановиться. – Я заметил, как девушка с острыми скулами, туго обтянутыми бледной кожей, согласно кивает. – Поэтому очень важно, чтобы рядом были люди, которые помогут вам увидеть себя со стороны.

– Но в конечном счете именно вам, актеру, – вклинилась девушка, которая, казалось, вообще не шевелила губами, когда говорила, – виднее, что необходимо для подготовки. Поэтому меня очень вдохновило то, что вы сделали на съемках «Декомпрессии».

– Что именно тебя вдохновило?

– Мы это обсуждали, Малия, – сказал Джордж.

– Выворачивать наизнанку душу пришлось не дублеру, – напирала Малия. – Вы сделали то, что требовалось для персонажа…

Моя улыбка начала увядать.

– …И совершенно несправедливо, что вас осудили за любовь к искусству.

Студенты согласно забормотали. Один из фотографов сделал несколько кадров со мной, другой фотографировал студентов со спины.

– Я устроил драку. На съемочной площадке такое недопустимо. Надеюсь, все это осознают.

– А мы решили, что вас можно понять, – сказала Малия. – Даже плакаты сделали, вы не видели?

– Плакаты?

– «Свободу Адаму Сили». Когда вас отправили на лечение.

– Ну не в тюрьму же. – Я попытался свести все к шутке, снова покосился на Несс. Что рассказали этим детям?

– Но вас поместили в клинику, – сказал Артур.

Несс направилась к Джорджу. После «Декомпрессии» я виделся с психиатром, и мы сошлись на курсе лечения в «Ганимеде», чтобы инструктор по дайвингу отказался от иска. Со слов этих ребят выходило, что меня ни много ни мало принудительно отправили в психушку.

Кажется, Линдси почуяла мою растущую панику.

– Жаль, что фильм так и не вышел, – сказала она. – На их месте я бы возобновила съемки, как только вас выписали. Только представьте, как подобный опыт мог обогатить вашу игру!

– Взять того же «Гамлета», которого вы ставили здесь, – добавил Артур, и я почувствовал, как на горле сжимается ледяная рука. – После самоубийства в вашей группе. Нам рассказывали, что на сцене вы обратились к этому опыту ради достоверности эмоций и получилось невероятно сильно.

Они улыбались, как маленькие каннибалы, обнажив окровавленные острые зубки.

– Послушайте, учителям не стоило такого говорить, – произнес я.

Они засияли, словно я смешно пошутил.

– Ну что, перейдем к делу? – предложила Несс, поймав мой взгляд.

Джордж хлопнул в ладоши, и студенты полезли на сцену. Фотографы рассредоточились и защелками камерами; вспышки, которые я давно привык не замечать, на этот раз создавали ощущение, что по мне палят из ружей.

Опершись на край сцены, я водил пальцами по малярной ленте, размечающей границы декораций. Несс подошла ко мне.

– Откуда они знают про «Гамлета»? – тихонько спросил я.

– Это не секрет.

– Кто им рассказал? Джонатан не мог…

– Это байка из тех, что рассказывают у костра, в училище обожают такие истории.

– И используют их в качестве мотивации для студентов?

– Не забывай, зачем мы здесь, ладно? – Несс одними глазами указала на фотографов.

Я встал в проходе, и лучи света окрасили мое лицо в фиолетовый и зеленый. Фотографам понравилось: я смотрел на Христа, несущего крест, будто бы не замечая метафоры.

Студенты приступили к репетиции заключительного действия «Чайки», но я едва слышал их, ошарашенный тем, как много им известно. Они думали, что меня насильно упекли в клинику, но что еще хуже – кто-то, возможно даже Джонатан, обсуждал с ними «Гамлета», рассказал, что я обратил случившееся в источник вдохновения.

Большинство персонажей покинули сцену, и долговязый Артур остался один. За кулисами что-то плеснуло, и появилась Линдси – мокрая до нитки, стучащая зубами от холода. Ее платье облепило тело, и стало видно, что ожог доходит аж до середины спины. Я опустил глаза на тонкий белый шрам поперек собственной ладони, напоминание о том самом шекспировском показе. До роли Медеи педагоги не воспринимали Райю всерьез. Возможно ли, что нападение на одногруппницу было попыткой доказать, что она способна на большее?

