Когда я подошел к воротам школы, она сидела, свернувшись в клубок, как ежик, в «шестерке» нарисованных мелом классиков. Потом начала разворачиваться, выпрастывать руки, вытягивать упертый в ключицы подбородок и, наконец распрямившись с напряженным усилием балетного пор-де-бра, превратилась в безупречное подобие дерева. Открыв глаза, она осмотрела своих маленьких подопечных – лет семи, все на разных этапах роста, – которые стояли за ней кружком и, подражая наставнице, неумело, но старательно тянули руки. В глаза бросилась девочка с косичками, она двигалась увереннее других и сосредоточенно, одну за другой, разгибала фаланги пальцев. Нина тоже заметила ее и подошла.

– Клетки делятся на концах веточек, Эбигейл, – сказала Нина. – И за много лет деревья вырастают до небес.

Эбигейл начала выпрямляться – медленно, дрожа от усилия.

– Держись, – сказала ей Нина. – Не ломайся.

– Больно, – глухо простонала девочка.

– Дерево разрушает себя и вырастает заново, таков его путь. – Нина положила ладонь ей на бедро, помогая удержать равновесие.

– Не могу больше. – В голосе Эбигейл звучала мольба.

Остальные ученики, позабыв об упражнении, смотрели на них, завороженные суровостью момента.

– Вверх, не бросай, вверх, – сказала Нина.

Вокруг нее и девочки образовался пузырь. Шея Эбигейл напряглась, косички превратились в узловатые шрамы, пальцы-листочки зашелестели на ветерке.

– Тянись выше крон, – продолжала Нина. – Тебе нужно солнце. Это вопрос жизни и смерти, выживания, твоего предназначения.

Девочка закусила губу и встала на цыпочки. Она была невероятна.

– Умница, – сказала Нина.

Чары развеялись. Эбигейл вернулась на землю и уставилась на Нину как на ведьму.

– Почувствовала? – Нина опустилась перед ней на колени. – Как то, что ты сделала, повлияло на всех?

Эбигейл кивнула, глаза ее блуждали от осознания, что она умеет превращаться в дерево.

– Мисс, – позвал один из мальчиков, заметив меня в тени каштана за забором.

Нина повернулась, и наши глаза встретились. Кажется, она ничуть не удивилась.

– Мисс, позвать мистера Уокера?

– Не нужно, Ронит.

Она подошла к забору, и живот свело, как от голода. Ее стрижка стала короче, кудряшки подчеркивали сердцевидную форму лица. В голове замелькали тысячи моментов, что мы провели вместе.

– Привет, Адам, – сказала она. Ее голос был ниже, чем мне запомнилось, с хрипотцой. Гравий в сиропе.

– Мне понравилось твое дерево.

Я ожидал, что она разозлится, насторожится. Ожидал хоть какой-нибудь реакции.

– У меня после этого еще один урок, – сказала она. – На набережной есть три беседки, укрытия от ветра. Прямо по дороге, на повороте направо. Я подойду, как освобожусь.

На набережной я купил мороженого. Продавец узнал меня по «Кауарду». Сказал, что ему понравились эпизоды в Освенциме, а все остальное показалось неубедительным. Я ответил, что так считают многие, что людям не нравится, когда в классическом герое обнаруживаются изъяны. Потом я прогулялся по галечному пляжу Хита, небольшого городка к западу от Фолкстона. Ветер жалил, как укусы насекомых, так что скоро я устроился в ближайшем из трех укрытий и с трепещущим сердцем принялся ждать.

Я сказал Несс, что поеду. На ложь просто не осталось сил. Она попыталась убедить меня, что если «мерабелла» – это Нина, то это даже хорошо. Она не знает, что мы были в ту ночь в Церкви, так что встречаться с ней нет никакого смысла. Но почему-то я всегда считал, что Нине известно, что я был там в ночь смерти Патрика, все видел и ничего не сделал.

Несс вошла в Зал № 1 сразу после ухода Джонатана и увидела меня рядом с телом Патрика. Бросилась к сцене, но я, вслед за Джонатаном, сказал ей ни к чему не прикасаться.

– Я не знаю, – ответил я, когда она спросила, что произошло.

– Вы нашли его таким?

