Я ожидал, что Несс приедет следом за мной; добравшись до дома, я сразу отослал машину обратно. Я не знал, как она себя поведет. Обругает, кинется мне на грудь с рыданиями, пырнет в горло стилусом от айпада? Но она не приехала – просто прислала сообщение, в котором обещала поговорить со мной утром.

Запись Эмбер передала одной из британских газет. Давить на редакцию через суд было бессмысленно: скандал такого масштаба, несомненно, считался общественно значимым, что лишало силы любые судебные запреты. Как это соотносится с договорами о неразглашении, я не знал, но сомневался, что Несс или Делайла захотят еще больше пятнать свою подмоченную репутацию, гоняясь за сестрой Патрика. Признание, сделанное в машине на шоссе М20, разлетелось по всему интернету. На записи я звучал гораздо пьянее, чем мне тогда казалось. Мою историю обсуждали больше, чем церемонию вручения «Оскаров». В Академии я стал персоной нон грата, и все обсуждения предстоящих проектов стремительно заглохли.

На следующий день наши с Ванессой пути разошлись.

Когда она приехала, я плавал в бассейне – намотал, наверное, кругов пятьдесят, не зная, куда еще себя приложить. Несс привезла мне целое ведро нарезанного манго и пару стаканов со смузи, которые стояли теперь нетронутые, подогреваясь на калифорнийском солнце.

– Я должна попытаться спасти агентство, – сказала она, когда я, замотавшись в полотенце, сел напротив нее на плетеном диване.

Это было неизбежно, я не оставил ей выбора, и все же мысль отправиться в свободное плавание вызывала опустошение, словно смерть близкого человека.

– Обнимемся? – спросил я, когда мы пару минут помолчали, не зная, что сказать друг другу.

– С радостью.

Впервые со смерти Патрика я услышал, как у нее дрогнул голос. Я пересел поближе, и какое-то время мы сидели в обнимку, слушая рокот заходящих на посадку самолетов, а расставшись, улыбнулись друг другу, как старые друзья.

– Ты ходячий кошмар, – сказала она.

– Твой кошмар. Был, по крайней мере.

– Ты всегда будешь моим кошмаром, – сказала она.

Вскоре она ушла.

Вслед за шумихой несколько бывших студентов Консерватории выступили со своими историями о Джонатане Дорсе. Кое-кто встал на его защиту, но таких было меньшинство. Несмотря на то что он больше не работал в Консерватории, скандал подарил университету предлог завершить долгую бюрократическую пытку жестокой казнью и закрыть училище насовсем.

Один парень, бросивший учебу четырьмя годами ранее, рассказал, что после работы с Джонатаном пристрастился к селфхарму. Его семья, при деньгах и с хорошими юристами, подняла столько шума, что в отношении Джонатана и училища начали уголовное расследование. Свидетелями выступили четырнадцать человек. Райи и Линдси среди них не было; зато по иронии судьбы был Артур. Я видел его в рекламе, где он выныривает из ванны с кофейными зернами, так что не думаю, что от его показаний было много пользы.

Через несколько лет дело заглохло, но к тому времени Джонатану был нанесен непоправимый ущерб. Репутация, труд его жизни и все убеждения оказались растоптаны; любому, кто его знал, было очевидно, что такое наказание для него куда хуже тюрьмы.

Я переехал в прибрежный городок у мыса Дандженесс. Незадолго до того я спонтанно посетил эти края. Местные пейзажи, пустынные, как площадка после съемок, напоминали то ли Луну, то ли Дикий Запад. Я наткнулся на старый вагон поезда, переоборудованный под жилье, и в тот же день предложил владельцу его выкупить. Без карьеры ничто больше не держало меня ни в Лондоне, ни в Лос-Анджелесе – да вообще где угодно.