Линдси играла великолепно. Холод придал ей какой-то птичьей хрупкости, мгновенно вызывающей сочувствие. Рассказывая о тяготах жизни в Москве, она то и дело касалась ожога, и в какой-то момент я невольно придвинулся к сцене.

– Я теперь знаю, – говорила Линдси, – что в нашем деле – все равно, играем мы на сцене или пишем, – главное не слава, не блеск, не то, о чем я мечтала, а уменье терпеть.

В горле встал ком, и я ощутил прилив любви к училищу. Джонатан придал нам смелости, помог стать бесстрашными исследователями человеческой природы. Я перехватил взгляд Ванессы – она чувствовала то же самое.

– Когда я думаю о своем призвании, – продолжала Линдси, – то не боюсь жизни.

Она говорила с такой пронзительной искренностью, что происходящее напоминало магию.

– Вы нашли свою дорогу, – произнес Артур, и чары развеялись. Рядом с Линдси он был как разбавленный ликер. – А я все еще ношусь в хаосе грез и образов, не зная, для чего и кому это нужно. Я…

– Не верю, – перебил я.

Артур осекся, одарил меня кривой улыбкой. Я скинул куртку, закатал рукава рубашки и поднялся на сцену.

– Что будет после, Константин? Когда она уйдет.

– Я выйду из комнаты и застрелюсь.

– Почему ты застрелишься?

– Потому что я люблю Нину, а она уезжает.

Я помолчал, сглотнул ком в горле, когда он произнес это имя. Прокашлялся, взял себя в руки.

– Для тебя это достаточный повод, Артур? Ты бы убил себя из-за расставания с любимой?

– Может, потому что она любит другого? – предположил он.

– Кого любит Нина? – Я треснул ладонью по краю сцены, так что все вздрогнули. – Писателя. Человека, который добился всего, о чем мечтает Константин. Но хуже всего – он популярен, этот беллетрист, которому до смерти наскучило его ремесло, но которого обожают и мать Константина, и любовь всей его жизни. Мог бы пойти и застрелить соперника, а он вместо этого убивает себя. Почему? Потому что его бросили ради такого человека, и это говорит об одном: он не нужен миру. Миру не нужны его идеалы и оригинальность, миру нужна посредственность.

Студенты зачарованно впитывали каждое слово, и меня охватила тихая эйфория. Я сел на край сцены к ним лицом.

– Артур – фаворит вашего курса? – спросил я.

Джордж привстал со стула.

– Мы стараемся не…

– Еще какой, – сказала Малия.

Я поднялся на ноги, подошел к Артуру, стоявшему с правой стороны сцены.

– Агент уже есть? – спросил я.

– Многие интересуются.

– Линдси вчера встречалась с моим агентом, – сказал я. По Залу № 1 прокатился ропот. Линдси виновато улыбнулась. – Почему она выбрала Линдси, а не тебя?

– Предлагаю перерыв, – подал голос Джордж.

– Как думаешь, Артур?

– Не знаю.

– Нет, знаешь.

– Потому что она женщина.

– Смелей, мы не осудим.

Артур молчал, его глаза шарили по залу.

– Я… я не знаю.

– Может быть, из-за цвета кожи?

По залу прокатился дружный вздох, Несс бросила на меня свирепый взгляд.

– Э-э… нет, – сказал Артур.

Джордж прокашлялся, переплел пальцы и сложил руки на животе; он явно не оценил направление моей мысли, но не знал, как мне помешать.

– Константин считает, что Нина любит Тригорина исключительно потому, что тот знаменит, – продолжил я. – Как и ты считаешь, что Линдси будет проще пробиться, потому что индустрии нужны меньшинства, а привилегированные белые ребята больше никого не интересуют.

Артур выхватил из толпы взгляд Малии – та уклончиво улыбалась.

– Но это просто выдумка, которой ты себя утешаешь, Артур, потому что знаешь… – Я прошел к краю сцены, развернулся к нему, понизил голос до шепота: – В глубине души ты знаешь, что Линдси просто играет лучше. Что у нее есть дар, которого у тебя никогда не будет. Почему Константин застрелился? Потому что знает: Тригорин талантливый писатель, а он – так, середнячок. Это у вас общее. А теперь давайте заново.

Я спрыгнул со сцены. Артур выглядел так, словно ему вырвали позвоночник.