Я кивнул, не в силах выдавить из себя ложь, но зная, что не смогу объяснить правду. Она все стояла и смотрела на тело Патрика, а я не мог. Все ждал, что он откроет рот и спросит, почему я его не остановил, ведь мы оба понимали, что остановиться сам Патрик не мог, зная, что за упражнением наблюдает Джонатан, который всегда призывал нас нырнуть глубже. Несс начала плакать, размазывая подводку по лицу. Потом, заметив мой взгляд, вытерла слезы, поправила поплывший макияж салфеткой и постаралась успокоиться. Возможно, в тот момент она и решила для себя, что на эмоциях далеко не уедешь.

– Может, надо его снять? – спросил я.

Ванесса подняла голову, обдумывая мой вопрос.

– Давай-ка…

Она взяла меня под руку и повела прочь от сцены мимо свечей, оплывающих воском на неровности каменных плит, через вестибюль, в учительскую, где у окна, вглядываясь в непроглядную тьму Розового сада, стоял Джонатан.

Ванесса усадила меня на продавленный диван; я провалился в подушки. Она принялась мерить кабинет шагами, глаза бегали туда-сюда, словно надеялись найти решение на полках, среди документов. Думаю, в ту ночь я и превратился в зрителя во всем, кроме своего ремесла.

Несс хотела обратиться в полицию, вызвать скорую, поступить по совести ради родных Патрика. Думаю, Джонатан знал, что это игра, потому что все ее излияния оставлял без ответа, терпеливо дожидаясь, когда иссякнет этот поток соображений о том, как порядочным людям следует действовать в такой ситуации.

– Сядь с Адамом, пожалуйста, – сказал он, когда наступило затишье.

Она, словно только этого и ждала, с явным облегчением опустилась на диван, касаясь моей руки.

– Никто не ожидал, что такое случится, – сказал Джонатан. Он подошел к кухонному уголку, налил две кружки молока и, подогрев в микроволновке, поставил перед нами. – Давайте подумаем, – сказал он и вышел в коридор, оставив нас одних.

– Надо его снять, – сказал я, не двигаясь с места.

Ванесса потянулась за кружкой, отхлебнула теплого молока.

Пару минут спустя Джонатан вернулся.

– Письмо Патрика адресовано «матери», – сообщил он, стаскивая с рук кожаные перчатки.

Патрик писал, что больше не видит причин оставаться в этом мире. Ощущение, что он подвел отца, стало невыносимым. Он просил мать не оплакивать его, а верить, что ему больше не больно. Пересказав все это, Джонатан взглянул на меня. Мы оба знали, что писал не Патрик, а Гамлет, мы наблюдали за ним: его походка, язык тела, каждый жест – в них не было ничего от Патрика. Он играл роль. Но принимая во внимание, что рассказывала о его родителях Нина, это письмо снимало с нас все подозрения. Несс, видевшая нас рядом с телом, напротив, могла бы задаться самыми разными вопросами. Сколько времени прошло с момента смерти до нашего прихода? Она могла бы спросить про музыку, свечи, про то, почему сцена выглядела так, будто ее специально подготовили для упражнения, а не бросили неприбранной. Но она не стала.

Но больше всего я стыжусь другого. Я сидел на диване, утопая в тяжелых подушках, и мне хотелось говорить об одном: о том, как великолепно он играл в последние минуты жизни, и как мне хотелось бы увидеть Гамлета в исполнении этого человека, и что, если у меня еще появится шанс сыграть эту роль, я буду работать в сто раз усерднее, пойду еще дальше, чем прежде.

Джонатан сел напротив, потер веки пальцами, сложенными домиком.

– У нас есть возможность решить, хотим ли мы иметь к этому отношение, – сказал он. – Разумеется, меня беспокоит репутация школы, но сейчас это не главное. Будущее в ваших руках, и нельзя допустить, чтобы его у вас отняли.

Музыка в Зале № 1 остановилась, и наступила тишина. Но я все еще слышал поскрипывание. Дерево о дерево. Столбик балюстрады в пазу. Я посмотрел на Джонатана, на Ванессу – похоже, этот звук слышал я один.