На самом деле поездка была не спонтанной. Изначально я ехал в расположенный неподалеку Хит. Отказавшись от «Оскара», я с чего-то убедил себя, что Нина со мной свяжется – возможно, не сразу, но я надеялся, что вскрывшаяся правда нас сблизит. Спустя несколько месяцев молчания, на протяжении которых я убеждал себя, что все вот-вот изменится, я арендовал автомобиль и поехал к ней сам. Просидел в укрытии от ветра четыре часа, дожидаясь «Хитских русалок». Наконец они собрались на пляже, и, глядя, как они с радостными визгами окунаются в ледяную воду, я вспомнил, какими мы все были в начале учебы: счастливая ватага, объединенная общей целью – стать великими актерами. Я вернулся в машину и двадцать минут ехал вдоль побережья, пока не оказался там, где живу теперь.

Первые несколько месяцев я надеялся, что мы встретимся случайно, прогуливаясь по берегу, но находиться среди людей, когда весь мир знал, что я сделал, было невыносимо. Я никогда не ездил в город, не ходил в кафе и не сидел в местных пабах, так что никакой встречи не случилось. Мне не хотелось снова нарушать течение ее жизни; постепенно я научился довольствоваться тем, что она рядом. Я много плавал в море, гулял, читал все, что попадало под руку, за исключением пьес, – короче говоря, жил своей маленькой жизнью; без лжи, с которой мне приходилось существовать раньше, в голове стало спокойнее.

Однажды позвонила Ванесса и сказала, что Джонатану осталось недолго. Закончив разговор, я без отлагательств отправился на станцию и спустя пару часов стоял на пороге его квартиры.

– Вы Адам? – уточнила патронажная медсестра, открывшая мне дверь.

– Он знал, что я приеду?

– Нет-нет. – Она засмеялась. Это была рослая женщина лет пятидесяти с небольшим; широкая искренняя улыбка, хоть сейчас в резюме. – Я вас в кино видела. Заходите.

Прелыми листьями в квартире больше не пахло, от запаха сигаретного дыма остался только намек.

– Он немного сонный, – сказала медсестра, кивая на кухню.

Я прошел туда и увидел, что ни кастрюль со сковородками, ни комнатных растений, которые мне запомнились, больше нет. Диван, на котором я когда-то спал, теперь был развернут в сторону его любимого сада, порядком запущенного.

Я подошел к дивану, и от вида Джонатана, который полулежал, опираясь на подушки и смотрел в небо, у меня перехватило дыхание. Он весь высох, кожа обтянула кости, глаза сузились до пары оливковых косточек, вдавленных в череп. Но когда он повернул голову и посмотрел на меня, я увидел знакомый взгляд, все так же способный превратить в камень. Джонатан с усилием поднял руку, приглашая сесть. Я придвинул к дивану банкетку, сел. Машинально взял его за руку. Его пальцы напоминали хворост. Я хотел ненавидеть его, но почему-то не получалось.

– Адам, – сказал он; его голос, прежде гулкий, словно колокол, превратился в сиплый шепот. – Я…

Он закашлялся, пошамкал сухими губами.

Оглядевшись, я заметил детский поильник с водой и поднес к его губам.

Джонатан отпил и кивнул, чтобы я убрал поильник.

– Ты всегда был хорош. – Он повернулся, хрипло вздохнул. – Но в тот день, на прослушиваниях, когда ты говорил о матери… Я увидел, что ты не хочешь быть счастливым. Ты считал, что не заслуживаешь счастья. То же самое Инграм говорил обо мне. Он всегда говорил, что потому меня и выбрал. – Он закашлялся, смежил веки. – Ты должен был стать великим, Адам. Так было суждено. Что будет с тобой, что будет со мной – все это не имело значения.

– И с Патриком?

– Да, – сказал он, на этот раз громче. – Да.

Его рука обвисла. Холодная, безжизненная рука.

– Ты должен был стать великим.

– Неужели?

Не открывая глаз, он медленно пожал плечами, и я засмеялся. Его грудь тяжело вздымалась и опускалась с каждым вздохом, верхние ребра дыбились, как когда-то сложенные домиком пальцы.

– Тебя будут помнить, – прошептал он.

– Нет, не будут.

Он приоткрыл один глаз, повернул голову, чтобы лучше слышать.

– Никто из тех, чье мнение имеет значение, не будет нас помнить.

На его челюстях, обтянутых бумажной кожей, заиграли желваки.

