В первый день репетиций «Гамлета» я вошел в Зал № 1 после обеда и обнаружил, что остальная труппа вовсю разогревается под руководством Патрика. С распределения ролей прошла неделя. За эту неделю гордость от осознания возложенной на меня задачи бесследно растворилась в паранойе. Казалось, все разговоры в училище были обо мне: что я не потяну эту роль, что все это какая-то проверка, которую Джонатан устроил Патрику. Я проверял доску объявлений по несколько раз в день, ожидая увидеть обновленный список – почти надеясь увидеть его и вздохнуть спокойно. «Гамлет» – величайшее испытание для актера. За все время в Консерватории у меня не было ни одного по-настоящему выдающегося выступления – ни спектакля на втором курсе, ни безупречно исполненного этюда, – которое давало бы основания полагать, что я справлюсь.

В наших с Ниной отношениях тоже произошел перелом. Еще недавно мы вместе бежали по радуге навстречу мириадам возможностей, но теперь над нами нависла какая-то тяжесть. Наши тайные беседы, тот маленький мир, что мы начали себе воображать, вытеснила одна тема – «Гамлет». Ни о чем другом Нина говорить не могла.

– Как думаешь, это был монолог из «Шлюхи»? – спросила она, когда мы шли от станции домой в неловкой отстраненности, не решаясь, как прежде, взяться за руки. – Ты мне его не показывал, наверное, это было невероятно сильно.

– Я не знаю.

– Потому что тот случай с бритвой… Если это твоя награда, ты подаешь другим сомнительный пример.

Я пожал плечами.

– Прости, я не в том смысле, что… Это потрясающе.

Первые несколько дней она вела себя так постоянно. Мы оба не понимали, как я получил роль, но, даже зная, что своими словами делает только хуже, Нина не могла удержаться и пыталась найти в случившемся логику. Подобные разговоры, попытки понять, почему роль отдали тому или иному человеку, а не нам, составляли огромную часть нашей дружбы. Только теперь на месте избранного был я, и мне отчаянно хотелось сменить тему. Я включал музыку и глупые фильмы, притягивал ее к себе и целовал, обнимал, прижимая ее голову так, чтобы она не могла снова и снова повторять, как это потрясающе и как она мною гордится. Я хотел, чтобы все стало как прежде, потому что чувствовал, что меня вытащили из трясины наобум, оставив Нину с ее незначительной ролью барахтаться в одиночестве.

На следующий день после распределения Патрик счел необходимым высказаться. Я старался не попадаться ему на глаза, но он увидел меня по дороге на автобусную остановку с веранды «Трех углов», где пил пиво с пожилым мужчиной в дорогом костюме.

– Рад за тебя безумно, братишка, – сказал он, прислонившись к окну паба. – Очень сложная роль. Я бы, наверное, трясся от ужаса, но знай, что мы все тебя поддерживаем. Я сейчас занят, но, может, посидим на выходных? Угощу тебя пивом.

Всю дорогу в автобусе я радовался, что Патрик, в отличие от меня самого, не считает меня узурпатором, который увел трон у законного короля. Знай я, что человек, с которым он сидел, – тот самый Аласдер, отец Ванессы и глава собственного театрального агентства, я бы сообразил, что это была демонстрация статуса, и не так сильно удивился бы, что он забыл упомянуть о разогреве, который планировал организовать в первый день репетиций.

Строить из себя принцессу не хотелось, так что я скинул сумку и упал на пол, чтобы присоединиться к отжиманиям, но в ту же секунду Патрик вскочил и перешел к длинной скороговорке, которую подхватили остальные. Я наблюдал за его губами и языком, движущимися с роботической скоростью, и пытался не отставать. Не дождавшись, пока я договорю, он начал следующую скороговорку, размахивая руками – дескать, не тормозите. При виде веселых улыбок и разгоряченных тел однокурсников мой ужас начал ослабевать, и впервые с распределения ролей я почувствовал предвкушение.

Без одной минуты девять Патрик закончил разогрев, и, сгрудившись в кучу, мы уставились на дверь в ожидании Джонатана. Он никогда не ставил с нами спектакли, но, судя по его занятиям, работа предстояла непростая. Ровно в девять двери зала распахнулись и вошел Джонатан, прижимая к груди обтянутый крокодиловой кожей блокнот, после чего произошло удивительное. Он раскинул руки и улыбнулся.

– Это пьеса, – начал он, когда за его спиной закрылись двери, – охренительного масштаба.

Я услышал, как кто-то втянул воздух сквозь зубы: при нас он сквернословил впервые.

– Серьезный, сложный материал, для укрощения которого и разрабатывалась методология Инграма. Вы либо целиком посвящаете себя подготовке, либо рискуете запороть спектакль, что, уверен, вы со мной согласитесь, было бы смертным грехом. Давайте почитаем.

Он энергично взмахнул руками, приглашая всех к столу, и толпа пришла в движение. Джонатан поманил меня к себе.

– Как дела, Гамлет?

– Хорошо, – ответил я, внутренне трепеща оттого, что он окрестил меня этим священным именем.

– Это процесс. И процесс долгий. В реальной жизни у тебя не будет четырнадцати недель. Никто не ожидает от тебя результата с первого дня. Я помогу тебе добиться полного погружения, но только в том случае, если ты сам захочешь нырнуть на глубину. Ты готов к этому?

– Конечно.

Он на секунду зажмурился и махнул на стол, вокруг которого уже собрались остальные. Нам предстояла первая совместная читка.