Несс разглядывала черно-белые фотографии на стене у двери. Выпускники. Легенды. Гораздо моложе, чем знали их мы, но с решимостью, какую редко увидишь в студийных снимках актеров. Она перевела взгляд на меня, казалось, заглянула в самую душу, после чего встала.

– Я домой, – сказала она.

Джонатан закрыл глаза, опустил голову. Договор был заключен. Мне даже не пришлось ничего решать.

Джонатан поднялся, взял с вешалки шляпу, пальто, сумку. Сложил вместе ладони и указал на нас – раз, два. Несс открыла дверь учительской, я тоже встал, и мы вышли в коридор. Мерцание свечей, пробивающееся из-под дверей Зала № 1, манило меня, но Ванесса, уже шагающая к выходу, многозначительно кашлянула. Мы вместе вышли из Церкви и направились к дороге. Ванесса дала мне двадцатифунтовую банкноту и поймала себе такси. Проводив ее взглядом, я побрел на юг; через несколько минут рядом притормозило такси, и мне ничего не оставалось, как сесть в машину. Остаток ночи я лежал на матрасе в своем закутке на складе, и в ушах у меня стоял скрип дерева, навязчивый, как тиканье часов.

В воскресенье Ванесса позвала меня пообедать на набережной Саут-Банка. О смерти Патрика уже знала вся двадцать восьмая группа; кто-то предложил собраться на вечернюю заупокойную молитву, но Несс задушила инициативу в зародыше, объяснив это заботой о чувствах родных; сперва, сказала она, лучше выяснить подробности. Ни о какой близости между нами, разумеется, речи быть уже не могло, но, не считая этого, она вела себя как обычно. Я чувствовал себя хуже некуда.

– Выглядишь хуже некуда, – отметила Несс, когда я сел за стол. – Но это ничего, – сказала она и добавила, что, если кто-нибудь спросит, как я себя чувствую, разумнее будет сосредоточиться на том, отменят ли спектакль.

– Каким козлом надо быть, чтобы спрашивать о спектакле? – сказал я.

– Просто веди себя так же, как в последние несколько месяцев, – сказала она, складывая приборы на тарелке. – Не выходи из роли.

На следующий день в Церковь приехала полиция, но, как Ванесса и надеялась, допрашивать нас по отдельности никто не стал. Полицейские поговорили с учителями, и Джонатан сказал, что уходил последним, и это была чистая правда, а еще – что он понятия не имел, что Патрик все еще в здании. Он сказал, что чувствует ответственность за случившееся, ведь все ожидали, что главная роль достанется Патрику, а он выбрал другого.

Позже с нами разговаривала полицейская – Клоди, координатор по работе с гражданским населением. Клоди выразила соболезнования и сказала, что подобное не должно происходить с молодыми людьми вроде нас. Потом упомянула службу помощи, поинтересовалась у Агги, есть ли в Консерватории штатный психолог – его не было, – и сказала, что даст нам контакт в Национальной службе здравоохранения. И лишь под конец начала задавать вопросы.

– Кто-нибудь из вас подозревал, что Патрик может покончить с собой?

– Последние месяцы его было не узнать, – сказал Бен.

– Он стал очень неуверенным в себе, – добавил Обан.

– Я подозреваю, что у него были проблемы в семье, – сказала Ванесса.

Не верилось, как легко она это говорит.

– У него была девушка?

– Так, ничего серьезного, – сказал Виктор.

Не удержавшись, я бросил взгляд на Нину. Шел второй день с ее возвращения в Церковь. Она пыталась заговорить со мной днем раньше, перед занятием с Бемпе, который устроил нам целительный трехчасовой тренинг в балетном классе. Нина спросила, как я, но по глазам читалось, что между нами ничего уже не будет как прежде. Я опасался, что если заговорю с ней, то не удержусь и выложу все как на духу. Пожал плечами и не ответил. Она ушла, качая головой.

– Многие агенты проявляли к нему интерес, – сказала Анна К. – Но ни один не подписал с ним контракт.

– Ваш учитель сказал, что Патрик не получил желанную роль… – начала полицейская.

– Он думал, что будет играть Гамлета, – подтвердила Несс.

– Какие же вы юные. – Клоди скользнула по нам глазами, и ее взгляд остановился на Агги. – В вашем возрасте все кажется таким важным.

