Я чуть не опоздал на самолет. Ошеломленный открытием и все еще куда более пьяный, чем предполагал, я полчаса разыскивал Эмбер вокруг офиса Киллиана, думая, надеясь, что она просто от меня прячется. Но она действительно уехала. Всю дорогу до аэропорта я лазил по новостным сайтам на своем древнем смартфоне, предположив, что Эмбер выложила запись в интернет, как только уехала, но время шло, а разоблачения все не было; меня подхватили у входа в аэропорт, доставили к выходу на посадку и усадили в роскошное кресло бизнес-класса, но даже когда до взлета оставались считаные секунды, ничего так и не произошло. В животе копошилась саранча; я ждал, когда погаснет табло «Пристегните ремни», и чувствовал себя как сидящий у кабинета директора школьник, которому грозит исключение. Я знал, что должен рассказать обо всем Ванессе.

– Ты что, нажрался? – спросила она, вытаращив глаза, когда я опустился в пустое кресло рядом с ней. Потом всмотрелась в мое лицо и, должно быть, увидела в глазах что-то катастрофическое, потому что весь ее гнев как рукой сняло. – Проклятье, что ты натворил?

Я рассказал.

– Твою мать. У нее ведь был ирландский паспорт, – вздохнула она, потирая лоб указательными пальцами. – У меня и копия есть в приложении к договору. И фамилия у нее Коллинз. Майкл Коллинз[23]. Ничего более ирландского и не придумаешь.

– Наверное, девичья фамилия матери.

– Как же я так обосралась, а? – Она задрала голову, уставилась на вентиляцию в потолке, затем повернулась ко мне, качая головой. – Прости, Адам.

– За что ты…

– Это же я ее наняла. На груди, считай, пригрела.

– Как думаешь, – пробормотал я, – как думаешь, она все это планировала изначально, когда устраивалась на работу?

Несс только отмахнулась – какая, дескать, разница. Оглянулась на полупустой салон, словно надеялась, что решение найдется на одном из незанятых кресел. Посмотрела на свою ногу, начала двигать по ней невидимые фигуры, будто разыгрывала шахматную партию.

– Что она будет делать? – спросила Несс.

Я собирался поделиться соображениями, но она встала и пошла к бортпроводникам. Спросила что-то, указывая на свой телефон, – должно быть, попросила воспользоваться бортовым. Когда ей отказали, она указала на меня. Одна из стюардесс узнала меня и повернулась к начальнице. Посовещавшись, они все-таки пустили Несс к себе за шторку, и я невольно вспомнил сцену, в которой Гамлет убивает Полония через занавеску.

Я сидел парализованный и беспомощный. Знал, что должен быть благодарен Несс за то, что она снова пришла на выручку, но от мысли, что они с Делайлой натравят свою стаю летучих обезьян на совсем еще юную Эмбер, на Айфе, испытывал только смятение. Она потеряла брата, своего героя, еще ребенком, видела, как эта трагедия разрушила ее семью и оставила на ней несмываемый отпечаток, когда она не успела даже сформировать хоть какое-то представление о себе и мире.

Я попытался выстроить логику ее поступков. Эмбер включила мне голос Патрика в последнюю ночь съемок «Человека из леса», потом вытащила меня из ванны и ничего не предпринимала почти год. До круглого стола, когда «мерабелла» впервые подала голос, намекнув на скандал с участием Джонатана, которого я только что во всеуслышание превозносил. А потом, после церемонии BAFTA, снова – когда рассказала всем, что мы изменили сценарий, чтобы усилить сходство со смертью ее брата, и еще раз призвала его призрак, его голос: «Как ты мог?» – который я услышал сквозь сон. Услышал или выдумал? Я вспомнил примятое покрывало, ощущение, что кто-то был в номере за секунды до моего пробуждения. Выходит, она включила запись, пока я спал? Но что она задумала? Теперь у нее есть признание. Что она намерена с ним делать? Чего добивается?

Стюардесса понесла кому-то из пассажиров виски, и я подумал, не попросить ли семь-восемь бутылочек водки, которые можно спрятать в карман, но сдержался. Что бы ни ждало меня в аэропорту Лос-Анджелеса, пусть даже новости о том, что моя карьера разрушена, упиться до чертиков – не выход. Вместо этого я включил телевизор в спинке переднего кресла. Кино, мое спасение. Я полистал каталог, добрался до раздела с классикой и нашел его – Брандо. «Мятеж на „Баунти“». Меня всегда завораживало его преображение из упрямого и агрессивного героя «Трамвая „Желание“» в щеголеватого британского лейтенанта, но теперь все, что он делал, казалось наигранным и нелепым. Я начал ненавидеть его за те убеждения, что он мне привил, за пример, который он подал. Когда я уже собирался выключить кино, подошла стюардесса с двумя белыми таблетками на серебряном подносе. Несс к тому времени уже вернулась и засела за ноутбук; она оглянулась со своего места и кивнула: таблетки были от нее. Я проглотил их не запивая и заснул с мыслями о разгневанных эгоистах в треуголках.

За время полета ничего не изменилось; новостей не было, хотя мне все равно чудилось, что, несмотря на затишье, в залах аэропорта, как на главной улице какого-нибудь вестерна, разлита угроза.

– Не хотела говорить, пока мы не прилетели, на случай если это дерьмище все-таки нашло путь к вентилятору, но, устраиваясь в агентство, Эмбер подписывала жесткий договор о неразглашении, не оставляющий ни единой лазейки. Стандартная практика. И если она свяжется с журналистами, выложит что-нибудь в сеть, обнародует сведения, которые можно расценить как конфиденциальные, – скажем, запись разговора с моим клиентом, – этой засранке крышка. В плане денег, репутации – короче, во всех отношениях. Делайла предупредила всех редакторов на Восточном и Западном побережье, что нам угрожает обиженная сотрудница, упомянула договор о неразглашении, судебное разбирательство и все такое. В Великобритании наша команда сможет добиться судебного запрета, стоит кому-то заявить, что он что-то знает. Я отправила Эмбер, или как там ее, коротенькое и в целом вежливое письмо, в котором все это ей напоминаю.

Она медленно вздохнула и выдохнула с почти довольным видом.

– Может быть, ей все равно, – сказал я.

– Позволь с тобой не согласиться.

– У нее умер брат. И, по ее мнению, в этом виноваты я и Джонатан. А история Райи и роль Джонатана лишний раз убеждает ее в собственной правоте.

– Мы просто ушли, – сказала она. – Если даже предположить, что Эмбер с ее-то мозгами решит вести себя как идиотка и до конца жизни таскаться по судам за разглашение конфиденциальной информации, мы скажем, что ты был очень молод. Студент театрального, нервная система расшатана мелодрамой, кофеином и дешевым джином. Мы были напуганы, даже Джонатан – ну, Джонатан, может, и нет, но так безопаснее. С моральной точки зрения сомнительно, спору нет, но мы всего лишь ушли.

