На пути в Лондон я чувствовал себя как герой фильма-катастрофы в трюме корабля: волны вины подбирались к шее, выхода не было, и хотелось одного: прекратить сопротивляться и обрести покой. Поезд остановился на крошечном полустанке, и я зачем-то вышел на платформу. Нина винила себя в смерти Патрика. Положила жизнь, пытаясь оправиться от событий выпускного года. Все это время она жила с разбитым сердцем, но хуже того – верила, что это из-за нее наш красивый талантливый друг покончил с собой. Если бы я тогда рассказал, что Патрик сделал это во время актерского упражнения, ничего бы этого не было: ни десятилетий ненависти к себе, ни удушающих снов, ни зависимости, для борьбы с которой Нине пришлось пересобрать себя заново. Но я снова промолчал. Она цеплялась за мои руки так, словно висела над пропастью, в ее глазах стояли слезы, а я снова промолчал. Наверное, это и заставило меня подойти к киоску напротив станции, купить бутылку водки, сесть на краешек тротуара и без дальнейших размышлений выпить почти до дна. После двадцати лет воздержания эффект был мгновенный, так что следующие несколько часов вспоминаются урывками, но в какой-то момент, гораздо позже, передо мной вдруг возникла Эмбер и затащила меня в здоровенный автомобиль. Я не понимал, как ей удалось меня отыскать, но потом сообразил, что меня выдала геолокация на телефоне.

Через некоторое время мы свернули на автомагистраль, но я едва мог сфокусироваться на проносящихся мимо машинах. Потом мы заехали на заправку. Эмбер сидела в наушниках, хотя музыки я расслышать не мог: из лежащего на коленях мини-дискового плеера время от времени доносились лишь звуки, напоминающие высокий смех. Я разглядывал ее, смотрел на непослушные прядки, как обычно падающие на глаза. Она посадила меня в машину так деликатно, без капли осуждения, так непохоже на Несс, словно я был больным ребенком, а не пьяным мужчиной средних лет. Эмбер была не сильно старше, чем мы, когда учились в Церкви, в ней чувствовался огромный потенциал и надежда, и вместо того чтобы строить жизнь своей мечты, она выбрала нянчиться со мной. Патрик умер, Нина напоминала живой труп, неизвестно, как сложилась бы жизнь Несс, если б не общий секрет, привязавший ее ко мне, а я сам, по словам Нины, тоже умер в тот год. То ли осознание, что я не заслуживаю заботы этой чудесной девушки, то ли нежелание становиться причиной очередной загубленной жизни немного меня отрезвило, и я повернулся к ней.

– Эмбер, – сказал я.

Она не услышала. Тогда я коснулся ее плеча. Она повернулась и с улыбкой сдвинула наушники на затылок.

– Как ты, Адам? – спросила она. – Нужно что-нибудь?

– Парень, который умер, когда я учился в Консерватории…

Глубоко вздохнув, Эмбер откинулась на сиденье, и я начал рассказывать. Машина мчалась по шоссе к Лондону, а я все говорил о времени, проведенном в Консерватории, от первого прослушивания и знакомства с Джонатаном до момента, когда я вышел из Церкви в ту ночь, оставив тело друга висеть над сценой, чтобы его нашел кто-нибудь другой. Я рассказал, как солгал, чтобы защитить себя и свою карьеру, зная, что мог бы избавить родных Патрика и Нину от стольких страданий.

Я закончил; Эмбер молча смотрела в подголовник водительского кресла. Тишина стала невыносимой.

– Я пьян, – сказал я, хотя рассказ о Патрике заставил меня порядком протрезветь. – Зря я все это вывалил. Как вернемся в Лос-Анджелес, помогу тебе устроиться куда-нибудь получше.

– Почему ты не остановил его, своего друга? – глухо спросила она.

Я не знал. Я только что признался, что стоял и смотрел, как умирает молодой парень, что лгал об этом, но не мог сказать Эмбер, что до сих пор не знаю, почему так поступил.

– Но если бы ты стоял там один, без Джонатана, – сказала она и повернулась ко мне, – ты бы его остановил, правда?

Я надавил на веки пальцами, глубоко вздохнул. Я должен был сказать да, воскликнуть, что, конечно, я бы его остановил. Но я не мог. Не то чтобы этот вопрос мучил меня годами, но я, бывало, спрашивал себя, ждал ли реакции Джонатана, и никак не мог определиться с ответом. А если все-таки ждал, разве это не хуже? Разве это не делает меня пустышкой, равнодушным прохожим? Когда я поделился с Эмбер трагической историей с участием персонажей, о которых она никогда не слыхала, она задала мне всего один вопрос, а я не мог на него ответить.