Когда все расселись, Джонатан напомнил, что мы «читаем, а не играем», и мы начали. Хотя на первых строках меня потряхивало от волнения, я справлялся неплохо. Кое-где спотыкался на непривычном ритме, но текст произносил уверенно и легко. На «плотном сгустке мяса» – монологе, который, предположительно, и принес мне роль, – я представил стекающую по руке кровь. Нина украдкой мне улыбнулась, и от осознания, что она все еще рядом и поддерживает меня, во мне появилась надежда, что, возможно, Гамлет мне все-таки по плечу.

Пока мы читали, Джонатан бесстрастно разглядывал то потолок, то стоящий на столе макет сцены с декорациями и миниатюрными оловянными человечками. На эпизоде с актерами мы с Джеймсом оторвались по полной, перебрасываясь репликами, как фехтовальными выпадами. Заметив, как прикрытые веки Джонатана дрогнули, я понадеялся, что для него наш диалог звучит так же, как для меня; что, возможно, он даже получает удовольствие. Наконец я добрался до монолога, которым завершается сцена. Джонатан начал постукивать тупым концом авторучки по странице блокнота.

На середине речи стук затих.

– С начала, – сказал Джонатан.

Все затаили дыхание.

– Прошу прощения?

– Заново. С начала монолога.

Он открыл глаза, и его лоб сложился в четыре мясистые складки.

Я откашлялся.

– О, что за дрянь я, что за жалкий раб! Не стыдно ли, что этот вот актер в воображенье…

– Нет.

Джонатан потер виски. Стукнул пять раз по блокноту. Тишина разлилась по залу, как нефтяное пятно. Я покраснел и, затаив дыхание, ждал продолжения.

– Заново.

Я беспомощно глянул на Нину, не понимая, где допустил ошибку. Ванесса смотрела в окно и грызла карандаш. Патрик широко потянулся, поигрывая мускулами.

Я начал заново, но на пятой или шестой строке Джонатан снова меня прервал.

– Встанешь?

– Простите, что?

– Попробуй встать.

Я встал. Температура в зале приближалась к тысяче градусов. Нина вцепилась пальцами в кромку стола, готовая вскочить, словно наблюдала за слепцом, который бредет один по краю пропасти.

– Не торопись, – сказал Джонатан.

Я начал читать медленнее, делая паузу на каждом знаке препинания, произнося слова на разные лады в попытке нащупать верную интонацию.

Джонатан засмеялся. Я осекся.

– Размер, Гамлет?

– Что?

– Ритм, – выплюнул он с ледяной улыбкой.

– Мне начать заново?

– Будь добр.

Я начал читать с начала страницы.

Через две строки он снова меня остановил.

– Хлопай.

– Что?

– Пятистопный ямб, – произнес он так дружелюбно, что мне стало страшно. – Пять слогов. Короткий слог, долгий слог.

Я представил у себя на голове шутовской колпак.

– Хлопай.

У меня пересохло в горле. Я сглотнул и начал заново, хлопая в такт.

– Без слов. Просто хлопай.

Воздух стал вязким от моего унижения. Я начал хлопать, отсчитывая слоги. Джонатан поднялся из-за стола. Я тут же сбился, потерял ритм. Нина начала постукивать по столу ладонью, одобрительно кивая. Ванесса, встревоженно подняв брови, смотрела на меня.

Джонатан перевернул модель сцены вверх тормашками, и оловянные фигурки разлетелись по сдвинутым подковой столам.

– Продолжай, – сказал он и начал стучать по столу, подбивая остальных делать то же самое. Не сводя с меня взгляда, он смотрел, как я беспомощно барахтаюсь, почти задыхаюсь, не поспевая за его ритмом.

Что-то кольнуло меня в грудь. Он начал швыряться в меня фигурками. По одной на каждый ударный слог, одну за другой. Однокурсники перестали хлопать и застыли на местах. Джонатан кружил вокруг меня и кидался фигурками, пока я пытался считать, одна попала мне в шею, другая чиркнула по щеке.

– Ди-дам, ди-дам, ди-дам, ди-дам, ди-дам! – кричал он у меня за спиной. Должно быть, фигурки закончились, потому что кидаться он перестал, но я продолжал хлопать, как одержимая заводная обезьянка.

– Речь, – рубанул он, словно отдавал приказ наемному убийце.

– О, что за дрянь я, что за жалкий раб, – начал я, чувствуя, как рассыпается фраза.

На четвертой строке Джонатан, приблизив лицо вплотную, начал говорить одновременно со мной:

– О, сто за дьянь я, сто за залкий ряб! Кос-с-ска съела, хфост облез! Бла-бла-бла-бла-бла-бла-бла!

Я замолчал. Он тоже, и эхо его издевательской пародии на мой акцент повисло под сводами нефа. Воздух пульсировал адреналином, хотя никто не двигался. Я из последних сил пытался сдержаться, но из глаз все равно полились слезы.

– Слезы, – произнес Джонатан своим обычным звучным голосом. – Гамлет не плачет. Гамлет не устраивает показуху с бритвами. Нам не нужны от Гамлета дешевые спецэффекты. Мы любим его за ум. Ум! Ты даже не понимаешь, что он говорит. Я к тебе обращаюсь.

– Я понимаю, – выдохнул я.

Его дыхание щекотало мне затылок.

– Хочешь сказать, я ошибаюсь?

– Нет.

– Ты ученый-шекспировед?

– Нет.

Он отошел от меня. Мое тело дернулось в безотчетном желании покинуть зал.

– Хочешь уйти?

– Нет.

– Можешь уйти. Пожалуйста. Катись отсюда.