– После смерти я стану горсткой памятных постов, которые проживут в интернете сутки. Лет через пятьдесят от меня останется два, от силы три фильма, которые смотрят студенты в институтах кинематографии, начинающие актеры и синефилы, которые на первом свидании читают своей паре лекции о кино.

Он попытался отнять руку, но я держал крепко.

– А от вас и того не останется. Вы убили Консерваторию, обесценили труд Инграма, и теперь, даже если какой актер и будет пользоваться вашим методом, он ни за что не рискнет в этом признаться.

Он перестал вырывать руку, и я бережно сложил его ладони на груди. Дыхание было неровным, воздух вырывался со свистом. На пороге кухни тут же нарисовалась медсестра и выразительно кивнула на дверь, намекая, что мне пора. В глазах Джонатана читался такой ужас, что мне захотелось его обнять, но я сдержался.

– А последний акт, – продолжил я, – конец всей этой странной, сложной пьесы – второе детство, полузабытье: без глаз, без чувств, без вкуса… – Я склонился к нему, так что из-за спинки дивана могло показаться, что я целую его в лоб, и прошептал в самое ухо: – Без всего[27].

Три месяца спустя состоялась гражданская панихида. Несс поехала со мной.

– Отпустить тебя одного было бы преступной халатностью, – заявила она, когда я сказал, что меня не нужно сопровождать.

Мероприятие состоялось в Церкви – к тому времени какой-то турецкий филантроп выкупил здание и превратил в художественную галерею. Зал № 1 преобразился до неузнаваемости. Стены и колонны перекрасили в белый, сцену демонтировали, балкон тоже. На их месте был сплошной белый холст. Мы сели в заднем ряду. Гроба не было. Согласно последней воле Джонатана, его кремировали на следующий день после смерти.

Хотя народу собралось больше, чем я ожидал, человек тридцать или сорок, все они были так или иначе связаны с театром; ни родственников, ни друзей среди них не было. Агги выступила с речью. Их с Джонатаном никогда не связывали дружеские отношения, но, похоже, она взяла на себя всю организацию. Позже я узнал, что Джонатан завещал свои владения, свою квартирку в Хампстеде Консерватории. Поскольку та больше не работала, Агги направила деньги в фонд имени Инграма Дандера. Меня просили стать попечителем, но я предложил вместо себя Эмми Рид. Она использует эти деньги, чтобы внедрить в учебный план трех крупных театральных школ занятия с психологом.

Потом сотрудница ритуального агентства долго говорила о достижениях Джонатана, об Инграме и наследии «великого Станиславского». Зачитала список выдающихся выпускников Консерватории – людей, о которых мы говорили как о святых. Упомянула и мое имя. Сидящие впереди завертели головами, чтобы посмотреть на меня; одни с неприкрытой ненавистью за то, как я поступил с их наставником, другие с жалостью, третьи с любопытством.

Омар Фокс-Дэниелс прочел фрагмент из «Цимбелина» – прочел с большим мастерством, однако никто не прослезился. Эти люди стольким были обязаны Джонатану, но никто из них по нему не плакал. Как сказала Нина в тот день на побережье, любовь к идее не бывает взаимной.

В коридоре, где мы когда-то переодевались в балетные бандажи, поставили столик с теплым белым вином. Я хотел уйти, но Ванесса предложила задержаться еще немного. Зачем, я понял, когда в Церковь бойко, как шафер на свадьбе, вошел Бенни, агент Эмми. Завидев нас, он в одну секунду оказался рядом и стиснул Несс в объятиях; стало ясно, что его-то мы и ждали. Несс сказала, что оставит нас, чтобы мы могли «познакомиться поближе».

– Ты актер, Адам. – Она поцеловала меня в небритую щеку. – Ты больше ничего не умеешь.

Она вышла с видом человека, который знает, что никогда сюда не вернется. Бенни взял два бокала вина и затащил меня в бывшую студию Варды, где, несмотря на свеженький ремонт, все еще попахивало грязными носками.