В конце недели семеро из нас поехали в Ирландию на похороны. Бен, Виктор, Анна К., Обан, Джеймс, Ванесса и я. Агги ездила тоже, хотя и отдельно от нас. Джонатан остался в Лондоне. Нас разместили в пристройке рядом с фамильным особняком. Отец Патрика был против, но его старший брат Киллиан настоял. Накануне похорон он вышел к нам с ящиком пива, пьяный в стельку, и продолжил пить в таком темпе, что любой из нас, последовав его примеру, через час спал бы беспробудным сном. Я не пил. Просто не мог. Киллиан оказался пониже Патрика, но шире в плечах, с мясистой шеей, какие бывают только у регбистов. Волосы у него были светлее, но за исключением этого и поломанного в нескольких местах носа, их легко было принять за близнецов. Остальные сгрудились вокруг него с соболезнованиями, а мне пришлось уйти. Где-то через полчаса он нашел меня с сигаретой за домом.

– Ты Гамлет, – сказал он, когда я назвал свое имя. – Пат про тебя упоминал.

Он заглянул мне в глаза, его гранитная челюсть напряглась. На секунду меня охватила уверенность: он знает, что произошло.

– Он говорил, что ты гений, – продолжил он. – Сочувствую, что тебе пришлось это пережить.

Он закинул руку мне на плечо, точь-в-точь как Патрик, и так же, как с Патриком, я почувствовал себя особенным. Это была пытка.

– Свалил подальше от старого хера. – Киллиан помахал початой бутылкой виски в сторону главного дома. – Он говорил, надо быть умственно неполноценным, чтобы скакать по сцене. Что это было неизбежно.

Мне хотелось завопить, что это неправда, что Патрик вовсе не собирался этого делать, что его можно было остановить. Я мог его остановить.

– Что с ним там сделали?

– В каком смысле?

– Пат себя любил. Больше, чем все, кого я знаю. С чего бы ему так поступать? Наверное, что-то случилось?

– Случилось актерство. С высоты сцены реакция зрителей, критика… воспринимаются особенно остро.

Он уставился на меня одним глазом – второй заплыл от выпивки.

– Пат говорил, что директриса обещала ему главную роль. Ты знал?

– Я не знал, – сказал я. Меня это не удивило.

– Братишка всегда делал вид, будто шкура у него железная, но, видимо, что-то… кто-то… все-таки нашел уязвимое место.

Он устремил взгляд на высаженные в ряд деревья, покачивающиеся на ветру. Присосался к горлышку бутылки и долго пил, не сводя с меня налитых кровью глаз.

– Почитаешь нам что-нибудь? – наконец сказал он. – Из вашего спектакля. На похоронах.

– А ваш отец…

– Пусть увидят, чего хотел Патрик, что это для него значило. Будь любезен, а?

Я кивнул с ощущением животного ужаса.

На следующий день меня жутко трясло – то ли от сигарет, которые я смолил одну за другой, то ли от обстоятельств. Всю дорогу в такси Ванесса держала меня за руку. Церквушка была маленькая, пропахшая ладаном, служба тянулась бесконечно, в основном на латыни. Спустя полтора часа священник пригласил меня выступить. Я подошел к алтарю, не представился, не стал выражать семье соболезнования. Просто начал читать «Быть или не быть». Получилось паршиво. Под тяжелыми взглядами убитых горем родных я все четче осознавал, что все мои оправдания – дескать, Патрик умер, занимаясь делом своей жизни, что в своем последнем упражнении он вознесся на недостижимую высоту, что его смерть была сродни мученичеству, – все это не более чем жалкие попытки закрыть глаза на то, как глупо он умер и как легко я мог это предотвратить.