Каждая клеточка в моем теле рвалась прочь, но я не двигался с места. Нина смотрела на меня испуганно, одними глазами умоляя сесть, и я сел.

– Продолжим, – сказал Джонатан.

Стуча каблуками по каменным плитам, он прошел к сцене, установленной на месте алтаря, сел на край и оставшуюся часть читки слушал лежа на спине, прикрыв локтем лицо.

– Паб? – произнес Патрик, едва за Джонатаном закрылась дверь, и мои одногруппники с готовностью заскрипели стульями.

Когда все ушли, я принялся собирать разбросанные фигурки и расставлять их по картонному макету. Ко мне подошла Нина.

– Все нормально, – сказал я.

Она присела рядом, быстро собрала оставшиеся фигурки и ссыпала их в коробку с моделью.

– Все. Теперь пошли в паб.

– Я лучше…

– Лучше что? Подождешь, когда он вернется и швырнет в тебя еще чем-нибудь?

Я помотал головой, хотя, ясное дело, собирался задержаться именно поэтому.

– Как думаешь, может, стоит об этом рассказать? Той же Агги или…

– Нет, – перебил я с неожиданной для себя резкостью. – Я сам виноват. – Я схватил ее за руку. – Накосячил с ритмом.

Она отвернулась, накрыла мою ладонь своей. Последние лучи солнца струились сквозь витражные окна, рисуя вокруг Нины радугу. Джонатан был прав, и Нина это понимала.

– Иди одна, – сказал я. – У меня все равно нет настроения веселиться.

Она поцеловала меня в шею, кивнула и отстранилась. Это был самый нежный жест с ее стороны с тех пор, как меня сделали Гамлетом. Как и все, она не могла сдержать зависти к моему неожиданному повышению, но после сегодняшней демонстрации ни у кого не осталось иллюзий, что значит играть главную роль в спектакле Джонатана.

После ее ухода я составил столы и стулья у дальней стены, водрузил макет на край сцены и стал ждать, когда Джонатан за ним вернется. Я разглядывал витраж над сценой, изображающий Иисуса с крестом на плечах, когда дверь открылась. Я крутанулся на месте, ожидая увидеть Джонатана, но это была Ванесса. Она замялась на пороге, подумывая уйти, но все-таки проскользнула внутрь.

– Знаешь, когда в Консерватории в последний раз ставили «Гамлета», Адам?

– Когда?

– Никогда. В Консерватории никогда не ставили «Гамлета».

– Это должно меня утешить?

Она подошла ближе; хотя мы были одного роста, благодаря осанке Ванесса всегда казалась гораздо выше меня. Волосы были заколоты в узел, обнажая длинную шею и острые ключицы. Красота Ванессы так надежно скрывалась за внушаемой ею робостью, что про нее немудрено было забыть.

– Никто не понимает почему – серьезно, все в полном недоумении, – но для Джонатана ты Гамлет. Не знаю, станет ли тебе от этого легче.

Она подошла к столу, закрыла и взяла в руки мой экземпляр «Гамлета».

– Я слышала, что он сказал тебе вначале: это процесс. Сегодня был только первый день.

Несс вручила мне текст и, на прощание вскинув бровь, ушла – наверное, ее уже ждал водитель. Я провожал ее взглядом, пока она не скрылась за тяжелыми двустворчатыми дверями, и гадал, зачем она вообще возвращалась в зал. Прежде она никогда не снисходила до личного общения; я было предположил, что она что-то забыла, но, осмотревшись, не увидел ни пальто, ни сумки, которую она могла не заметить. Похоже, она вернулась ради меня.

В глаз ударил луч света. Я поднял голову на Иисуса, смотрящего вглубь зала, на кровь и пот, заливающие его чело, и вдруг понял, что имела в виду Несс. Джонатан вовсе не вспылил. Это был призыв под знамена.

Прижимая к груди текст, я покинул Церковь через пожарный выход, чтобы не столкнуться с однокурсниками, и направился прямиком в библиотеку Камден-Тауна, где попросил толковый словарь. Мне выдали трехтомник и показали место в читальном зале среди пожилых джентльменов, погруженных в чтение газет, и студентов, глядящих в пустоту. Открыв текст, я начал проверять значение каждого слова и переписывать простым языком целые фразы, не ограничиваясь своими репликами. Дело двигалось медленно; порез еще не зажил, к тому же Джонатан оказался прав: я действительно не понимал огромную часть текста.

Незадолго до закрытия библиотеки, зная, что взять словарь домой мне не разрешат, я протолкнул книги в маленькое окошко туалета на первом этаже и побежал вокруг здания, чтобы забрать их с другой стороны. Добравшись до места, я обнаружил, что какой-то бомж уже присвоил томик с J по R; пришлось заплатить ему фунт, чтобы он согласился с ним расстаться.

Дома оказалось, что Нина еще не вернулась из паба, поэтому я увильнул от приготовленного Лив ужина и поднялся к себе, чтобы закончить работать над пьесой. Примерно в полночь, когда я корпел над последним актом, чувствуя, как плавятся мозги, Нина ввалилась в мансарду и повисла у меня на шее. Заметив стопку книг и листы исписанной бумаги, разбросанные вокруг стола, она начала смеяться.

– Как же я тебя люблю, ты все так буквально воспринимаешь, – пролепетала она, слегка покачиваясь.