– Можно послушать? – спросил я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

Она нахмурилась, покачала головой.

– Музыку, что угодно. Я просто… У тебя есть?

Эмбер нажала на паузу, вытащила из плеера мини-диск и спрятала в карман, достала другой из переднего кармана сумки. Не глядя, протянула мне наушники, и я вдруг осознал, что впервые рассказал о событиях той ночи другому человеку. Человек, не имевший отношения к Консерватории, не слыхавший даже о двадцать восьмой группе, теперь знал, что сделали мы с Джонатаном. В момент признания мне казалось, что с плеч упала огромная тяжесть, но теперь осознание, что я натворил, заполнило голову, как горчичный газ.

Заиграли «Радиохед». Гребаные «Радиохед». Крутые ребята моего года, Патрик, Пацаны – все с ума сходили по этой группе. Мне всегда казалось, что это показуха. Страдания за компанию в исполнении людей, которые не знали, что это такое. Я закрыл глаза, отгораживаясь от пугающей холодности Эмбер, и попытался раствориться в музыке. Но запись была некачественная, а из-за вибрации оконного стекла помехи только усиливались. Мы наехали на яму, и в ушах тренькнула тканевая удавка. Песня закончилась, плеер щелкнул и запустил следующую.

Я вспомнил щелчок, который услышал в трубке той ночью в хижине, потрескивание на линии, такой же щелчок из снов. Я открыл глаза, и в пьяный разум медленно вплыло осознание. Голос на линии принадлежал не призраку. Но это был голос Патрика.

Я выпрямился на сиденье, потянулся к кнопке и опустил стекло, отделяющее нас от водителя.

– Нам надо в Сити, – сказал я.

Эмбер бросила на меня возмущенный взгляд, готовая к возражениям: у нас самолет, Несс ее уволит, она взяла с нас слово, что мы перестанем строить из себя Нэнси Дрю, – но ничего не сказала, только медленно моргнула и откинулась на спинку, стиснув зубы, а когда такси свернуло в сторону финансового района, отвернулась к мелькающему в окне пригороду.

– Адам Сили?! – выдохнула девушка на ресепшене. Фойе здания напоминало внутреннее устройство «Звезды смерти». – А вы тут зачем?

– К Киллиану Морану, – повторил я, хлопая отяжелевшими веками; за пределами относительной безопасности салона автомобиля бороться с сонливостью от выпитой водки оказалось куда сложнее.

– Черт, точно. Вы же только что сказали, ха-ха! – Она сконфуженно схватилась за телефон. – Минуточку.

Во время радиоэфира «мерабелла» говорила о друзьях и родных. Лет двенадцать назад в смитфилдском ресторане я случайно столкнулся с братом Патрика, Киллианом, – тем, который регбист. Мы не виделись с похорон, но, кажется, он искренне обрадовался моему успеху, после чего извиняющимся тоном признался, что работает в страховой компании. Ставить на то, что он до сих пор трудится на прежнем месте, было опрометчиво, но мне повезло.

– Мистер Моран на совещании, – сказала девушка. – Помощница ему передаст, когда он освободится.

– У меня вечером самолет в Лос-Анджелес. – Тяжело сглотнув, я изобразил голливудскую улыбку. – Может быть, вы попросите его спуститься?

– Я попробую.

Она кокетливо улыбнулась и снова взялась за телефон, а мне кивнула на пестрые пуфики в зоне ожидания. Я машинально оглянулся в поисках Эмбер и запоздало вспомнил, что она осталась в машине – проконтролировать, чтобы водитель не уехал без нас. Тяжело опустился на пуфик и начал массировать виски в попытке прогнать подступающую головную боль.

– Адам.

Киллиан стоял рядом. Не знаю, может, я вырубился, но мне показалось, что не прошло и пары секунд. Хотя мышцы заплыли жирком, а дорогой костюм сидел внатяжку, он до того был похож на Патрика, что мне пришлось отвернуться, чтобы взять себя в руки. Я встал, соображая, уместно ли будет его обнять или лучше просто пожать руку, но Киллиан даже не шевельнулся мне навстречу. Он медленно оглядел меня с головы до ног; я представил, каким всклокоченным выгляжу, и похолодел: чего доброго, Киллиан догадается, что я пил.