Я вздохнул. Она все еще не знала правды, той голой правды, которую я выложил Эмбер. Но время шло, за окном мелькали пальмы, калифорнийское солнце пыталось пробиться через тонированное стекло, а я все никак не мог подобрать слова.

До вручения «Оскаров» оставалось десять дней, и, хотя, по мнению Ванессы, насчет Эмбер можно было не беспокоиться, я каждую минуту ждал разоблачения. Ходил как во сне в тумане джетлага, окруженный вспышками и людьми с микрофонами, спрашивающими, что я надену на церемонию. Улыбался, пожимал руки, скромно принимал восторги по поводу моего таланта, ремесла, мастерства, а в голове все время, как хомяк в колесе, крутились мысли о том, что Эмбер собирается рассказать миру. Куда бы я ни взглянул, в любой толпе, в любой массовке на съемках, в потоке пешеходов за окном автомобиля, я видел обращенное ко мне лицо Эмбер. Слегка опущенные уголки губ, которых я не замечал до встречи с Киллианом, зеленые глаза, хотя в моем воображении они превратились в сверкающие недобрым блеском изумрудные глаза Патрика. Но всякий раз это оказывалась игра воображения. Несс не оставляла попыток связаться с Эмбер, но та как сквозь землю провалилась. От Эмбер, Айфе и «мерабеллы» остался лишь призрак. Я знал, что это не конец. Что призраки, у которых остались незавершенные дела, возвращаются.

Но церемония неумолимо приближалась, и я до того вжился в роль благодарного ветерана индустрии, которого таскают со встречи на встречу, со званого обеда на съемки, что в круговерти бутилированной воды, фруктовых нарезок и террариумов с овощными салатами ощущение зависшего над головой меча ослабло, а ревущее пламя давней мечты об «Оскаре» вспыхнуло с новой силой. «Оскар». Олимп, Вальхалла, неоспоримый символ величия. Я был фаворитом. Все заинтересованные лица были мною довольны. Ванесса ежеминутно трогала меня за локоть.

В день церемонии в нашем комплексе апартаментов было не протолкнуться от посетителей. Какая-то женщина в медицинском халате проторчала в холле два часа, прежде чем я сообразил, что она стоит там на случай, если мне понадобится массаж. Я отправил ее восвояси с парой фруктовых корзин. Попытался отказаться и от услуг парикмахера, но последнее слово осталось за Несс. Меня коротко подстригли, разросшейся бороде придали четкую форму. «Гризли снаружи, добряк в душе», – услышал я, когда Несс раздавала инструкции. Я старался не путаться под ногами, но меня постоянно находили, делали что-то с ноздрями, примеряли то часы, то костюмы, в какой-то момент нацепили на меня широкий кушак, но его в итоге забраковали, опасаясь обвинений в культурной апроприации. Мне хотелось оказаться где угодно, только бы подальше от этих людей и их неумеренного энтузиазма. Я почти ожидал увидеть на кухонном острове ящики энергетиков и дорожки кокаина. Мне недоставало отрезвляющего присутствия Эмбер, ее зрелости и устаревшего стиля – личности, застывшей в прошлом после смерти брата.

После полудня я сбежал от мнений, пропитавших здание, к бассейну и, пока какой-то тип что-то делал с моими ступнями, заметил Несс: она стояла у дальней стены, уткнувшись в телефон, беззаботный триумф в ее глазах сменился каким-то новым выражением. Вскоре она скрылась в доме, и до самого прибытия машины меня не оставляло ощущение, что она меня избегает. Пожелания удачи по видеосвязи от режиссера, Брайса, я высидел в одиночестве; один встретился со всей командой «Человека из леса»; долго разговаривал с Делайлой – во время звонка она не упустила возможности ненавязчиво напомнить мне о безупречной истории «Оскаров» у нее на счету. Эмми не звонила и даже не собиралась посетить церемонию: она была занята на съемках фильма-катастрофы в Чили.

В Западный Голливуд мы с Несс поехали вместе. Когда она принялась чистить мой бархатный пиджак от пыли кусочком малярной ленты, я заметил, что у нее дрожат пальцы.

– Все нормально? – спросил я.

Она вскинула голову, захлопала глазами.

– Чтобы ты знал, Делайла попросила своих людей из охраны присутствовать сегодня на церемонии.

– Что случилось?

– Ничего. Просто на всякий случай. Эмбер может… Короче, не исключено, что она захочет высказаться публично… а народу сегодня будет много.

– И ты говоришь это теперь? Ты ведь божилась, что лишила ее аккредитации, предупредила всех в Академии. Ее просто не впустят.

– Вот именно. Именно. Но… если ты ее все-таки увидишь или кто-нибудь обмолвится, что видел ее, скажи мне сразу. Я на связи с Линдоном, начальником службы, которая отвечает за охрану церемонии. Они ее мигом выведут под белы рученьки.

Ее шутливая интонация меня не обманула.

– Просто слишком уж много на кону, – продолжила она. – Но тебе нельзя нервничать. Ты встретился с массажисткой?

– Отправил ее домой.

– Ну и дебил.

– Мне не нужен массаж.

Ванесса скептически вскинула брови, откинулась на спинку и снова отгородилась от меня телефоном. Она была права: на кону слишком многое. Чем очевиднее были мои шансы на победу, тем больше ей поступало сценариев и сообщений от режиссеров, которые прежде и не взглянули бы в мою сторону. «Эппл» и «Дисней» хотели видеть меня в предстоящих проектах, «Марвел» предлагала устроить встречу по поводу артхаусной истории становления какого-то суперзлодея – не то чтобы подобные роли меня привлекали, но такой шанс, как-никак, выпадает раз в жизни. Никакие номинации не могли избавить меня от клейма белой вороны, но статуэтка – дело другое. Слишком долго я рассматривал «Оскар» как финальную точку и теперь с трудом сдерживал восторг от мысли, что это может быть только началом, гарантией долгой и плодотворной деятельности, хотя всего год назад казалось, что моя карьера разбилась о скалы общественного мнения. Но если запись Эмбер будет обнародована, беспокоиться придется не о скалах, а о том, как бы меня не подняли на вилы.

Когда машина притормозила в хвосте вереницы автомобилей, ожидающих возможности высадить пассажиров у входа в театр «Долби», Несс наклонилась ко мне, неожиданно чмокнула в щеку и выскочила с той стороны, которую не осаждала пресса. На церемонию мне предстояло явиться в одиночестве. Пиар-команда уже продумала мой образ на ближайшие годы, и присутствие менеджера в концепцию не вписывалось. Я больше не впечатлительный юноша, которого ведет за руку куратор или учитель, а взрослый мужчина. У меня нет ни жены, ни девушки, ни матери, которая могла бы меня сопровождать. Я получу свой «Оскар» так, как того заслуживаю: один.