Вокруг укрытия завывал ветер, и каждый виднеющийся вдали силуэт я принимал за Нину. Премьера «Гамлета» состоялась спустя месяц после смерти Патрика. Еще через несколько недель я получил главную роль в новом спектакле «Ройал-Корта»[22], «Игольное ушко», так что ушел из Консерватории до выпуска двадцать восьмой группы. После этого мы с Ниной совсем перестали общаться. Аласдер и сменившая его через год Ванесса неустанно таскали меня по кастингам, и к концу показов в «Ройал-Корте» я уже подписал контракт на второстепенную роль в своем первом фильме, исторической драме. Потом был «Касагемас», ну а дальше шестеренки завертелись вовсю. Я знал, что должен сделать первый шаг к примирению с Ниной, что это бремя лежит на моих плечах: это я разрушил нашу дружбу и теперь не знал отбоя от предложений – но я не мог. Мне было слишком стыдно. Но я думал о ней постоянно, мечтал, чтобы она была рядом в эти первые годы, когда все было таким новым и удивительным. Мне хотелось разделить это время с ней. Наверное, мой головокружительный успех на фоне ее трудностей мог бы ее добить, а по тому, что я слышал от Несс, ей и правда пришлось нелегко.

После нашего расставания ее увлечение спиртным, усугубившееся на последнем курсе, переросло во всепоглощающую зависимость. Злоупотребление алкоголем в начале нового тысячелетия было в моде, а мало кто умел пить так, как горстка безработных актеров, так что, думаю, ее тогдашние партнеры и не подозревали, насколько все серьезно. Она выпустилась из Церкви без агента, следовательно, сидела без работы. В какой-то момент Ванесса, пытаясь помочь, устроила ей встречу с людьми, которые занимались подбором актеров для мыльных опер на «Ай-ти-ви», но Нина явилась на кастинг в таком виде, будто кутила ночь напролет. Думаю, она сделала это нарочно, этакое «идите на хер» Ванессе и мне. А может, к тому моменту она и правда уже потеряла контроль. Через некоторое время она перебралась на побережье и устроилась работать в школу, и это последнее, что я о ней слышал. Вышла ли она замуж, завела ли детей – я ничего не знал. Перестал расспрашивать Ванессу и потерял контакты бывших одногруппников – в основном сознательно.

Нина пришла закутанная в объемный пуховик, она была и не похожа на себя, и одновременно ничуть не изменилась. Я неуверенно шевельнулся, развел руки в подобии объятия, но она проскользнула мимо и села на скамейку. Я тоже сел, и мы стали смотреть на чаек, которые бешено хлопали крыльями в воздухе, только чтобы остаться на месте.

– Хорошо, что ты помылся, – сказала она.

– А?

– Соседка по квартире прислала интервью, целиком посвященное тому, что ты не мылся два месяца, когда готовился к последнему фильму, вот я и говорю: хорошо, что ты помылся перед встречей со мной.

– Не мылся и сбросил двадцать пять кило. Люди думают, что большего и не требуется.

– Тяжелая у тебя жизнь, Адам, – сказала она, и в ее голосе прорезались нотки горечи.

Между нами росла пустота. В щели укрытия на уровне глаз застряла бумажная обертка.

– Справедливости ради, на интервью от меня, наверное, ощутимо пованивало.

Нина демонстративно принюхалась.

– Все тот же «Линкс Африка»?

Я покосился на нее; хотелось засмеяться, но это было как-то неуместно.

– Тебе нравится преподавать?

– Я всего лишь помощница учителя.

– Ты бы стала отличным педагогом.

– Меня устраивает нынешняя должность. На жизнь хватает. И оставляет время на другие дела.

– Например?

– На то, что мне нужно, – сказала она. – Чтобы голова оставалась ясной.

– Звучит славно.

– Постоянная работа над собой.

Она посмотрела на меня, и, хотя лицо ее почти не изменилось, в ее глазах я увидел годы пьянства. Провалы в памяти, пробуждения в чужой постели, рвота, эйфория, отвращение к себе.

– Ты отлично выглядишь. Я слыхал, тебе нелегко пришлось.

Она сгорбилась, вздохнула.

– Никто не хотел меня брать. После того, что с нами случилось, после Патрика… – Она глубоко вздохнула, подавляя смятение, вызванное его именем. – Мне нужна была работа. Я мечтала об этом с детства, отучилась в театральном. И я правда пыталась. Делала все, чтобы попасть на прослушивания, хваталась за любую возможность. Но стоило мне зайти, услышать указания… После всего, что с нами произошло в тот последний год, для меня все это отдавало гнилью. И все-таки я пыталась, но никто не хотел меня брать. – Она повернулась ко мне с мрачной улыбкой. – Я тебя ненавидела.