– Кофе? – предложил он, словно прочел мои мысли, и сел напротив, с трудом уместившись на маленьком пуфике.

– Спасибо.

Он сделал знак девушке на ресепшене и, коротко вздохнув, повернулся ко мне. Обычно встреча со мной вызывала у людей удовольствие, но Киллиан держался настороженно. Он читал, что пишут в интернете; возможно, видел «Человека из леса». Каково ему было смотреть, как человек, выступавший на похоронах его брата, срезает тело другого самоубийцы, держит его в объятиях так, как, наверное, хотелось бы самому Киллиану?

– Мне сказали, ты спешишь.

– Самолет через несколько часов.

– Что тебе нужно, Адам?

– Вся эта история, внимание журналистов… Я просто хотел узнать, как вы. Ты и твои близкие.

– Ты играешь человека, чей брат наложил на себя руки? Хочешь ко мне в голову залезть, в мозгах покопаться?

Я не узнавал в этом человеке Киллиана, который плакал у меня на плече на поминках, рассказывая, как все свободное время проводил в зале и на стадионе, как игнорировал звонки брата, пропускал его спектакли ради возможности играть за Ирландию. А исполнив мечту, понял, что она утратила всякий смысл. Что его брата больше нет, и смерть Патрика стала платой за несколько матчей в составе сборной, о которых никто не вспомнит. Нет, человек передо мной был полон злости; когда он наклонился ко мне, его так распирало от гнева, что костюм, казалось, натянулся еще сильнее.

– Я не хотел оскорбить память Патрика, – сказал я. – Это не я изменил сценарий.

– Тогда зачем пришел?

Я посмотрел в его бутылочно-зеленые, как у Патрика, глаза и услышал, как тренькнула веревка из театрального занавеса. Поверх его плеча я увидел, что с остекленного балкона свисает тело Патрика. Крепко зажмурился, пытаясь прогнать картинку из головы.

– Прости… прости… – пробормотал я бессвязно и, приоткрыв один глаз, убедился, что тело пропало. – Слушай, Киллиан… Есть немалая вероятность, что я получу «Оскар», – сказал я, стараясь говорить как можно небрежнее.

– Рад за тебя.

Он поправил манжеты рубашки, словно готовился к драке.

– Так вот, я подумал… – Я прокашлялся и постарался сосредоточиться на цели. – Ты не против, если я упомяну Патрика? Если выиграю.

– В речи?

Я кивнул. Подошла девушка с кофейником на подносе, дрожащей рукой налила нам по чашке, поставила на стеклянный столик кувшинчик с молоком и, бросив на меня робкий взгляд, вернулась за стойку.

– Двадцать лет. – Киллиан накрыл лицо широкой ладонью. – Каждый божий день на протяжении половины жизни я старался не думать о Патрике.

– Я все думаю… Если бы он не сделал этого…

– Если бы не повесился, Адам, – поправил Киллиан сквозь стиснутые зубы. – Не надо эвфемизмов. Он повесился.

Я взял чашку и, хотя кофе был слишком горячий, выпил половину.

– Его смерть… Возможно, это она подстегивала меня так много работать. Думаю, настало время его вспомнить.

– Ты меня не слушаешь. Мы не хотим его вспоминать. Мы хотим забыть. Но не можем. Твоими стараниями нас уже осаждают журналисты, пытаются выяснить, почему он это сделал, что мы думаем о вашем училище, кем он тебе приходился – другом, врагом или кем еще. Копошатся в иле, как гребаные олуши.

– Но ты об этом думал, правда? Винил Консерваторию?

– Консерваторию, отца, Рори, себя. Слил тысячи фунтов на психотерапию. Но Пата никто не заставлял. Никто. Это было его решение. И вот это вот… – Он неопределенно помахал передо мной рукой. – Уж не знаю, чего ты вдруг вспомнил про Патрика, что это за больной пиар-ход… Не надо. Если не ради меня, то ради моей матери, она… она этого не переживет.

Он вылил в свой кофе почти весь кувшинчик молока, зажал чашку в ладони и покосился в сторону выхода; он хотел, чтобы я ушел.

– Как она поживает?

Киллиан на секунду опустил глаза, вздохнул и выпрямился, осознав, что придется и дальше играть роль, навязанную местом работы.