Машина остановилась, кто-то открыл дверь, и тысячи вспышек завопили: «Начали!» – потому что, стоило мне опустить ногу на тротуар, как все мысли об Эмбер и аудиозаписи вылетели из головы. Я вернулся к роли главного претендента на «Оскар», махал толпе, триумфально вскидывал в воздух кулак, складывал ладони в жесте благодарности. Но на этот раз пошел еще дальше, подпустил в образ самодовольной безучастности старого Голливуда, какой прежде никогда не носил на публике. Репортеры съели всё жадно, как голодные ребятишки. Я дефилировал по красной дорожке – некогда обездоленный принц перед долгожданной коронацией. С неподдельным интересом выслушивал вопросы журналистов и сыпал трюизмами о магии, наследии, «плечах гигантов» – короче говоря, вносил свой вклад в ежегодное сотрясание воздуха, на котором и держится голливудская машина. Я шутил, и шутил остроумно. Женщины поглядывали на меня с новым интересом, мужчины толкались ради возможности пожать мне руку, знакомые и незнакомые знаменитости хлопали меня по плечам и как бы ненароком брали за локоть.

Карл Диллейн обнял меня на выходе из фотозоны, и затворы камер защелкали с удвоенной силой. Мы знали друг друга десять лет – в мою первую церемонию он тоже был номинирован на «Оскар», хотя и не победил, – но впервые за десять лет я был удостоен его фирменных объятий коренного арканзасца. Я словно перешел Рубикон, меня как будто подхватили с улицы и втянули во внутренний круг индустрии. Принятие. Все это немного пугало.

– Вот честно, Адам, – сказал он, приобняв меня за пояс, когда мы вместе заходили в здание театра. – У меня всегда были сомнения по поводу метода. Как будто мы, актеры, его выдумали, чтобы убедить весь мир, что не просто переодеваемся и пародируем разные акценты, а занимаемся серьезным делом. Может быть, мы и себя пытаемся в этом убедить.

Он на секунду отпустил меня, чтобы пожать чью-то протянутую руку, и тут же обнял снова, по-отечески похлопав по спине.

– Взять хоть актерскую игру. «Бешеный бык», «Моя левая нога»[24] – трансформация, конечно, впечатляет, но когда не чувствуешь души актера, когда он становится своим персонажем, это… ну даже не знаю… всегда меня немного отталкивало.

Со всех ярусов на нас смотрели сияющие лица. На балконе я заметил девушку с золотисто-каштановыми волосами. На секунду показалось, что это Эмбер, но волосы у девушки были гораздо короче.

– Я посмотрел твои старые фильмы – «Кауарда», «Касагемаса». Очень продуманная игра, но вот тут, – он постучал по груди свободной рукой, – не отзывается. А в этой картине… Я словно увидел тебя.

– Затворника, живущего в чаще леса?

– На церемонии Британской академии ты сказал: «Среди нас нет здоровых людей». Мы учимся скрывать свою тьму, но ты нашел способ поделиться ею с миром. – Он остановился, отступил на шаг. – Это меня задело за живое, крепко так задело, а для чего еще нужно кино?

Он взял мои руки в свои. Меня замутило от мысли, что его проняло, лишь когда он увидел крупицу того, как я поступил с Патриком. Он продолжал держать меня за руки под прицелом смартфонов, спешащих запечатлеть этот момент Сотворения Адама прямиком с фрески Микеланджело, когда во внутреннем кармане моего смокинга завибрировал телефон. Эмбер. Должно быть, Несс звонит сообщить, что Эмбер все-таки здесь. Я поблагодарил Карла за добрые слова, назвал его легендой, и он растворился в потоке людей, спешащих в зрительный зал.

Я оглянулся в поисках Несс, ожидая, что она уже проталкивается ко мне сквозь толпу, но ее нигде не было. Отделившись от потока, я встал в уголке и достал телефон.

Несс переслала мне письмо от Линдси Окори. Ловя на себе испытующие взгляды, я пробежал текст глазами и почувствовал, как от лица отлила кровь.

Райя пыталась покончить с собой. Прятала таблетки, а теперь приняла их все разом. Ее нашли только утром, когда промывать желудок было уже поздно. Теперь она была в коме – в стабильном состоянии, но в коме. Линдси связалась с больницей, и ей рассказали, что накануне Райя умоляла отпустить ее на прослушивание Офелии для постановки Церкви актеров[25]. Режиссер, Джордж Брайант, был давним другом Джонатана. Райя уже бывала на прослушиваниях, возможно, Джонатан даже виделся с ней, навещал ее, убедил попробовать свои силы. Детали не имели значения. Райя пыталась покончить с собой.

Несс я заметил в дальнем углу коридора, ведущего в зал, в компании Делайлы и седоголовых старцев из Академии. Поймал ее взгляд – она подняла брови, кивнула: все хорошо? Я сверился с экраном. Исходное письмо от Линдси было получено в три, как раз когда Несс посерела, читая что-то в телефоне. Она не могла, не стала бы пересылать мне письмо за несколько минут до начала церемонии. Задрав голову, я поглядел на балкон, где несколькими минутами ранее мне померещилась Эмбер, но там уже никого не было. У нее были все пароли Несс, доступ к клиентской базе агентства. В компьютерах Ванесса не разбиралась, и даже если она поменяла пароли, когда мы узнали про Эмбер, та легко могла угадать новые простым перебором. Письмо наверняка переслала она. Но зачем? Что это – угроза?

Я помахал Несс. Извинившись, она покинула своих собеседников и подошла ко мне.

– Все в порядке? – спросила она, заметив мой злой взгляд.

Я протянул ей телефон. Она пробежала по экрану глазами и зажмурилась, прежде чем вернуть телефон мне. Оглядевшись, приметила комнатку, отгороженную латунными столбиками с красной лентой, кивнула. Сдвинув столбики, она зашла внутрь; ее пальцы уже порхали по экрану.

– Эта сука залезла в мою почту, – пробормотала она, когда я вошел за ней следом в техническое помещение со столом, парой стульев и сотней труб. – Как тут, блин, поменять… – Она вскинула голову, беспомощно сунула мне телефон, а сама неловко примостилась на краешек стола: платье было такое облегающее, что сидеть нормально она не могла. – Закрой дверь, пожалуйста.

Я захлопнул дверь так, что кисточки на ее тореадорском жакете затрепетали.

– Ты не собиралась мне рассказывать?

– Очнись, Адам, мы в шаге от цели, – прорычала она. – В Лондоне мы пережили сраный дождь из ядовитых лягушек. Так давай просто… – Она замахала руками, нагоняя воображаемый ураган, и с глубоким выдохом оттолкнула поток воздуха от себя, после чего снова уткнулась в телефон.