По-моему, она даже не поняла, что сказала, но от этих трех слов у меня защекотало в животе. Нина встала в позу, выставила вперед руку и попыталась изобразить соблазнительный взгляд. Я поднялся и поцеловал ее. От нее пахло весельем, сигаретами и красным вином. Мы переместились к кровати, Нина плюхнулась в постель, натянула одеяло и подвинулась, освобождая местечко для меня.

– Я еще не закончил, – сказал я, стоя над ней.

Брови Нины поползли наверх.

– Я на пятом акте. – Я включил магнитофон, принес стакан воды и снова поцеловал Нину, постаравшись вложить в этот поцелуй больше нежности, хотя головой все еще был в Эльсиноре. – Дай мне полчаса.

Она закатила глаза и начала укладываться поудобнее. Я вернулся к работе; не прошло и десяти минут, как Нина вырубилась. Я выключил свет, достал фонарик и до двух часов ночи делал заметки, слушая ее посапывание. Нина заняла всю кровать, и, чтобы ее не будить, я лег на полу, продолжая выстукивать ритм по ножке ближайшего стула – ритм, который мои пальцы выстукивали с тех пор, как я вышел из Церкви.

Следующие несколько дней я продолжал сражаться с текстом, а Нина взялась мне помогать. Она начитывала мои реплики на отцовский диктофон, голосом подчеркивая ритм, а я слушал запись в транспорте, во время смен в итальянском ресторане, куда устроился мыть кастрюли, и даже во сне. Нина сопровождала меня на пробежках в парке, где я пытался развить выносливость. Правда, скоро я начал выходить один после наступления темноты, потому что хотел бежать быстрее и дальше, чем ей хватало сил. Лив одолжила мне брелок с сигнализацией: в Бекслихите в те годы было куда опаснее, чем теперь. Горстки обкуренных подростков и завсегдатаев пабов, по жилам которых струился чистый спирт, подстегивали бежать еще дальше, прочь от чистеньких двухэтажных домиков навстречу галогеновой ярости городских улиц.

Наш педагог по сценической речи, Лизия Абеляр, составила по моей просьбе сорокапятиминутный комплекс упражнений для улучшения дикции, которые следовало выполнять раз в день. Я занимался четыре раза в день. Губы постоянно болели, корень языка зудел так, что, казалось, того и гляди отвалится, но скоро я почувствовал от упражнений реальную пользу. Речь стала более четкой и внятной, язык стучал по зубам и нёбу, как стенограф.

Нина тем временем готовилась заново выступить перед Джонатаном с переделанным этюдом, посвященным эмоциональной памяти. Я сидел на кухне, когда услышал, как она ругается с матерью – впервые за все время, что я жил у них.

– Все, кроме меня, через что-то прошли. У Адама – мама, Джеймс – гей, до Анны домогались в кинотеатре. Даже Ванесса, золотая девочка нашего курса, – даже у нее отец постоянно изменяет матери.

– Я не совсем понимаю, к чему это все, – ответила Лив.

– Вы с папой растили меня в тепличных условиях.

– Мы просто старались тебя защитить.

– Ты до двенадцати лет водила меня через дорогу за руку!

– А должна была толкать под колеса?

– Я играю Гильденстерна, мам. Даже не Розенкранца.

– А это плохо?

– На занятиях меня постоянно просят копнуть глубже. Я копаю – а там ничего нет.

Неприкрытое негодование в голосе обычно неунывающей Нины стало для меня сюрпризом. Вечером я пришел в ее комнату в надежде помочь Нине найти решение.

– Я работаю больше всех в группе, – сказала она. – На втором курсе мы разбирали пятнадцать разных пьес, и каждый раз я знала свои реплики наизусть к первому дню. Я научилась изображать любой акцент, прочла весь список литературы, обрезала волосы для «Марата/Сада». Черт, да я неделю вместо нормальной стирки возила бруском мыла по стиральной доске ради «Дяди Вани»!

– У меня до сих пор футболка дырявая.

– Они говорят, что хотят разобрать нас по кусочкам и собрать заново. Мне кажется, что меня вскрыли, а внутри – сахарная вата. Гребаные детские фантазии.

Раньше я мог ей посочувствовать, но теперь, с моей новой сложной ролью, с этой грандиозной задачей, оказался совсем на другом уровне.

– Бывает, что актеров замечают и на вторых ролях. – Что бы я ни сказал, получалось снисходительно. – Кими Аллендейл играла хор в «Антигоне», когда подписала контракт с «Ай-джей-эм».

– У Кими Аллендейл гигантские сиськи!

– Тогда забудь про индустрию. Если дашь Джонатану то, чего больше всего боишься, покажешь ему себя настоящую, то вырастешь как актриса.

Прошла неделя. Мы собрались в студии; до занятия, на котором Нине предстояло выступить, оставалось несколько минут, но с самого утра ее никто не видел. Накануне за ужином она была сама не своя, а когда я заглянул к ней утром, чтобы вместе поехать на учебу, в комнате было пусто. Я уже начал подозревать, что она сбежала из дома, решила пропасть с радаров совсем, только бы избежать встречи с Джонатаном, но за минуту до начала занятия Нина в отцовском халате вошла в студию.

– Ты чего творишь, Ни? – зашептал я, когда она села передо мной, справа от стола Джонатана. В Консерватории халат означал одно: она планирует раздеться. – Тебе необязательно…

– А я думаю, что обязательно, – ответила она.

Лицо у нее было испуганное, зрачки расширены. Она стиснула мою ладонь, слабо улыбнулась и снова уставилась перед собой. Ровно в девять Джонатан вошел в студию, сел за стол и указал на пустое пространство.