Бенни хотел стать моим агентом и на обещания не скупился. У него уже было предложение на второй сезон популярного телесериала – шанс напомнить миру, на что я способен. Сериал я не смотрел, но встречал хвалебные отзывы; действие происходило в интернате для трудных подростков – шоу про хороших людей, которые пытаются выжить в невозможных обстоятельствах. Отчаянно захотелось снова держать в руках сценарий, стоять на ярко освещенной площадке в окружении людей, занятых общим делом, чувствовать, как мир замыкается на тебе, когда ты в моменте с другим актером.

– Вам-то это зачем? – спросил я. – Это Несс надоумила?

– Ты вызываешь у людей эмоции, Адам. Нам нужны эмоции.

– А я не слишком токсичный?

– Люди любят истории об искуплении. Ты сейчас в невероятно выгодной позиции.

Я кивнул. Смогу ли я вернуться к этому образу мыслей, вновь создавать правду в мире, где нет ничего настоящего? Взгляд упал на угол, где я ударился бедром в тот вечер, когда Джонатан вошел в студию и изменил мою жизнь.

– Не могу.

– Почему?

– Не могу, и все.

Бенни опустил глаза на упругие половицы.

– Это не тот ответ, которого я ожидал.

Он залпом допил вино, протянул мне второй бокал – я сжал теплое стекло пальцами, но пить не стал. Бенни поднял в воздух палец, словно его осенило.

– А как тебе такая идейка: я прощупал пару производственных компаний, которые не прочь приобрести права на экранизацию твоей истории с кульминацией на церемонии вручения «Оскаров»…

– Исключено, – засмеялся я.

– Ты мог бы играть себя.

– Снимаю шляпу перед вашей дерзостью, но нет.

Кивнув, Бенни пожал мне руку.

– Я попробую взять тебя измором.

– Только через мой труп.

Взвесив эту мысль, он похлопал меня по плечу, пообещал как-нибудь вытащить на обед и оставил «наедине с горем». Перед уходом из студии меня посетила мысль почитать что-нибудь из «Гамлета», но я поморщился от ее претенциозности и вышел.

Я спустился с крыльца и вышел за ворота Церкви. На другой стороне улицы, кутаясь в оранжевое пальто, стояла Эмбер. Я перешел дорогу и остановился рядом с ней.

– Как-то это неправильно, – сказал я спустя несколько секунд молчания.

– Что именно?

Из-за угла показалось черное такси. Я шагнул на дорогу, махнул водителю. Эмбер выглядела хорошо, веснушки оттенял золотистый загар. Я открыл ей дверь такси, она забралась внутрь.

– Согласись, так гораздо лучше, – сказал я, устраиваясь напротив и закрывая дверь.

– Куда едем? – спросил водитель.

– Где ты живешь?

– В Лиссабоне.

– До Лиссабона, боюсь, не повезет.

– Жаль. Тогда Саутбэнк, пожалуйста.

Машина тронулась с места. Эмбер, обернувшись, проводила взглядом удаляющиеся колонны Церкви.

– Далеко забралась от дома.

– Я здесь по делам.

– Каким?

– Учусь в магистратуре. Хочу получить докторскую степень.

– И в какой сфере?

– Нейробиология. Мне помогает доктор, которую мы встретили в Эссексе.

Машина сбавила скорость, и мы пересекли мост, ведущий к Камден-Хай-стрит. Эмбер рассказала, что они с матерью переехали в Лиссабон через несколько недель после вручения «Оскаров». Журналисты нашли их в Эдинбурге и не давали проходу, так что они решили, что обеим будет лучше начать с чистого листа где-нибудь в теплом климате.

– Зачем приехала в Церковь? – спросил я, когда мы проезжали бывшие заводы Кингс-Кросс. – Удостовериться, что он умер?

– На тебя хотела посмотреть. Убедиться, что все нормально.

– И?

– Тебе пора подстричься. Снова оброс, как дикарь.

Я ощупал непослушные вихры на виске.

– А еще, – сказала она, – я хочу тебя просканировать.

– Просканировать?

– Мы делаем снимки мозга актеров, когда они в роли, когда играют Шекспира, после сложных съемок. Пытаемся понять, что происходит вот тут. – Она наставила палец мне на лоб. – Я хотела просканировать тебя.

– Я больше не снимаюсь.

– Твою ж… Только не говори, что отказал Бенни!