– Вот как?

От яда в ее голосе у меня перехватило в груди. Я ехал сюда, чтобы обвинить Нину в том, что она порочит мое имя в сети, но, увидев ее на детской площадке, почувствовал себя идиотом. Однако теперь я видел, что она ничуть не похожа на девушку, которую я знал.

– Когда меня спрашивали про тебя, в пабе или еще где, я всегда говорила, что ты лицемер. Что твой хваленый метод – просто мечта эгоиста. Когда мы были вместе… – Она замолчала, помотала головой, не поднимая глаз. – Я была если не девушкой, то как минимум твоей лучшей подругой, а ты мучил меня, относился как к гребаному Гильденстерну, недостойному сапоги твои лизать…

– Я не…

– Мы ведь любили друг друга, скажешь, нет?

Я повернулся к ней – ни страха, ни сомнения в ее глазах. Она хотела знать ответ.

– Да, – сказал я. – Я любил тебя. Но Гамлету нельзя было любить.

– Само собой.

– Мне пришлось вырвать тебя из сердца. Эта боль была необходима. У меня не было выбора.

Она кивнула, улыбнулась устало.

– Вообще-то был. Но теперь ты получишь «Оскар», а я – пачку рождественских открыток с ошибками, так что, наверное, ты выбрал правильно.

Мы помолчали, одновременно вздохнули, глядя на бурные волны.

– Я очень долго не смотрела твоих фильмов. Лет десять назад начала.

– Что изменилось?

Она порылась в кармане куртки, достала телефон, проверила. Из-за облака выглянуло солнце, но иней между нами не растаял.

– Я тебе писала, когда тебя номинировали во второй раз, поздравить хотела. Не удержалась. Я знаю, что ты получил письмо.

Я подул в ладони. Руки были теплые, но я не хотел, чтобы Нина видела мое лицо. Я помнил это письмо. Наутро после объявления номинантов кто-то из ассистентов Несс принес мне на съемную квартиру стопку конвертов. В то время я жил с француженкой-музыкантшей Оливией, и она была со мной, когда я читал поздравления.

Денег Нина не пожалела: открытка с тиснением, серебристая окантовка. Послание было красивым и ясным. Такое не напишешь спьяну. Нина говорила, что гордится мной и что ей меня не хватает. В заключение она выразила надежду, что если я выиграю, то посвящу эту победу Патрику, пусть даже не стану упоминать его в речи.

Я настолько не ожидал увидеть его имя, настолько растерялся, не зная, как ответить, что, пока Оливия делала нам смузи на мини-кухне, затолкал открытку Нины под диванную подушку и оставил там, когда уехал на съемки следующего проекта, зная, что никогда не вернусь в ту квартиру.

– Нет? Ничего не скажешь? Снова?

– Я не знаю, что сказать.

– «Извини»?

– Извини.

– Это осознание – что ты не ответишь, никак не отреагируешь, хотя для меня это был очень непростой шаг, – оно стало моей дорогой в Дамаск. Я поняла, что ты вовсе не любовь всей моей жизни, не человек, который меня предал, не Господь Бог и даже не мой друг, а просто актер, с которым я когда-то общалась. Обида ушла, и в голове вдруг освободилось место для чего-то получше. На следующий день я пошла и посмотрела «Кауарда». Ты был невероятен – настолько, что я поняла: все, о чем я якобы мечтала, – это просто стремление подольше оставаться ребенком. Я любила не актерское ремесло, а людей, с которыми училась, дурачества, веселье. Я не хотела, чтобы оно стало работой, я хотела, чтобы оно всегда оставалось игрой. Так что я сдалась, переехала сюда – у меня в Фолкстоне живет старая школьная подружка, Нат. Нашла работу.

– Кажется, она тебе по душе.

– Очень. А еще по субботам и воскресеньям я преподаю в театральном кружке. Дети разные, от четырех до восемнадцати. Я занимаюсь этим не ради достижений, но несколько моих учеников поступили в театральные училища. Парочка неплохо устроилась. Одного парнишку, Бенуа, взяли в Консерваторию.

Она глянула на меня из-под полуприкрытых век.