– Она наглоталась лекарств!

– Можем отправить ей открытку завтра утром.

– Сука! – заревел я в потолок, как раненый зверь.

Спрыгнув со стола, Несс спрятала телефон в сумочку и схватила меня за руку.

– Мы поможем Райе. Так будет правильно. Организуем фонд, запустим какую-нибудь кампанию, посвященную психическому здоровью. Я согласна, ситуация жуткая. Но давай не… – Она кивнула в сторону холла; голоса звучали все глуше по мере того, как толпа перемещалась в зал. – Мы можем изменить ситуацию, но не сейчас, а чуть позже. Подождет пару дней, никуда не денется, – закончила она со смешком.

Ей смешно. Я схватил ее за запястья.

– Патрик повесился у меня на глазах, – отчеканил я, глядя ей в лицо, каждое слово – гвоздь в крышку гроба.

Несс растерянно заморгала, а может, это светодиодная лента замигала, как свечи в Зале № 1. Доносящееся из холла приглашение пройти в зал заглушил хор из «Реквиема» Форе. Лицо Несс исказила гримаса ужаса; она пыталась сделать вид, что не расслышала, но я видел, что ее мысли уже обратились к событиям той ночи, что она снова заглянула из коридора в открытую дверь Зала № 1 и увидела меня рядом с висящим телом нашего друга.

– Все происходило у нас с Джонатаном на глазах. Это было упражнение, Гамлет писал прощальное письмо матери, прежде чем повеситься. А мы смотрели.

Ее лицо, отражавшее попеременно то шок, то отвращение, разгладилось осознанием, где мы находимся и почему стоим сейчас в подсобке самого известного концертного зала в мире.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Это было не самоубийство, Несс, Патрик не хотел умирать. Для него это было упражнение, возможность произвести впечатление на Джонатана и вернуть себе роль Гамлета.

– Но ты его не толкал, Адам. Он… он сделал это сам. Он сам решил.

– Ты же знаешь: когда на тебя смотрит Джонатан, ты ничего не решаешь. Ты не думаешь, у тебя просто нет своей воли. А он его не остановил, не прервал упражнение, не запретил прыгать со стула, обмотав шею занавесом.

Она опустила глаза на свои ярко-оранжевые ногти.

– Даже если и так…

– Я стоял рядом и смотрел.

– Ты оказался не в том месте и не в то время.

– Да ты вообще слышишь, что говоришь? – прорычал я, впиваясь ногтями себе в щеки. Я и сам не понимал, что это – представление для Несс или неподдельные эмоции.

Она схватила меня за руки, сжала вместе.

– Соберись, Адам, черт тебя побери! – рубанула она так, что чуть не откромсала мне запястья. – Ты в шаге от «Оскара». Все, о чем мы мечтали, вот-вот исполнится. Я понимаю твою бурю эмоций…

– Я должен был его остановить.

Я начал плакать, она схватила меня за щеку и смахнула слезу большим пальцем.

– Это было двадцать лет назад. А сейчас ты кому этим поможешь?

Я вырвался и пошел к двери. В коридоре становилось все тише, гости занимали места.

– А что до Райи – девочка больна, это совершенно иная ситуация. Ты не имеешь к этому никакого отношения.

Я улыбнулся невероятной ловкости, с которой она исключила роль Джонатана, наше соучастие из той картины, которая сложилась в голове у Райи, не оставляя той выбора.

– Когда она выздоровеет, я сведу ее с нужными людьми, помогу встать на ноги.

Я опустил глаза в пол.

– Я хотел, чтобы ты знала правду.

– А то, что ты рассказал Эмбер и она записала… Это была… правда?

Я кивнул.

– Ясно, – выдавила она. – Я поняла. Найду Линдона и… э-э…

Она развернулась боком, на секунду потерявшись в пространстве, над ее верхней губой блестела капля пота. Я подумывал сказать, что, возможно, видел Эмбер. Девушка на балконе была ее возраста и похожего сложения; что до волос – она могла и подстричься. Но тут в дверь постучали. Мы переглянулись. Дверь приоткрылась, и в подсобку заглянула Делайла – волосы собраны в элегантный пучок, лицо чуть отекшее после визита к косметологу.

– Вот вы где! – защебетала она с наигранной веселостью. – Церемонию открытия пропускать нельзя, для пряток в чулане еще будет время. Готовы?

Мы натянули на лица улыбки. Несс повернулась ко мне, стряхнула невидимую пыль со смокинга и подтолкнула к двери.

– Маленький сюрприз напоследок, – сказала Делайла, когда мы проходили мимо нее.

У двери в подсобку, опираясь на трость, стоял Джонатан, одетый в строгий костюм. Несс уставилась на Делайлу.

– Не хотела говорить заранее, – пустилась объяснять Делайла, – мы и сами особо не рассчитывали, потому что до последнего не знали, сможет ли Джонатан присутствовать, правда, Джонатан? – Она чуть повысила голос, словно он туговат на ухо. – Но вы успели.

Я смотрел на него во все глаза. Он и впрямь как-то резко постарел, под глазами залегли глубокие тени, лицо испещрено морщинами – кажется, у единственного из всех присутствующих. В нем чувствовалась хрупкость, он слишком сильно опирался на трость, и кожа у него была пепельно-серая, словно долгий перелет высосал из него всю кровь.

– Здравствуйте, Джонатан, спасибо, что пришли, – отрывисто сказала Несс. – Простите, но мы спешим.

– Секундочку, пусть мистер Мияги вас щелкнет для прессы.

Делайла подозвала фотографа, которого притащила с собой. Джонатан посмотрел на меня приподняв бровь, почти насмешливо. Я покосился на Несс, собираясь отказаться, сказать, что не буду с ним фотографироваться.

– Может, позже? – предложила Несс.

– Время еще есть, – сказала Делайла своим легендарным железным тоном.

– Честное слово, я не знала, – шепнула Несс, повернувшись ко мне. – Но…

Глубоко вздохнув, я подошел к Джонатану.

– Вы только поглядите, – сказал он. – Вырядился, как на парад.

Я прикусил язык, чтобы не реагировать на насмешку. Встал рядом, Делайла с деланой улыбкой подвела к нам фотографа. Ванесса осталась в стороне, глядя на нас двоих как на гранату с выдернутой чекой.

– Что, не обнимешь даже? – спросил он.

Я чувствовал, что пружина направленной на него злости готова распрямиться, но не понимал, знает ли Джонатан про Райю и смеется надо мной или просто веселится от путешествия в это гламурное Зазеркалье, которое всю жизнь презирал. Фотограф защелкал камерой. Делайла уговорила меня улыбнуться. Я улыбнулся. Конферансье объявил, что двери зала закрываются; Несс схватила меня за локоть и потащила за собой.