Я смотрел с замирающим сердцем, как Нина идет в угол студии. Она даже летом не носила открытой одежды. Народ вокруг зашевелился, чтобы лучше видеть. Патрик шепнул Виктору и Бену: «Да успокойтесь вы». Я ревновал, когда Нина целовалась с Обаном во время одного из упражнений в прошлом году, но теперь мы встречались, а я даже не видел ее без одежды. Хотелось врубить пожарную сигнализацию, нацепить всем повязки на глаза, как-то помешать происходящему.

Повернувшись к нам спиной, Нина скинула халат. В студии было тепло, но ее плечи мигом покрылись мурашками. Все затаили дыхание, но она не спешила поворачиваться. Тело у нее было стройное, подтянутое, с тренированными мышцами. Первокурсницей Нина была крупнее некоторых девушек, но после занятий с Вардой детская округлость ушла. Джонатан поднял глаза – знак, что можно начинать; казалось, вид стоящей перед ним обнаженной девушки оставил его совершенно равнодушным.

Нина повернулась и начала изображать, как моется в душе. Я видел ее в белье только однажды, когда она чистила зубы и не заперла дверь ванной, а теперь она стояла перед всем классом голая, намыливая грудь и живот под воображаемой струей воды. Ее запястья были напряжены, глаза блестели так, что мне хотелось сорваться с места и прикрыть Нину от чужих взглядов, как от летящих камней. Нина изобразила, как мальчик, которого она отвергла, спрятал ее полотенце и одежду в школьной душевой. Видно было, как она порывается прикрыться руками, но останавливает себя, хотя в реальности именно так бы и поступила. Она демонстрировала Джонатану свою готовность, мужество, обнажилась полностью, смыв весь «лоск», в котором ее вечно обвиняли. Смотреть на это было мучительно.

Наконец она подняла халат и, отвернувшись к стене, оделась. Только теперь я заметил, что все это время почти не дышал, и не сразу понял, хорошо ее приняли или нет. Кто-то поставил стул, и она села перед Джонатаном. Он втянул воздух носом. Я уж было решил, что он снова докопается до ее выбора, очередного детского страха, но он удовлетворенно вздохнул, и в его глазах мелькнуло нечто вроде приятного удивления.

– Какую эмоцию ты нам показывала, Нина? – спросил он.

– Стыд, – ответила она растерянно, словно ожидала, что ее втопчут в грязь, а когда этого не случилось, впала в еще больший ужас.

– М-м, – протянул он, отмечая что-то в блокноте. – Нет воспоминаний сильнее, чем те, что отмечены стыдом. Как ты себя чувствуешь?

– Ужасно.

Джонатан свесил голову набок, но ничего не сказал.

– В смысле я чувствовала себя такой уязвимой… Это был кошмар. Но зато теперь я знаю, каково это.

Он медленно кивнул. Деревянные ставни на окнах задребезжали от порыва ветра.

– Отбросить уловки собственного «я» и родиться заново, – произнес он. – Это работа настоящего актера.

Он поджал губы и сел. Нина вернулась на место. Я трепетал от радости. Мало кто удостаивался от Джонатана подобной реакции, и она, наверное, чувствовала себя благословленной высшими силами.

– Это было охренительно, – прошептал Патрик, сжав ей плечо.

– Актерский состав нашего спектакля, – пронесся над болтовней голос Джонатана, – еще может измениться. Положение фигур на доске не определено. – Он повернулся, бросил взгляд на Нину. – Кто следующий? Ах да, Анна К., – сказал он скучающим тоном.

Это не было случайностью. Анна играла Офелию. Он дарил Нине лучик надежды. Я сжал ее локоть. Она повернулась ко мне и едва заметно пожала плечами, глядя на меня пустыми глазами.

– Нам нужен план, – сказал я, когда занятия закончились и я отыскал Нину за колоннами у входа, где она курила одна.

– Что?

– Можно подготовить диалог для Агги. Взять какую-нибудь совместную сцену Гамлета и Офелии, позвать Джонатана…

– А, ты об этом.

С момента своего выступления она не проронила ни слова, а взгляд был как у человека, побывавшего в аварии.

– Джонатану понравилось. Он упомянул распределение – сразу после твоего этюда. Офелия – то, что нужно, сама подумай: ты и я, вместе на сцене. Настоящая динамика. В смысле ты меня втопчешь в грязь. Так что, как будем действовать?

Она закусила губу. Я попытался взять ее за руку, но она увернулась.

– Но почему?

– Что?

– Почему ему понравилось?

– Ты была так решительно настроена.

– Настроена раздеться? Какое отношение это имеет к актерской игре?

– Это доказывает, что ты способна на все ради роли.

Взгляд Нины скользнул мимо меня на деревья, ссорящиеся на ветру.

– Ты мной гордишься, – сказала она.

Не вопрос – осознание.

Я улыбнулся, пожал плечами. Думаю, я и правда гордился.

– Твоя девушка, или кто я тебе, раздевается на глазах у твоих друзей – а ты гордишься?

– Просто… Ты сделала это, нырнула на глубину. Конечно, мне не понравилось, это было чудовищно.

– Спасибо на добром слове.

– Я не… Ты была такая красивая, Ни. Такая хрупкая.

Она повернулась ко мне, уязвленная.

– Я не хочу быть хрупкой.

– Офелия хрупкая.

Она затушила сигарету о колонну, взъерошила кудри, так что они упали на глаза.

– Пора возвращаться, – сказала она и, не дожидаясь меня, ушла.