– Что?

– Ты хоть представляешь, сколько усилий потребовалось, чтобы все устроить? У меня ведь больше нет черной книжечки Несс. Связаться с Эмми Рид из Португалии было все равно что шифр «Энигмы» взломать.

– Что, прости?

Она улыбнулась.

– Но почему?

– Я фанатка. – Она отвернулась к окну. – И Пат тоже был твоим фанатом. Я бы хотела, чтобы ты остановил его в ту ночь, но он сделал это сам, а ты был просто мальчишкой. Он сам шагнул со стула.

– Он был потрясающий. Когда я смотрел на него… Короче, его невозможно было не любить.

– Любить его было легко. Мир потерял удивительного актера, и я не хочу, чтобы он потерял еще одного.

Я протянул ей ладонь. Продолжая смотреть в окно, она взяла меня за руку.

– Я не могу, – сказал я. – Не могу играть.

– Тебе не надо каяться. Никто тебя не винит. Я так точно.

– Спасибо. Правда, спасибо. Но я не могу вернуться. А теперь этого и не нужно.

Она оглянулась на меня.

– Но мозг-то можно отсканировать? – улыбнулась она.

– Поговори с моими агентами.

Она отпустила мою руку. Мы расхохотались, я вытер выступившие слезы. У Ватерлоо мы остановились, чтобы высадить Эмбер. У нее были куплены билеты на спектакль в «Олд Вик».

С тех пор прошло немногим меньше года. Я сидел в своем вагончике и смотрел в окно на бесконечный галечный берег. Стояла поздняя осень, по камешкам под окном накрапывал дождик. За нитями облаков над морем садилось солнце – этот пейзаж не наскучил мне даже теперь, спустя четыре года.

Я бросил взгляд на кактусы, высаженные вокруг старой лодки, которую я не без помощи соседей приволок в сад, и забеспокоился: не сгниют ли от сырости? С лодкой я возился уже несколько месяцев. Сперва соскоблил старую краску, обнажив древесину; что делать дальше, я не знал. Выходить на ней в море было нельзя. Тогда я решил устроить в ней клумбу – заставить горшками с цветущими многолетниками. Поддерживать жизнь в единственной на всю Британию пустыне было делом заведомо проигрышным, но я научился смотреть на это философски. Мне больше не хотелось иметь дела с бессмертием.

Вдалеке раздался какой-то звук. Я выключил музыку, отставил кружку с чаем. Тихий металлический скрип старого велосипеда; через несколько секунд он прекратился. Я прошел в другой конец вагончика и прислушался.

Шорох гальки, шаги. Владельцы большинства окрестных домов использовали их в качестве летнего жилья или сдавали в сезон отпусков туристам, и в это время года людей в округе было немного. Шаги приблизились к дому, и я вышел в коридор, чтобы встретить гостя. Скрипнул деревянный настил у двери, который я положил поверх гальки. В щель почтового ящика что-то ударилось. Свернутая в трубочку газета с глухим стуком упала на пол и развернулась.

Местная пресса. На передовице – фотография обшарпанного здания «Манвилл Синема» и улыбающиеся лица на фоне вывески в стиле ар-деко, освещенной впервые за тридцать лет. Я присел на корточки и развернул газету – статья была посвящена открытию старого кинотеатра с двумя залами в Даймчёрче. Кто-то обвел зеленой шариковой ручкой абзац, где говорилось о бывшем номинанте на «Оскар» и местном жителе Адаме Сили, который внес «значительный вклад» в открытие кинотеатра. Я не хотел, чтобы мое имя упоминалось в материале, но организаторы убедили меня, что это пойдет проекту на пользу.

Той же ручкой на полях было нацарапано: «Местный житель! Долго ты собирался молчать?» И номер мобильного телефона.

Я выглянул в сумрак за окном, но там никого не было. Зажмурился, сжался от мысли, что она была здесь. Бросил газету на пол и повернулся, не зная, куда себя деть.

Снаружи скрипнул настил. Я схватился за ручку, распахнул дверь и увидел ее. Мокрые кудри, лицо сердечком, освещенное лампочками в прихожей, словно на съемочной площадке: Нина.