Оглянувшись, я увидел, что Джонатан в сопровождении Делайлы, которая поддерживает его под руку, чтобы, не дай бог, не упал, ковыляет следом с блеском в глазах. Делайла что-то сказала, он кивнул и улыбнулся. Едва ли не впервые я видел его таким. Он получал от происходящего настоящее удовольствие.

Меня посадили в третьем ряду. Я пожимал протянутые руки, уворачивался от хлопков по спине, обнимался с комиками, целовал европейские щеки и воздух вокруг щек американских, пробираясь к своему месту. Брайс, режиссер «Человека из леса», перемахнув через несколько кресел, обнял меня в проходе и потащил к съемочной группе, где я последовательно перехлопал все подставленные ладони. «Лучший фильм» нам не светил; мы не исключали «Оригинальный сценарий» и надеялись на «Дизайн костюмов», но ставку делали в основном на меня: команда рассчитывала, что благодаря моей победе «Человек из леса» еще долго будет на слуху и в ближайшие несколько недель выйдет в повторный прокат в Штатах. Больше охват, больше внимания, больше зрителей, которые увидят, как я воспользовался смертью друга, не заботясь о чувствах его родных и близких, его маленькой сестры.

Я сел на место, продолжая пожимать руки, кивать звездам и с улыбкой пить их лесть, несмотря на привкус горечи во рту. Свет погас, похвалы стихли, и церемония началась. Во время открывающего номера я нашел в зале Джонатана – тот со стеклянным взглядом сидел в четырех рядах от меня. Потом я завертел головой в поисках Эмбер, ожидая, что в каком-нибудь темном углу сверкнут бутылочно-зеленые глаза Патрика, готовые обрушить на меня всю тяжесть небесной тверди. Ведущий церемонии взял слово, над нашим рядом вспыхнул свет, камеры повернулись ко мне. Пришлось натянуть беззаботную улыбку в ответ на шутку о том, что источником следующей пандемии станут мои джоки со съемок «Человека из леса».

Стоило начаться основной части церемонии, я выбрался из зала и направился прямиком в бар. Я почти не сомневался, что увижу Эмбер, наблюдающую за мной с балкона, но ее там не оказалось. Мне вдруг пришло в голову, что она могла переслать письмо о Райе в качестве прощального жеста. Эмбер знала, на что способны Делайла и Несс, как опасно им угрожать; несомненно, перспективы всю жизнь таскаться по судам должно быть достаточно, чтобы она отказалась от мысли о публичных обвинениях. Она позаботилась, чтобы я осознал всю глубину вины своего обожаемого Джонатана, сыгравшего ключевую роль в попытке самоубийства Райи и гибели ее брата, – осознал не когда-нибудь, а в минуту триумфа, когда мне предстояло подняться на сцену и надеть лавровый венок; этого должно быть достаточно, чтобы утолить ее жажду мести. Я был в безопасности, но в глубине души сожалел об этом, потому что всякий раз, когда думал об Эмбер, в голове звучал ее голос – едва ли не последние слова, которые она произнесла, прежде чем исчезла из моей жизни. Ее вопрос преследовал меня почти с той же навязчивостью, что и голос Патрика. Почти тот же вопрос. «Почему ты его не остановил?» Как ты мог?

Из дальнего угла бара хорошо было видно волны скучающих гостей, которые выплескивались из зала за новой порцией шампанского и авторского попкорна на каждой рекламной паузе; вдруг я заметил, как из дверей, отмахнувшись от сопровождающего из свиты Делайлы, вышел Джонатан. Он бросил взгляд на мужскую уборную, нахмурился при виде осаждающей вход компании молодых, подтянутых актеров «Марвел», громко смеющихся над собственными шутками. Покосился на туалет для инвалидов в дальней части холла, но там уже собралась толпа менеджеров, заботливо занявших очередь для своих клиентов. Я поставил свою газировку с засахаренной вишней и подошел к нему.

– Пойдемте наверх, – сказал я. – Во время церемонии в гримерных никого нет.

Вид у него был смущенный; нам никогда раньше не приходилось обсуждать вопросы физиологии. Он в последний раз оглядел холл и, должно быть, осознал, что выбора нет.

– Спасибо, Адам, – сказал он.

Я поднялся по лестнице, не делая попыток сбавить темп из уважения к его возрасту, и стал ждать наверху; к концу подъема он начал слегка задыхаться.

– Сюда. – Я открыл дверь гримерной, о которой помнил с предыдущей церемонии. – В конце помещения.

Джонатан проковылял мимо меня. Несмотря на фирменный красный бархат и позолоченные статуэтки вдоль стен, длинное помещение радовало глаз своей утилитарностью и ничуть не походило на комнату отдыха этажом выше, спроектированную для разворотов архитектурных журналов. А еще там было пусто. Я глянул на экран с трансляцией церемонии – до объявления лучшего актера оставалось около часа. Я стиснул ручку двери; костяшки пальцев побелели, вены выпирали так, будто я голодал всю жизнь. Я представил Райю – обтянутый кожей скелет, катетер с питательной смесью; вспомнил, как Нину тошнило в туалетах пабов красным вином; как выпучились у Патрика глаза из-за передавленной занавесом шеи. Запер дверь изнутри и уселся в одно из кресел, расставленных перед гримерными зеркалами.

– Я хотел бы тебя поблагодарить.

Из-за перегородки, отделяющей гримерную от туалетов и душей, появился Джонатан, на ходу вытирая руки черным полотенцем. Казалось, он ничуть не удивился, обнаружив меня перед зеркалом посреди пустой комнаты.

– За добрые слова на вручении BAFTA. Для актера все эти премии могут обернуться настоящим ядом. То, что ты ничего не выиграл, когда был моложе, пошло тебе на пользу.

Я выдернул бумажную салфетку из коробки на гримерном столике и, утерев пот со лба, скомкал в кулаке.

– Но слышать слова благодарности из твоих уст оказалось… замечательно. – Улыбка в его глазах вызывала такую оторопь, что я невольно отвернулся. – Все равно что мороженое: вредно, конечно, но для детей и стариков можно сделать исключение.

– Сценарий, – сказал я. – Это ведь вы предложили изменить сценарий?

Брови Джонатана поползли на лоб; он положил полотенце на столик, подошел и оперся на спинку соседнего кресла. Несс утверждала, что это была ее идея, но после всего, что рассказала Эмми о своей роли в «Мера за меру», после того как Райя, поработав с Джонатаном, начала размахивать ножом перед незнакомцами в Саутенде, я уже не сомневался, что, даже если в конечном счете предложение прозвучало от Несс, идею в ее голове посеял не кто иной, как Джонатан.

– Вы знали, что я хотел работать с вами над фильмом? Поэтому так поступили? Когда Консерватория вас отвергла, вы решили разворошить прошлое, чтобы заставить меня вернуть вас из чистилища?