– Он и сейчас там учится?

– Ушел в позапрошлом году.

Значит, он был на пару курсов старше Райи, но что мешало ему доложить бывшей учительнице о том, что произошло? Я обхватил себя руками и качнулся вперед. В поезде я много думал о том, зачем Нине очернять меня и Джонатана в сети. Проигнорированное письмо, обида из-за неудавшейся карьеры, печаль из-за самоубийства нового бойфренда – ничего из этого не казалось достаточной причиной. Но если она слышала, что случилось с Линдси, если ей рассказали о том, как Джонатан мало-помалу подталкивал Райю к срыву, если она видела мою речь, в которой я говорил, что обязан ему всем… Это многое меняло.

– То, как ты вела себя с этой девочкой, Эбигейл… Очень в духе Джонатана.

Нина смотрела на море. Я ожидал, что она как-то отреагирует, может, накричит на меня за такое сравнение. Если она зла настолько, чтобы развернуть против нас кампанию в интернете, разве она сможет сдержаться?

– Он вот тут. – Нина помассировала висок. – А как иначе? Я пользуюсь многими его принципами, просто так, как если бы их придумал человек.

– А он, по-твоему, не человек?

– Я не знаю. Такая одержимость идеей, готовность положить на алтарь всё, прекрасно зная, что эта любовь никогда не будет взаимной…

Нина снова проверила телефон, встала и помахала группе женщин, выходящих из припаркованных вдоль набережной машин. Сняла пуховик – под ним оказался купальник.

– Пойдем, – сказала она.

– Что?

– С тех пор как сюда переехала, еще ни дня не пропустила. Восемь лет. Даже десять твоих «Оскаров» не заставят меня прервать такую серию.

– Я не в обиде.

– Я предупредила девочек, что ты приедешь. Иди в трусах, у меня есть запасное полотенце. Джемпер у тебя, наверное, из шерсти единорога, согреешься быстро.

«Девочки» помахали мне, раздеваясь на пляже. Нина сняла штаны, спрятала в сумку и пошла к ним. Я играл для многотысячной публики в Вест-Энде, обнажался и изображал секс перед съемочной группой в несколько сотен человек, но почему-то раздеваться до трусов на побережье южного Кента оказалось ужасно неловко. Нина и ее подруги ждать не стали, так что, сопровождаемый безраздельным вниманием публики, я допрыгал по острой гальке до берега и зашел в воду. Окунулся, и холод вышиб из легких весь воздух. Когда я вынырнул, кожа горела, как исполосованная, в каждой поре звенели нервы, и у меня вырвался первобытный вопль. Нина залилась смехом и на секунду напомнила девушку, которую я любил.

После купания я угостил «Хитских русалок» – так называлась их группа в вотсапе – кофе и картошкой фри в кафе на набережной. Я сидел рядом с Ниной, и мы хохотали, слушая, как одна из «русалок» закопала в саду мужнино укулеле, чтобы тот перестал играть. Когда Нина улыбалась, вокруг глаз собирались морщинки, которых раньше не было, но я словно очутился за столом у Лив и Томми. Мне будто позволили на один день заглянуть в параллельный мир, где все мои фантазии из съемочных трейлеров, салонов бизнес-класса и парфюмированных номеров отелей стали реальностью; это было благословение и пытка. Но вот настало время возвращаться: мне нужно было успеть на поезд до Лондона, а оттуда вылететь в Лос-Анджелес, навстречу славе и оскароносному будущему, о котором я мечтал двадцать лет. Я не хотел уходить. Я хотел остаться с Ниной. Но она не просила меня остаться. Я поднялся, обнял на прощание «русалок», поцеловал румяные от холода щеки. Сказал Нине, что провожать меня не нужно, но она настояла.

– Спасибо, что составил нам компанию, – сказала она, когда мы шли по набережной.

– Было здорово.

– Джули – та, что одолжила тебе шапку, – называет себя синефилкой, она чуть не описалась от восторга, когда я сказала, что мы вместе учились. – Помолчав, она повернулась ко мне. – Я больше не держу на тебя зла, Адам.

– Хорошо.

– Но я польщена, что ты подумал на меня. Что это я рассказываю о тебе и Джонатане в интернете.