Это было в начале декабря, и с приближением рождественских каникул репетициям «Гамлета» уделялось все больше времени. Я выучил текст, да и Джонатан, похоже, остался доволен моей работой над техникой, потому что к дикции больше не цеплялся, но все еще относился ко мне как к самому нелюбимому из своих детей. Всякий раз, перебивая нас во время репетиции, он делал это из-за меня, критикуя за легковесность, сомневаясь в наполненности слов. Иногда я словно покидал собственное тело и наблюдал со стороны, пока он препарировал мою игру, как лягушку. Он действовал жестоко, но я был Гамлетом, «звездой», как начали называть меня Пацаны, и жестокость была необходима.

Это чувство вызывало болезненное привыкание. Ночами я не давал Нине спать, просил порепетировать со мной сцены. Поначалу это напоминало первое лето, которое мы провели вместе, когда она помогала мне влиться в учебный процесс, но шли недели, и между нами росло напряжение.

– Хорошо, – сказала она как-то вечером, когда я добрался до конца монолога из первой сцены с призраком.

– «Хорошо»? Толку мне с этого «хорошо»? – вскипел я.

Было около одиннадцати, и весь последний час Нина демонстративно позевывала.

Она опустила глаза на текст и вздохнула.

– Нужно больше разгона? – спросил я.

– Да нет. Ты двигаешься в правильном направлении.

– Если я только «двигаюсь в правильном направлении», значит, я что-то делаю не так.

– Я хотела сказать, что ты нащупал правильные эмоции, а остальное – дело практики…

– Я только что узнал, что мой дядя прикончил моего отца, но я не чувствую гнева. Ничего не кипит.

– Ты еще не до конца это осознал. Мне нравится твой выбор.

– Но я чувствую, что это неправильно. Беззубо. Я чуть не хнычу, – процедил я, впившись пальцами в кожу на животе. Поднялся, чувствуя такое раздражение, что хотелось отшвырнуть стул. – Не надо меня утешать. Если получается говно, так и скажи.

– Я больше не хочу этим заниматься.

– Ты обещала, что поможешь.

– Я пытаюсь.

– Как? Ложью?

– Я не лгу.

Она подошла, положила руки мне на плечи. Я почувствовал, как дыхание в груди замедляется.

– Я твоя главная поклонница. Я не могу поливать тебя грязью без причины, даже если ты считаешь, что именно это тебе и нужно. Мы же не хотели впускать Церковь в наши отношения, помнишь?

Я обнял ее. Она была права.

– Внимай мне! – прогремела она грозным «призрачным» голосом, который еще пару недель назад вызывал у нас истерический хохот, и для пущего эффекта накинула на голову покрывало.

– Внимай мне!

Она наступила на край покрывала и споткнулась. Я поймал ее, и мы рассмеялись.

Несколько дней спустя, когда я работал над монологами, в класс заглянула Несс; на ней был эффектный спортивный купальник вроде тех, что носят на Неделях моды в Милане.

– Нина сказала, что ты хочешь с кем-нибудь порепетировать.

– Ну… да.

У нее затрепетали ноздри, в глазах мелькнуло веселье.

– Что, голубки, поссорились?

Я покраснел, но смолчал. Если она и не знала, что мы с Ниной встречаемся, то по моей реакции точно догадалась.

Несс улыбнулась, отряхнула плечо от пыли с двери, на которую опиралась.

– Могу забронировать зал на то время, когда у нас нет репетиций.

– А у тебя есть время, чтобы мне помогать?

– Я ведь тоже участвую. Нам обоим будет полезно.

И так в свободное от репетиций время мы начали работать над текстом вместе. Сперва – над напряженными сценами между Гертрудой и Гамлетом, матерью и сыном, но после она взялась прорабатывать со мной весь спектакль. Ванесса великолепно чувствовала текст и понимала, чего не хватает моей игре, и уже тогда ее не приходилось просить быть со мной пожестче.

Но даже с ее помощью мне никак не удавалось ухватить суть кризиса, через который проходил Гамлет: я то впадал в оцепенение, то переигрывал в попытке добиться от Джонатана хоть намека на одобрение. Как-то раз после очередной репетиции, когда мы остались в Зале № 1 вдвоем, я спросил его, безумен ли Гамлет.

– Он разбит горем, – сказал мне Джонатан.

В тот вечер я оставил окно нараспашку, выключил обогреватель и лег спать без одеяла. К утру окоченел настолько, что не воспринимал ничего, кроме холода. Завтракать не стал – сделал вид, что забыл. Нина принесла мне бутербродов, от которых я тайком избавился. Через неделю таких упражнений слово «разбитый» идеально описывало мое состояние. Я работал над монологами с Джонатаном в Зале № 1 и никак не мог согреться, вместо костей в меня словно вставили железные прутья. Я шатался, двигаясь по сцене, и цедил реплики сквозь отбивающие чечетку зубы. Но в тот самый момент, когда я объявил, что «утратил всю свою веселость», мое отчаяние взметнулось под сводчатый потолок, и я увидел, как у Джонатана блеснули глаза.

Когда я закончил, он подозвал меня к себе.

– Ты работаешь извне вовнутрь, – сказал он. – Это производит определенный эффект, но Гамлет должен идти в том числе и изнутри. Смерть отца изменила каждую клетку его тела. Любой проблеск надежды, любой свет, любая радость оскорбляет его чувства. Превращается в пустышку, развлечение для тех, кто никогда не знал боли, подобной той, что испытываешь ты.

Он подошел к макету сцены, огладил оловянные фигурки. Утром того дня мы с Ниной, хихикая, сидели на диване и, кажется, боролись на пальцах, когда я заметил, что Джонатан в своем мешковатом пальто стоит в дверях и смотрит на нас. Мы покраснели и отпрянули друг от друга, как подростки, которых застукали строгие родители.