– Хм, – сказал он и, опустившись в кресло, ладонью разгладил складки на лбу, ничуть не удивленный тем, что я выбрал этот вечер для выяснения отношений. – Очень немногие способны, подобно шахматистам, продумывать развитие событий на несколько ходов вперед в надежде, что все сложится наилучшим для них образом. И хотя жизнь чертовски жестока в своей непредсказуемости, люди – большинство людей – меняются редко. На протяжении жизни их мотивы, как правило, остаются неизменными.

– Хотите сказать, что сделали это ради искусства?

– И ради фильма тоже, но по большей части – ради твоей работы, твоего роста. Ты был в абсансе, застрял в сумасшедшем доме, остановился в развитии. Отчаяние, которое ты испытал на съемках картины про дайверов, родилось из осознания, что вся твоя жизнь, твой метод, все тобою пережитое никому не нужно. Ради твоих зрителей я должен был показать тебе, что ты ошибаешься.

– Это не мой метод.

– Сам по себе метод не имеет значения. Важна верность идее, понимание, что наша индивидуальность блекнет по сравнению с тем, что мы можем дать людям. Греческие актеры не были знаменитостями, никого не волновало их душевное состояние. Они понимали, что приносят своим зрителям катарсис и что нет цели более великой. Инстинктивно ты всегда это чувствовал. Я не мог допустить, чтобы мир этого лишился.

– Мы ведь разговаривали в тот день, когда меня вытащили из воды. И вы все равно захотели, чтобы я вернулся туда, к Патрику. Я мог умереть.

– Или создать условия для алхимической метаморфозы. Икар, Адам. Бессмертие всегда торжествует над существованием.

Я часто задышал, глядя на него в зеркало. С какой небрежностью он говорит, как мало стоит моя жизнь! Или дело в том, что мне до сих пор хочется с ним согласиться? Я встал, с грохотом отодвинув кресло, и Джонатан поморщился от резкого звука.

Я прислонился к столу у дальней стены, на котором стояло четыре огромных букета. За одной из ваз кто-то припрятал упаковку болеутоляющего. Я начал смеяться от пришедшей в голову мысли.

– Это все из-за психотерапии. Вы испугались, что я пойду к мозгоправу. Поэтому встретились с Ванессой и заявили, что нужно как-то вернуть меня в строй.

Царапая тростью пол, Джонатан развернулся в кресле полубоком.

– Эмми Рид пошла к психотерапевту, и вы сбросили ее со счетов.

– Эмми Рид не творец. Творец понимает, что не может исцелиться, что увечья необходимы, чтобы двигаться вперед. А все эти разговоры… Снова и снова тебе талдычат, что ты достаточно хорош и должен принимать себя таким, какой ты есть, но все мы в глубине души понимаем, что это самообман. О, тебе бы понравилось общаться с психотерапевтом – телом и душой отдаться исцелению, избавиться от того самого, что отличает тебя от других.

Кто-то из участников церемонии забыл на столе бейдж. Судя по фотографии, он принадлежал элегантной женщине за пятьдесят, которая показалась мне смутно знакомой.

– Райя пыталась покончить с собой, – сказал я.

Я повернулся – Джонатан сидел опустив голову.

– Вы слышали, что я сказал? Райя, с которой вы работали, которой велели игнорировать предписания врача, наглоталась таблеток, пыталась умереть. Джонатан!

Я сорвал голос, отчаянно желая добиться от него хоть какой-то реакции. Схватил забытый на столе пропуск, натянул вокруг шеи фирменный ремешок Академии, как гарроту. Зрители на экранах разразились аплодисментами под конец чьей-то речи.

– Я рад, что ей не удалось, – произнес он, не поднимая глаз. – Райя хорошая актриса, а после всего пережитого могла бы стать выдающейся. Надеюсь, эта возможность еще не потеряна.

– Она чуть не умерла. А Патрик умер, пытаясь доказать вам, что он «выдающийся».

Я швырнул пропуск обратно на стол.

– У него могло получиться.

– Что?

– Стать великим актером. Признаться, я никогда не видел в нем особой перспективы. Но в ту ночь… он был великолепен.

Я смотрел на него в ужасе, в отвращении от того, что он это произнес, от того, что я его понял. Я всегда считал себя хорошим человеком, который посвятил жизнь актерскому мастерству, чтобы искупить вину перед другом, и только теперь осознал, что все-таки стал чудовищем, которым меня хотел сделать Джонатан.

– Вы должны были его остановить.

Он развернулся ко мне, глубоко вздохнул и посмотрел прямо в глаза.

– Как и ты.

– Я был молод.

– Ты был достаточно взрослым.

– Вы были его учителем.

– А ты – его другом.

– Почему вы его не остановили?

Я подскочил к креслу, навис над Джонатаном. Он смотрел сквозь меня куда-то в потолок, словно мои переживания были ниже его достоинства.

– По той же причине, что и ты. – Он опустил голову, посмотрел на меня исподлобья. – Хотел узнать, сделает он это или не сделает.

Его слова медленно оседали в голове, дышать становилось все труднее. Я озирался по сторонам, не в силах посмотреть ему в глаза, зная, что он прав. Конечно, он был прав. Дело было не в соперничестве и не в Нине. Я не вмешался, потому что хотел увидеть, как кто-то приносит высшую жертву ради искусства.

Джонатан с усилием поднялся, стукнув тростью по ножке кресла, его мышцы дрожали от напряжения.

– Я бы сделал этот выбор снова, – сказал он. – Ради того, кем ты стал, ради тех миллионов жизней, которых ты коснулся и коснешься в будущем.

Я думал про Патрика и его семью. Про Нину, годами винившую себя в его смерти. Про Райю, Линдси, Эмми, даже про того паренька, Артура, и всех его одногруппников. Думал про себя в детстве, как вместе с мамой смотрел на Марлона Брандо и беззаветно влюблялся в идею, в иллюзию. Потом – как маленькая Нина выступала с музыкальными номерами в спортивных залах, а Лив и Томми не могли отвести глаз, а потом – как девочка на детской площадке у меня на глазах превратилась в дерево, обнаружив в себе силу, о которой даже не подозревала. Джонатан был абсолютно прав – и абсолютно во всем ошибался.

Его рука легла мне на плечо. Не помню, чтобы он когда-нибудь ко мне прикасался, но не могу сказать, что это было неприятно. Подойдя к двери, он обнаружил, что та заперта, и повернул замок.

– У Бертольта Брехта при всех его пространных рассуждениях о сути театра была любимая фраза, очень простая, которой он проверял все, что делает, – сказал Джонатан, прежде чем открыть дверь. – «Пудинг познается во время еды».

Я глядел на него, ожидая, что он повернется, посмотрит на меня, но Джонатан не сводил глаз с висящих на крючке халатов.

– Прошлое – это прошлое. Смотри туда, где ты сейчас.

Он открыл дверь и вышел.