– Я не…

– Зачем бы еще тебе приезжать?

Некоторое время мы шли в молчании.

– Лет пятнадцать назад, наверное, могла бы. Но теперь стараюсь вообще не вспоминать о том этапе своей жизни.

– Я решил, что ты посмотрела «Человека из леса», увидела финал и… Мне всегда казалось, что ты винишь меня в смерти Патрика.

Нина натянула шапку пониже на влажные волосы, обхватила себя руками. Впереди показалась стоянка такси, где меня высадили; минивэн, подвозивший людей до станции, уже был на месте.

– В последний год ты превратился в окаменелость. Все человеческое ушло, осталась одна маниакальная вера. Я не смотрела «Человека из леса», не смогла себя заставить, но я знаю про ту сцену и, честно говоря… Ужасно такое говорить, конечно, но я не удивилась, что ты использовал смерть Патрика и даже изменил сценарий. Человек, которого мои родители приняли как родного, рядом с которым я спала, которого целовала, с которым мечтала потерять девственность, никогда бы так не поступил, но в тот год он тоже умер.

Дойдя до конца набережной, мы повернулись друг к другу; рядом чайки дрались за рожок от мороженого. Нина покачала головой; подбородок у нее дрожал, маска безмятежности разваливалась на глазах.

– Но я никогда тебя не винила, Адам, – сказала она, – потому что Патрик сделал это из-за меня.

– Что ты такое говоришь?

– Я его бросила.

– Да вы ведь даже не встречались. Я думал, вы просто переспали по пьяни.

– Мы ходили на свидания, и не раз. Патрик был настоящий джентльмен. Я ожидала напористости, думала, он попытается скорее затащить меня в постель, но он оказался очень деликатным.

За спиной отъехала в сторону дверь такси. Водитель в тесноватом на вид костюме обошел машину и, посмотрев на меня, вопросительно поднял брови. Нина надула губы, стараясь остановить слезы, замахала руками перед лицом. Я схватил ее руки в свои, и годы между нами растворились.

– Поверь, это не твоя вина, – сказал я, чувствуя, как правда о той ночи рвется наружу, обжигая горло.

– Все были свято уверены, что дело в «Гамлете». Но он был влюблен в меня, а может, знаешь, учитывая все происходящее, может, ему важно было, чтобы хоть где-то все шло как надо, а я взяла и…

Она переплела пальцы с моими, ухватилась за меня крепче.

– А тут еще вы с Ванессой, прямо у меня на глазах. Под конец я чувствовала себя такой беспомощной, и мне так надоело, что об меня ноги вытирают, и когда Патрик спросил, почему я не пошла с ним в паб, предложил уехать вместе, начать встречаться как положено, я сломалась. Я… я вела себя так жестоко. Это было в раздевалке, я столько раз прокручивала в голове эту сцену. Я взяла всю свою обиду на тебя и обрушила на него. Назвала Кеном, сказала, что весь смысл его существования – круто выглядеть в майке.

Она опустила глаза, и на секунду мне показалось, что ее сейчас стошнит.

– Я сказала, что все в жизни достается ему на тарелочке, что он так и не стал настоящей личностью. Я ведь на самом деле так даже не думала, просто от тебя нахваталась. А потом он умер.

– Ни… – Я сжал ее руки. Хотелось закричать, что она не виновата.

– Поэтому я не поехала на похороны. Не могла смотреть в глаза его родным. Семья просто рассыпалась. Через несколько лет узнала от Виктора. Они ведь католики, для них самоубийство – страшный позор. Отец Патрика запретил упоминать его имя. Как будто его никогда не существовало. Мать с сестрой уехали, старшие братья почти перестали с ними общаться.

– Я клянусь, посмотри на меня, Нина, я клянусь, что это не твоя вина.

Она попятилась, отгородилась от меня ладонью. Уходи, говорил этот жест. Ты приехал в этот тихий спокойный городок и потащил меня обратно, в те события, от которых я всю свою взрослую жизнь пыталась исцелиться. Она отвернулась и пошла прочь.

– Нина, – позвал я тихо, зная, что правда могла бы прижечь рану, которую я расковырял. Но она натянула капюшон и растворилась в серости моря.