– Возможно, тебе хочется быть счастливым, – произнес Джонатан. Пылинки кружились вокруг него в разноцветных лучах света, проходящего через витражи. – Но Гамлет не может быть счастлив.

Через два дня после этого разговора семестр закончился, и мы всей группой отправились на рождественскую ярмарку в Риджентс-парке. Ванесса скупила в магазине карнавальных костюмов все фижмы и гофрированные воротники, а Джеймс позаботился о гриме, так что мы слонялись вокруг дребезжащего колеса обозрения, как призраки Яковианской эпохи, сбежавшие из крипты под церковью Святого Марка. Обеспеченные лондонцы средних лет и семьи с детишками косились на нас, как на буйных прокаженных, еще больше распаляя бунтарский дух, который заставлял нас иронично отжигать под «Спайс Герлз», «Ист 17» и прочую рождественскую попсу. С появлением Патрика и Пацанов простое распитие алкоголя превратилось в чемпионат. Мы осушали на скорость банки «Даймонд Уайта», поливая пеной пошитые вручную колеты, скандировали лозунги и играли в игры, о которых я, не посвященный в туманные обряды выпускников частных школ, слышал впервые. Нина быстро втянулась, а за ней и я. В ней пробудился какой-то озорной дух: она сорвала с Джеймса шляпу и забросила ее на столбик вместо обруча, взобралась на спиральную горку по стенке, стащила из бара сотню зонтиков для коктейлей и украсила ими волосы себе и мне. Мы не целовались и не висли друг у друга на шее, но сейчас я думаю, что любой, кто обратил бы на нас внимание в тот вечер, сразу понял бы, что мы вместе.

В воздухе пахло кострами, в пьяных глазах блестели разноцветные огни, и я чувствовал, как напряжение от репетиций, истощение от постоянных попыток угодить Джонатану растворяются в морозном вечернем воздухе. Мы знали, что в весеннем семестре занятий больше не будет: все учебное время отводилось репетициям. Для нашей группы этот вечер стал чем-то вроде прощания с детством. Виктор раскурил косяк – «узбекская шмаль, зацените».

– Ты не куришь, Адам, – сказала Ванесса, когда косяк по кругу добрался до меня. – Не надо. Джонатан говорит, это убивает актерский замысел.

Я улыбнулся и протянул косяк Нине, которая успела опьянеть больше всех и сидела кое-как, свесив голову набок. Скорчив Ванессе рожицу, она развернула косяк и сунула в рот зажженный конец, а потом, наклонившись ко мне, выпустила струю дыма с другого конца. Я видел, как это делается, и знал, что это называется паровоз, но не мог решить, стоит мне пробовать или нет. Покосившись на Несс, я сложил ладони лодочкой, приблизил лицо к Нине и вдохнул дым. Нина вынула косяк изо рта, крепко затянулась и, одарив Ванессу саркастичной улыбкой, передала дальше.

– Детский сад, – прошипела Несс и ушла к другой компании. Позже, когда я был один, она снова подошла ко мне.

– Знаешь, кажется, я поняла, что в тебе видит Джонатан, – сказала она.

– Да ну, – сказал я со смехом, продолжая возиться с самокруткой, над которой бился уже несколько минут.

– Тебе незнакомо чувство сытости, вот и весь секрет.

– И что это значит?

– Он видит, что ты не считаешь себя достойным роли. А значит, не будешь останавливаться на достигнутом. Тебя можно толкать все дальше и дальше.

– Ну спасибо… наверное.

– Просто не надо курить и бухать только потому, что так делают другие. А то ведь просрешь всю свою неудовлетворенность.

Много позже, когда Несс укатила на какой-то рождественский прием, мы лежали всей толпой на холодной земле, оглушенные очередным косяком Виктора, и пялились на лампочки гирлянд, мигающие под «Я видел, как мама целуется с Сантой». Нина взяла меня за руку, пощекотала ладонь. В голове мелькнули слова Джонатана, предостережение Ванессы. Веселая праздничная ночь в компании девушки, которой я восхищался. Помеха на моем пути.

Мысль снова ускользнула. Домой мы с Ниной, убитые в хлам, поехали на такси. Денег не хватало, так что мы попросили водителя высадить нас на полпути, отдали ему всю наличку, после чего Нина схватила меня за руку, и мы побежали. Дома, хихикая на лестнице и стараясь не разбудить Лив и Томми, мы ввалились в комнату Нины.

Когда дверь за нами закрылась, мы переглянулись, и улыбки угасли. Осознание, что у нас до сих пор не было секса, потрескивало в воздухе, как электричество. Я подхватил Нину на руки, она обвила меня ногами, и мы начали целоваться, продвигаясь к кровати. Упали на покрывало, поцелуи становились все жарче. Я дергал тысячу шнурков на корсете Нины, ее руки шарили под моей рубашкой с кружевными манжетами, мы вжимались друг в друга, сливаясь в единое целое. Нина на секунду отстранилась.

– Я люблю тебя, – сказала она.