Я встал и дошел до туалетных кабинок, где меня чуть не стошнило от мысли, что я позволил человеку умереть ради удовлетворения собственного извращенного любопытства. В глаза бросилась вешалка для одежды – ряд пустых плечиков и три толстых кожаных ремня с краю. Я снял один из них, подергал, проверяя на прочность. Напротив туалетов были две душевые кабинки с задернутыми шторками. Я заглянул в одну, увидел, что лейка крепится на металлические скобы, вкрученные в белую плитку, и с силой дернул, проверяя, выдержит ли штанга. Потом закинул ремень на плечи и потянул за душ обеими руками, налегая всем весом. Штанга прогнулась по центру, но выдержала.

Соображая, я посмотрел на концы ремня, лежащие поверх лацканов пиджака, как развязанный галстук. Я где-то читал, что можно повеситься, затянув ремень на дверной ручке и наклонившись вперед. Обмотал шею ремнем и попытался зацепить его вокруг штанги. Длины ремня не хватало. Некоторое время я возился с пряжкой, пытаясь ее застегнуть, но вдруг услышал, как в гримерной открылась дверь.

Я вернулся в главную комнату и увидел Эмбер. Короткая стрижка, дешевое сиреневое платье на бретельках. Она испуганно посмотрела на меня; ее взгляд скользнул к пропуску, который я вертел в руках, когда стоял у стола. Я вспомнил, что видел владелицу на балконе – она разговаривала с девушкой, похожей на Эмбер, пока я общался с Карлом Диллейном. Должно быть, Эмбер заметила, что на той нет бейджа, и пошла его искать. Я быстро подошел к столу, схватил пропуск и намотал ремешок на запястье.

– Адам.

Я помотал головой, достал телефон и, отыскав номер Ванессы, приготовился вызвать Линдона и его сторожевых псов, чтобы те выставили Эмбер из театра.

– Мне просто хотелось быть ближе к Пату. Я не планировала этого нарочно. Когда я пришла устраиваться в агентство, я просто хотела быть ближе к нему.

Мой палец завис над кнопкой вызова. Часто моргая, Эмбер закрыла за собой дверь и шагнула вперед.

– «Я всем вам знаю цену, но пока потворщик первый вашим безобразьям. Мне в этом солнце подает пример…»[26]

Монолог, с которым Патрик выступал в первую неделю учебы, принц Хэл. Я помню, как смотрел на него и думал: если это и есть стандарт, которого от меня ожидают, мне никогда его не достичь.

– Перед поступлением он репетировал эту речь сотни раз; мне было всего пять, но я до сих пор помню, как мы прятались в кладовке, подальше от папиных комментариев. Он был для меня солнцем, Адам. А когда умер, мир погрузился во тьму на много-много лет.

В ее эдинбургском говоре четко слышались ирландские нотки. Я не мог поверить, что не замечал их раньше.

– До шестнадцати лет я даже не знала, как он умер. Мы переехали в Шотландию, но даже тогда папа запрещал маме рассказывать. Можешь себе представить?

Я не мог.

– Я поступила в университет, пробовала играть – Пат с детства привил мне любовь к театру, – но актрисы из меня не вышло. Я понятия не имела, чем хочу заниматься после учебы, так что, когда приехала сюда, увидела, что в агентстве Несс открыта вакансия, и узнала, что она твой менеджер, мне показалось, что это знак.

– Ты знала, что мы вместе учились?

– Еще подростком я посмотрела «Кауарда». Ты играл человека, которого все считали героем, а на деле полного изъянов, уязвимого… Для меня Патрик был именно таким. Мама рассказала, что вы с Патом учились в одной группе. Я откликнулась на вакансию, ни на что особо не надеясь, но меня взяли. Клянусь, я хотела признаться. Ждала удачного момента где-нибудь в Каннах, представляла, как расскажу вам обоим, попивая шампанское на бульваре Круазет в лучах заходящего солнца, знаешь, между делом так, чтобы не выставить себя безумной сталкершей.

– Лучше, чем на вручении «Оскаров».

– А еще мне правда нравилась эта работа, и я не хотела ее терять. Я увидела, как серьезно ты относишься к своему ремеслу, как много думаешь о зрителях, и почувствовала, что Пат вел бы себя так же. А Несс всегда меня вдохновляла. Ей, конечно, палец в рот не клади, и характер не сахар, но меня поражало, с какой самоотверженностью она защищает твои интересы. Я чувствовала, что наконец-то нашла свое место.

– Зачем ты пришла? – спросил я.

Дисплей телефона погас, пока она говорила. Церемония продолжалась, а мы стояли здесь, скованные этой неловкой встречей. Пора было возвращаться в зал, звонить Ванессе, но почему-то я не двигался с места.

– Изначально не собиралась. Но ты продолжал его защищать.

– Джонатана.

– На съемках «Человека из леса» я видела, каким ты возвращался с ваших совместных репетиций: будто после кровавой бойни. Меня начало посещать жуткое чувство. Мама говорила, что Киллиан винил во всем Консерваторию, и я знала, что Джонатан был у вас режиссером. Тот последний дубль развеял все сомнения. Я не слышала, что он тебе сказал, но когда увидела запись… меня будто ножом пырнули. В ту ночь, когда я включила тебе его голос, что-то во мне сломалось. В универе я увлекалась драматургией, ну и вбила себе в голову, что, если устроить тебе встречу с призраком Банко, этакую гамлетовскую мышеловку, тебе придется признать, что ты сделал с Патом. Но когда я нашла тебя в ванне, чуть ли не… – Эмбер осеклась, в ее глазах стояли воспоминания о той ночи. – Я ведь понятия не имела, что случилось с Патриком. В общем, я решила, что должна его отпустить и жить дальше. Но спустя несколько месяцев ты сказал, что обязан Джонатану всем. Я была уверена, что все ограничится одной публикацией. Конечно, я не рассчитывала, что ты публично от него отречешься, от тебя требовалось просто перестать с ним общаться. Но вместо этого вы сомкнули ряды и пошли еще дальше, даже когда мы узнали про Линдси. Ты превозносил его на вручении BAFTA, будто божество. Я залезла в почту Несс, увидела, что финал фильма изменили, чтобы придать сходство с Патом, и… – Она вздохнула и, покачав головой, устремила на меня глаза, до того похожие на Патриковы. – Я была так уверена, когда выяснились подробности, когда мы узнали, что произошло между Линдси и Райей, – я была абсолютно уверена, что ты одумаешься и выступишь с заявлением. А потом поняла, что слишком поверила в персонажей, которых ты играл. В травмированных людей, которые в конце концов находят в себе силы быть героями. Твой фирменный образ. Я все ждала, когда это случится.

– Почему ты ничего не сказала? – спросил я, продолжая держать телефон наготове. В свободной руке я крутил бейдж. – Если бы я знал, что ты сестра Патрика… Почему ты мне просто не сказала?