– Па в прошлом году умер.

– Соболезную.

– Печень в решето. Мы всегда знали, что пьянство сведет его в могилу, но после смерти Патрика он совсем потерял меру.

– А мама как? У нее все в порядке?

Мать Патрика запомнилась мне доброй женщиной, от которой Патрик унаследовал свои искорки в глазах. Стройная, лицо в морщинках, нервная улыбка. Отец рядом с ней казался настоящим великаном.

– Они развелись через пару лет после смерти Патрика, но все-таки он отец ее детей. Не знаю, как она справляется.

– Я не знал, что они разошлись.

– Не то чтобы у нее был выбор.

Отец запил, мать подала на развод, брат подался в страховые агенты, и все из-за того, что я сделал. Это была уже не рябь, а настоящее цунами. Я допил кофе, мечтая о чем-нибудь покрепче, в висках застучало.

– Ты бываешь дома? Навещаешь ее?

– Из всей семьи в Ирландии только Рори остался.

Озарение, посетившее меня в машине, – что «мерабеллой» может быть кто-то из братьев Патрика – теперь казалось очередной пьяной блажью, но Киллиан уже начал вставать, и терять мне было нечего.

– Он ничего не записывал на пленку?

– А?

– Вы с Патриком что-нибудь записывали? Ну, в детстве.

– Типа фильмов? Не помню, чтобы у нас была видеокамера.

– Может, на диктофон, типа голосовых записей?

Нахмурившись, Киллиан глубоко вздохнул и, похоже, задумался о чем-то своем.

Голос из хижины звучал не так, как обычно звучит голос человека, говорящего по телефону. За годы актерства я провел в студиях бесчисленное количество дней, перезаписывая реплики для фильмов, и наловчился слышать разницу между сырой записью, чистыми дорожками и телефонной связью. Мало того, что помехи были слишком уж сильные, но и сам голос звучал глухо, искаженно. А еще – щелчок, каждый раз обязательно щелчок. Даже во сне я слышал это механическое клацанье, вроде как от нажатия кнопки. Двадцать лет назад никто не носил в кармане смартфон, который мог фотографировать, снимать видео и записывать голосовые сообщения. У нас были видеокамеры, кассетные магнитофоны, диктофоны.

– Хочешь снова услышать его голос? – спросил Киллиан. – Это ведь для фильма, да?

Он со стуком поставил чашку и вскочил, чуть не опрокинув столик.

– Я не… Клянусь, я… я просто помню, как он рассказывал, что в детстве вы развлекались с диктофоном. Я тоже.

Я выдумывал на ходу, чувствуя по его реакции, что попал в точку – не мог не попасть, потому что иначе оставалось только признать, что я окончательно и бесповоротно спятил.

– И да, мне хотелось бы снова услышать его голос. Как вернулся в Лондон, столько воспоминаний накатило, и…

Я щелкнул последним рубильником и включил слезы. Заслонил лицо локтем и почувствовал, как Киллиан, запаниковав, обнял меня за плечи – то ли утешить хотел, то ли прикрыть от посторонних взглядов, чтобы я не позорил его перед коллегами.

– Извини, – выдохнул я, немного успокоившись.

Он снова сел, и между нами задышала тишина.

– Айфе, – наконец произнес он. – Патрик с Айфе записывали свои радиопередачи. Она их обожала. Нам с Рори это казалось позорищем.

– Кто это – Айфе?

– Наша младшая сестра.

Я растерянно взглянул на него. Сестра, поздний ребенок, мы почти ничего о ней не знали. Но Нина действительно об этом упоминала. Мать Патрика уехала из Ирландии вместе с дочерью.

– Я ее не видел. Когда мы приезжали.

– Отец не пустил ее на похороны. Ей тогда было семь, она буквально на коленях его умоляла, но нет, он сказал, что она слишком маленькая. Не позволил ей попрощаться. Думаю, поэтому они с матерью и разошлись. Старый хрыч запрещал нам говорить о Пате. Мама-то привыкла его слушаться, но Айфе не могла удержаться, вот они и уехали.

– Они были близки? Айфе и Патрик.

– Они были младшие, Айфе его боготворила.

Что-то привлекло его внимание у меня за спиной. Я оглянулся и увидел, как девушка с ресепшена, прижимая к уху трубку, делает ему страшные глаза. Киллиан отряхнул брюки и поднялся.

– Мы просто хотим пережить очередной день. Это всё, чего мы хотим.