Они прогнали сцену заново. На этот раз Артур играл лучше, в нем чувствовалась неподдельная ненависть к себе. Минуты после ухода Линдси, последние мгновения до самоубийства, получились весьма трогательными. Пожалуй, надлом был слишком сильным, трещины в самообладании – столь явными, что временами смотреть было неприятно. Но он играл лучше.

Когда сцена подошла к концу, я захлопал как тюлень и объявил, что это было «невероятно». На щеки Артура вернулся румянец. Несс отпустила фотографов, а Эмбер принесла мне чаю.

– Что сказал Джонатан тем вечером в хижине? – спросила она.

– Чего?

– То, что ты сделал с парнем, напомнило мне последний день съемок «Человека из леса», когда Джонатан выгнал всех из хижины. – Эмбер смотрела на меня с прямотой, которой я раньше не замечал. – Он тоже назвал тебя посредственностью?

– Он стал играть гораздо лучше.

Эмбер хотела сказать что-то еще, но в последний момент сжала губы, улыбнулась и пошла проверять фотографов.

Я опустил глаза на шрам. Эмбер попала в точку, я чувствовал, как по жилам разливается что-то темное. Начал представлять, что ждет Артура в следующие несколько часов, несколько дней, месяцев. Он производил впечатление человека, который не боится критики, но как насчет тех моментов, когда он будет лежать в темноте наедине с собой? Под предлогом совместной работы, помогая нащупать общее с персонажем, я, номинант на «Оскар», сказал, что ему никогда не стать выдающимся актером. Сказал легко, словно дорогу к метро указывал.

Динамики на колоннах зашипели, и из них полились далекие голоса хора – «Реквием». Должно быть, мне чудилось. Свечи вдоль стен были не зажжены, но с них вдруг закапал воск. Я понял, что больше не могу здесь находиться, и попятился к выходу. Поднял глаза и увидел, что под балконом покачивается тело.

– Как ты мог?

Я крутанулся на месте. Слова прозвучали у меня за спиной. Голос был другой. Оно и понятно, откуда ему здесь взяться. Но кто тогда? Студенты не сводили с меня глаз. Что это было – упрек за жестокое препарирование их однокурсника? Несс, Джордж, даже фотографы – все смотрели, как я пялюсь на балкон. В тот момент все до единого знали, что я сделал.

Я бросился в коридор мимо встревоженной Эмбер, распахнул двери навстречу солнечному свету. С крыльца мне всюду мерещились призраки. Патрик и Виктор борются на траве. Нина, белая как мел после косяка Анны, тяжело дышит, привалившись к постаменту. Несс выходит из семейного авто за пару минут до начала занятия. Я помассировал лоб в надежде втереть в мозг хоть немного спокойствия.

Я заметил, что из-за колонны за мной, скручивая сигарету, наблюдает Артур, и, как по сигналу хлопушки, взял себя в руки.

– Сделаешь мне тоже? – спросил я.

Он протянул мне самокрутку и зажигалку, начал скручивать новую. Я закурил, чувствуя, что нарушаю правила, и после полугода хождения по струнке перед Ванессой этот акт неповиновения вызвал настоящее удовольствие.

– Во второй раз ты играл гораздо лучше, – сказал я, когда Артур зажег сигарету. Потом представил, как извиняюсь, но больше ничего не сказал, и мы продолжили курить молча.

– Как думаете, ваш агент подпишет контракт с Линдси? Она правда того стоит.

Он говорил не от чистого сердца. Такой далеко пойдет: там, где недостает таланта, возьмет нахрапистостью.

– Райя была хорошей актрисой? – спросил я.

Он прислонился к стене, сразу как-то съежившись.

– Чего это вы про Райю вспомнили?

– Мы слышали, что произошло между ней и Линдси. Ты с ней не виделся в последнее время?

Артур посмотрел на меня как на взведенный капкан.

– Это Линдси вам про меня что-то рассказывала?

– С чего бы?

– Мы с Райей на первом курсе вроде как встречались. Не серьезно, так. Мне пришлось это прекратить.

– Почему?

– Она была классная. Веселая, со всеми ладила, хотя ни с кем особо не сближалась. Но на втором курсе ее будто подменили.

– Потому что она играла Медею?

Артур поднял брови: видимо, не ожидал, что мне известны такие подробности.