От ее слов в груди закололо, словно разверзлась какая-то дыра, и я начал задыхаться. Я не думал о любви, не позволял себе думать. Я мечтал быть с Ниной с момента нашего знакомства. Я осознал это, когда мы впервые поцеловались, но любовь, любовь Нины, казалась конечной точкой, финалом. В голове тревожной сиреной зазвучал голос Джонатана. Надежда, радость, свет – оскорбление. Нина вглядывалась в мои глаза, пытаясь увидеть в них желанный, ожидаемый ответ, хоть какую-то реакцию на свой прыжок в пропасть. Но язык застрял у меня в горле. Любовь. Мне нельзя любить. Мне, Гамлету, Адаму. Нельзя быть любимым. Поэтому я молчал, глядя, как страх в ее глазах растворяется в чувстве утраты. Она отпрянула от меня, отвернулась и обняла свою подушку-лягушку.

– Нина…

– Уходи.

К десяти утра я был на станции Юстон и ждал поезда в Лидс. Ночью я ушел к себе в мансарду, но заснуть так и не смог. Я должен был уехать. Я не мог смотреть Нине в глаза, после того как разочаровал ее, не мог представить, как буду радостно объедаться рождественскими пирожками и пить адвокат[9] в кругу ее семьи. Припомнив слова Джонатана про детское горе, я решил вернуться домой и провести Рождество с отцом, с которым почти не разговаривал уже много месяцев. Я оставил в комнате записку. Извинялся. Писал, что должен съездить домой. Потом взял из барного шкафа Томми початую бутылку шнапса и пешком отправился в город. Это была долгая прогулка.

У станции я нашел крошечный паб; три пинты пива и три пропущенных поезда спустя стало очевидно, что ни в какой Лидс я не поеду. Я купил пряного рома в винно-водочном и зашагал к реке. У моста Ватерлоо позвонил отцу из таксофона.

– Да ты в говно, – констатировал он своим прокуренным басом, когда я запел в трубку рождественский гимн. – У тебя все нормально?

Я представил у него в руках стамеску. Было у него такое хобби – делать биты для крикета, по крайней мере раньше. С моего переезда он навещал меня в Лондоне всего однажды, под Рождество на первом курсе, и с тех пор наши разговоры можно было пересчитать по пальцам. Он всегда задавал два вопроса: «У тебя все нормально?» и «Денег хватает?» – и на оба полагалось отвечать: «Да».

Не представляю, как бы он отреагировал, если б я хоть раз рассказал ему про учебу в Консерватории. Он всю жизнь проработал на стройке и открыл свою небольшую фирму. Если бы он узнал, как мы выжимаем себя досуха, как вкладываем силы, сердце и душу в «кривляния на сцене», обплевался бы, наверное. Пару раз он интересовался моей работой в ресторане – возможно, убеждал себя и всех, кто спрашивал, что сын уехал навстречу ярким лондонским огням ради карьеры в индустрии гостеприимства.

– Наконец-то руки дошли ванную отремонтировать, – сказал он, когда пауза затянулась.

Мама любила полежать в ванне. После ее смерти я перестал туда заходить, просто не мог. Когда отец переехал, чтобы за мной приглядывать, он какое-то время пытался загонять меня в ванную силком, но, как ни срывал горло, называя меня маленьким говнюком, ничего не добился. Потом сдался и позволил мне мыться в раковине туалета на первом этаже. Он вообще довольно быстро бросил попытки меня воспитывать.

Мне было восемь, когда она умерла. Не помню, каким я был до того, но с ее уходом дом тоже как будто умер. С отцом жизнь стала тихой, почти беззвучной, но оставленная матерью пустота завывала, как ураган. В моей памяти она всегда представала ангелом в пушистом махровом халате, с сонным взглядом и копной рыжих волос, сияющих, как электрокамин в гостиной.

Я бы сказал Джонатану, что горе – это страх ванной комнаты. Эта мысль меня рассмешила. Отец тяжело вздохнул. Я слышал, как он раздумывает, не повесить ли трубку. На улице царило оживление, солнце уже зашло, и мимо проносились размытые огни автомобилей. Кнопки таксофона начали пульсировать. Мне было нехорошо. Хотелось, чтобы отец приехал и обнял меня. Хотелось вернуться к Нине, броситься к ее ногам. Но я был Гамлетом.

– Тебе ничего не нужно? – спросил он.

– Почему ты никогда не рассказывал мне о маме?

– Я ее плохо знал.

– Достаточно, чтобы обрюхатить и кинуть.

– Это в школе вашей такому учат? Ворошить всякое дерьмо?

– Я играю Гамлета, пап.

– Мне что теперь, обосраться от радости?

– Мы никогда про нее не говорили. Никогда.

Он тяжело, сквозь зубы, выдохнул.

– Она была моей мамой.

– Хочешь знать, какой она была, Адам? В зеркало глянь, алкаш.

Он повесил трубку.

Моя рука, сжимающая трубку, дрожала. Секунду я смотрел на нее, а потом изо всех сил треснул трубкой о рычаг – снова и снова, пока она не разлетелась на куски. Задыхаясь, я уставился на пучок проводов и диодов и пожалел, что Джонатан не видит меня в этот момент первобытной ярости.

Остаток вечера я помню урывками, как фрагменты сна. Помню, как подарил свое пальто бездомному. Как спускался к берегу Темзы под мокрым снегом. Как в баре у реки получил по лицу от широкоплечего парня в костюме за то, что поставил локоть на голову его подружке. Как забрался на баржу, пришвартованную у Тауэрского моста, а потом убегал от сторожевого пса. Как корчил рожи, изображая комедийные и трагические маски в исцарапанном окне ночного автобуса: обвисшие сосульки русых волос, потеки грима на щеках, ярко-алые десны, серые зубы. Последнее, что я помню, – как еду в черном такси и меня всего колотит, за закрытыми веками вспыхивают огни, а голова моя лежит на плече Джонатана Дорса.