Он протянул руку, но я не обратил внимания. Сестра его боготворила. Ответ был так близок, мне почти удалось его ухватить. Я посмотрел на балкон за спиной у Киллиана, но Патрика там не было. Тогда я попытался представить, как юный Патрик, его женская версия, стоит рядом со мной в Зале № 1 и смотрит в пустоту – туда, где должен быть ее брат. Девочка, жизнь которой, толком не начавшись, была разрушена трагедией. Я почти увидел ее.

Киллиан схватил мою руку и энергично пожал, словно для него важно было закончить разговор без обид. Была в его лице какая-то утомленность: усталый взгляд, направленные вниз уголки губ, которые показались мне знакомыми. Меня не оставляло ощущение, что эти губы я сегодня уже видел. Киллиан пожал мне плечо своей могучей лапой и быстро пошел обратно в офис, но у меня в голове лихорадочно метались мысли, разгоняя остатки пьяного тумана.

– Радиопередачи, – сказал я ему в спину. – Как они их записывали? На диктофон или…

На его грубоватом лице проступило замешательство.

– Нет, диктофона у нас не было. Но у Пата был этот, как его… – Он наморщил лоб, пытаясь вспомнить название. – Их уже не выпускают. Такие, типа кассет…

– Мини-диски.

– Точно. – Он кивнул, развернулся и скрылся в коридоре.

Я вышел из здания и посмотрел на тонированные окна нашей машины, ожидающей со включенной аварийкой на двойной желтой линии.

Мини-диски. Эмбер. В голове ничего не укладывалось. Возможно ли, что Эмбер на самом деле Айфе? Младшая сестра Патрика? Глаза у нее зеленые, это верно, но не искристые, как у Патрика или Киллиана. Волосы рыжеватые, кожа… Да, в ней определенно течет кельтская кровь, но ведь она из Шотландии, ничто в акценте Эмбер не давало повода в этом усомниться. Патрик, входя в комнату, приковывал всеобщее внимание, но Эмбер была такой незаметной; мы с Несс часто вообще забывали, что она сидит с нами в машине. Но опущенные вниз уголки рта, которые я только что видел у Киллиана, – это однозначно были губы Эмбер. Она категорически отказалась сопровождать меня в офис, хотя это сэкономило бы нам время на пути в Хитроу. Я и предположить не мог, что Эмбер не хочет идти, потому что она сестра Киллиана. Эмбер знала всё. У нее был доступ к рабочим файлам Несс, ей было известно о сотрудничестве с Джонатаном, о сценарии, она была рядом каждую минуту…

Но возможно ли такое? Может, я все выдумал? Эмбер устроилась к Несс задолго до съемок «Человека из леса». Зачем бы ей проигрывать мне в трубку запись с голосом брата в ночь, когда я вытащил из петли тело Луанны? Может быть, это ее и спровоцировало? Она была там и видела, как я раз за разом, дубль за дублем снимаю с перекладины тело, напоминающее ей о брате. Что, если эти воспоминания заставили ее сломаться?

Но ведь до появления комментариев прошел почти год – почему она столько времени молчала? Если хотела навредить мне и Джонатану, отомстить за смерть брата, почему не рассказала обо всем сразу? Разве что… не знала сама? Я спустился по ступеням, подошел к машине и взялся за ручку, не решаясь открыть дверь. Неужели она? Девушка, с которой я столько раз летал на самолетах и ездил в такси; которая приносила мне воду и фруктовые салаты, всегда так неожиданно и так кстати; которая держала надо мной зонтик, чтобы не испортилась прическа. Ее молчаливое ненавязчивое присутствие стало настоящим утешением после съемок «Человека из леса». Неужели все это было притворством?

Я набрал в грудь воздуха и, зажмурившись, распахнул дверь, но, когда открыл глаза, Эмбер в машине не было. Вместо нее на сиденье лежал одинокий мини-диск; я подобрал его и прочел название на старой, пожелтевшей от времени наклейке: «Радиохед». Мини-диск принадлежал Патрику. Ее брату. Все сразу встало на места: и мигающая лампочка плеера, лежащего у нее на коленях, пока я рассказывал, что случилось с Патриком, и диск, который она так бережно спрятала в карман своей джинсовой куртки. Теперь она знала, что произошло с ее братом. Я сам ей рассказал, не упуская ни единой мучительной детали. Я рассказал, а она записала.