– Прежде ей доставались только мелкие роли: горничные, служанки – на роль прислуги всегда берут кого-нибудь с региональным акцентом, – а тут вдруг мать, которая съела собственных детей. Ну, ее и переклинило. Перестала со мной разговаривать – вообще ни с кем не общалась, все свободное время торчала в репетиционной. Однажды у нас на глазах съела сырую телячью печенку, представляя, что это ее дети. Она много лет была веганкой, давилась жутко, но ела. Ужас просто.

Я представил, как зубы Райи впиваются во влажно поблескивающее мясо, и с трудом удержался от улыбки: изобретательности девочки можно было позавидовать.

– Кто ставил «Медею»?

– Джордж.

– Он ее поощрял?

– Наоборот, отговаривал. Во время одного упражнения она отхлестала себя ремнем.

– Что?

– Я серьезно. Из чувства вины или что-то вроде того. Джордж велел ей прекратить.

Я вспомнил распоротую бритвой ладонь, как много мне дала боль, испытанная на глазах у всего курса. Все самые сложные упражнения, которые я проделывал в Консерватории и за ее пределами, те, что позволяли проникнуть в самую суть персонажа, – тогда я считал, что дошел до них сам, но позже осознавал, что это была заслуга Джонатана. Однако Джонатан утверждает, что не был знаком с Райей.

– Кто-нибудь видел ее после отчисления?

Артур потер голову – то ли искренне переживал, то ли работал на публику.

– После случая с Линдси у нас было собрание с учителями и представителями университета. Без Райи, разумеется. Стоял вопрос об отчислении, и они хотели знать наше мнение.

– И каково было ваше мнение?

– Все согласились, что ее надо отчислить.

– Линдси говорила, что вы защищали Райю, беспокоились, что она может что-нибудь с собой сделать.

Артур удивленно вскинул бровь.

– Единственное, о чем беспокоилась Линдси, – какая роль ей достанется, и все остальные тоже. Сами понимаете. Меньше народу – меньше конкурентов.

– Но Райе вы сказали, что выступили в ее поддержку?

– Ну да. Естественно, она знала, что это не так, она и сама поступила бы так же.

Я сжал кулаки. Несмотря на пережитое унижение, его сияющий доспех самодовольства ни капли не потускнел.

– А Джонатан? Он что-нибудь говорил на собрании?

Артур склонил голову набок; что-то в его взгляде меня насторожило.

– Его там не было.

Он полез в кисет за табаком, начал скручивать новую сигарету. Мне нужно было выяснить, что ему известно о «Гамлете», что знают остальные. Если Райя действительно нездорова и обижена на нас с Джонатаном настолько, чтобы строчить порочащие комментарии, если она каким-то образом узнала, что мы сделали накануне премьеры «Гамлета», и намерена рассказать об этом миру, с «Оскаром» и карьерой можно попрощаться. Мне нужно было знать, но этот парень оказался хитрее, чем можно было предположить с виду, и не по годам циничен. Спрашивать в лоб было нельзя.

– Как думаешь, с Райей все нормально?

У Артура округлились глаза, словно вероятность того, что может быть иначе, не приходила ему в голову.

– Вы же с ней вроде встречались?

– Что?

– Она говорила, что встречалась с вами. После сессии вопросов и ответов на кинофестивале. Мы тогда решили, что она врет, но если… – Он наставил на меня палец с многозначительным видом. – Вы поэтому интересуетесь?

– Я никогда ее не встречал, – сказал я громче, чем хотелось бы. – Когда это было?

– На первом курсе, два года назад. После выхода «Американского гнева», кажется.

Я действительно был на Лондонском кинофестивале после съемок «Американского гнева». Это был умный фильм, и мы надеялись, что эта роль станет моим Аттикусом Финчем[11], но критики сочли картину выше популярных кинопремий. Я всегда старался думать о зрителях, но со временем возненавидел то, как меняется кинематограф под влиянием их вкусов, и был невысокого мнения о киноманах. После выступления я, скорее всего, постарался как можно скорее покинуть здание Британского института кино и укрыться в отеле. Если в тот момент меня перехватил кто-то из фанатов, я вполне мог повести себя некорректно.

– И что она рассказывала о нашей встрече?

Ухмыляясь, Артур отвел взгляд.

– Вот ты где!

Ко мне подскочила Несс. Эмбер следовала за ней по пятам, волоча за собой чемоданчик для ручной клади.

– Я уж думала, ты решил поступать заново. – Она перевела взгляд с меня на Артура и с подозрением принюхалась. – Британская академия ждет.