– «А кто тебе поверит, Изабелла?» Это Анджело ей говорит, в «Мера за меру». Слово никому не известной девушки против слова знаменитого актера, его прославленного учителя, самого грозного менеджера в Голливуде со стопками договоров о неразглашении и армией юристов?

Телефон у меня в руке завибрировал, на дисплее высветилось имя Несс. Меня не было уже долго. Я глянул на один из плазменных экранов – камера скользила над зрительным залом, и я почти ожидал увидеть в проходе Несс, которая машет руками и требует, чтобы я ответил на звонок. Покосившись на каминную полку, заставленную корзинками с миниатюрными тюбиками крема в виде «Оскаров», гелями для душа и лосьонами, я решил не отвечать.

Эмбер подошла ближе, оперлась на стол. Я почти ждал, что она заберет у меня телефон.

– Я тебя не прощаю, Адам, – сказала она. – Ты должен был остановить Пата.

У меня задрожал подбородок; я вспомнил слова Джонатана – что я хотел узнать, отважится ли он, – и с новой силой ужаснулся своему поступку.

– Но ты сказал, что захотел признаться после встречи с Ниной. Почувствовал, что должен рассказать мне.

Я подумал о Нине, о жизни, которую мы могли бы построить заново, если б я не оставил Патрика в ту ночь в Консерватории, о том, как ее горящие после купания глаза потухли от мысли, что она виновна в его смерти. Пальцы сами собой разжались, и пропуск повис на ремешке.

– Возможно, ты считаешь, что цель твоей жизни, карьеры – загладить вину за случившееся той ночью, но растворяться в персонажах, в вымышленных мирах – это не искупление. Линдси, Райя, Патрик. Сколько их таких?

Телефон завибрировал снова. Ванесса. В коридоре зазвучали голоса.

До «Лучшей мужской роли» оставалось четыре, от силы пять номинаций, Ванесса наверняка уже снарядила поисковый отряд. Эмбер взялась за ремешок от пропуска. Его владелица входила в число режиссеров Академии. С этим бейджем Эмбер сможет пройти куда угодно.

Я ответил на звонок.

– Я наверху, в первой гримерной от лестницы, – сказал я Несс, прерывая автоматную очередь ругательств.

Эмбер затаила дыхание и, распахнув глаза, еще крепче стиснула пропуск.

– Я уже спускаюсь.

Я выпустил ремешок из рук и вышел из гримерной. Спустился на первый этаж, перепрыгивая через ступеньки, забежал в зал под затухающие аплодисменты, обращенные к очередному победителю, и двери закрылись у меня за спиной.

Ассистентка Несс торопливо проводила меня на место, совсем как Эмбер всего несколько недель назад. Карл Диллейн поднял бровь, заинтригованный моим длительным отсутствием. Несс перехватила мой взгляд и с демонстративным облегчением сдула с лица челку. Протискиваясь на место, я покосился на Джонатана. Он вопросительно распахнул глаза. Я ответил бесстрастным, ничего не выражающим взглядом, какой сотни раз видел у него.

Я сел и уставился прямо перед собой – не моргая и ничего не видя. Когда Брендан Фрейзер поднялся на сцену, чтобы объявить лучшую актрису, и я понял, что следующая номинация моя, меня начало потряхивать, как от страха. Я шарил глазами по сцене, ожидая увидеть где-нибудь у кулис Эмбер, понятия не имея, что меня ожидает и чего я сам хочу. Когда победительнице, ветеранке Лидии Брэй, помогли подняться за наградой, я почувствовал, что камера фокусируется на моем лице, готовая транслировать реакцию: настал мой черед.

Когда старушка Лидия начала спускаться со сцены, я почувствовал, как меня бросает в жар, и задышал так часто, что пришлось вцепиться в подлокотники. Телефон оттягивал карман – время еще есть, я еще успею предупредить Ванессу, вызвать охрану.

Мишель Йео, лауреатка прошлого года, поднялась на сцену и после короткого приветствия начала зачитывать список номинантов. Когда она почти добралась до моего имени, я заметил, как в толпе одетых в черное техников в глубине сцены мелькнуло что-то сиреневое.

Мишель добралась до конца списка, от конверта в ее руке, казалось, исходило радиоактивное свечение. На огромном экране замелькали отрывки из наших фильмов, и, когда очередь дошла до моего – до момента, когда я вижу тело Луанны, – я обернулся на Джонатана. Стиснув зубы, изобразил уверенную улыбку. Сердце билось вдвое, втрое быстрее обыкновенного. Джонатан растерянно сдвинул брови: впервые в жизни ему не удавалось залезть ко мне в голову. Я снова повернулся к сцене, закрыл глаза.

– Награду за лучшую мужскую роль получает…

Я услышал, как рвется конверт: треск ткани, натянувшейся на балюстраде. Мишель повозилась с листком, выдержала паузу.

– Адам Сили.

Ударные волны аплодисментов и поздравлений прокатились по залу, эпицентр пришелся на соседние кресла. Чужие руки тянулись со всех сторон, ерошили мне волосы и хлопали по плечам, но я продолжал сидеть, сложив ладони на коленях. Я не двигался с места. В поле зрения вплыла пара дружелюбных лиц – кто-то предложил помощь, должно быть, решив, что меня парализовало от волнения, – но я остался сидеть.

Из кармана сцены, сжимая что-то в руке, появилась Эмбер. Люди в черных костюмах заступили ей дорогу, ведущий и все важные шишки сбоку от сцены смотрели на меня. Я поднялся на ноги, и по залу прокатилась волна облегчения. Но я не двинулся с места – просто жестом попросил мужчин в костюмах пропустить Эмбер. Потом повернулся и нашел среди гостей Несс – та сидела в конце зала и смотрела на меня, сжимая губы в холодной, бессильной ярости.

Эмбер подошла к микрофону. Мишель растерянно улыбнулась публике и камерам и, пожав плечами, протянула мою статуэтку Эмбер, но та не взяла, отказалась. Вместо этого она вскинула руку, и я увидел, что она держит маленький красный диск с моим признанием. Зал гудел как улей, так что я развернулся и прижал палец к губам, призывая всех к тишине. Это сработало.

– Мой брат, Патрик Моран, – начала Эмбер, – учился в Консерватории драматического искусства вместе с Адамом Сили. Он не дожил до выпуска.

Я развернулся и побрел к выходу, пока Эмбер тараторила у меня за спиной, стремясь рассказать миру как можно больше за те сорок пять секунд, которые потребовались, чтобы увести ее со сцены. Проходя мимо Джонатана, я даже не взглянул в его сторону, а когда оказался в обжигающем свете вестибюля, взмолился, чтобы Нина в этот вечер сидела в своем маленьком домике у моря и смотрела трансляцию по телевизору.