– Адам? – удивилась Нина, обнаружив меня в гостиной в компании Лив, Томми и нескольких банок из-под лагера вечером того дня, когда упорхнула в закат под ручку с Патриком.

Увидев их вместе, я вернулся в Церковь и приступил к сцене, в которой Гамлет размышляет, убивать ли дядю, когда тот молится о прощении. Вечером, все еще полыхая от предательства Нины, я поехал прямиком в Бекслихит, к ее родителям.

Почувствовав, что дочь смущена моим присутствием, Лив и Томми удалились на кухню.

– В пабе была? – спросил я, хотя вид у нее был трезвый.

Нина опустилась в кресло напротив, рассеянная и огорченная – то ли моим появлением, то ли чем-то еще.

– В кино.

Она встала, подошла к камину и выключила электрообогреватель. Ей было слишком жарко, она не могла смотреть мне в глаза.

– Я хотела сказать…

– Что?

– Насчет твоей мамы.

Она пересела в другое кресло, наклонилась ко мне. От ее волос пахло цитрусом, но одновременно чем-то еще – им, это был его запах. Я представил, как она свернулась клубочком в объятиях Патрика, а он кормит ее попкорном, и в воздухе повисло напряжение.

– После того вечера… – Она запнулась, вспомнив, как мы расстались. – Несмотря ни на что, я твой друг, и это упражнение… – Слово «упражнение» она, не удержавшись, выплюнула с презрением. – Мне жаль, что тебе пришлось это пережить.

Я пожал плечами, улыбнулся.

– Не надо меня жалеть. Наоборот, мне повезло. Я могу использовать этот опыт.

Нина отодвинулась, недоуменно нахмурилась.

– Ни один ребенок не должен слышать такое от родной матери. Не делай вид, будто это нормально.

– Со мной все отлично. Лучше Патрика пожалей. – Я не мог на нее смотреть. Знал, что стоит взглянуть ей в глаза, и я не удержусь, вывалю все, что знаю, и ничего хорошего из этого не выйдет, потому что мне этого хотелось. Ревность, горечь, моя плебейская злость. Все это следовало удержать внутри до премьеры. – Ему, бедолаге, только и перепало, что приставания в школьные годы.

Она задумчиво поглядела на меня – не среагировала, не бросилась на защиту. Я уже догадался, что все началось на той субботней вечеринке, после которой вся двадцать восьмая группа прятала от меня глаза. Все знали. Но дело оказалось хуже, чем я думал. Она ходила с ним в кино. Не просто переспала по пьяни, как я надеялся, не просто уступила Патрику, который воспользовался ее состоянием. У них было настоящее свидание.

– Это не твоя вина, Адам. То, что тебе сказала мама. Ты ведь это понимаешь?

– Не особо.

– Так вот, ты не виноват.

Она шевельнула пальцами, словно хотела взять меня за руку, но вместо этого сложила руки на коленях.

– У нее вообще был рак?

– Ожирение печени. Я всегда думал, это отец его так называет, чтобы мне было понятнее, но фактически это оно и есть. Ожирение переросло в цирроз. И она умерла.

– Ты так холодно об этом говоришь.

– Не самая теплая тема для разговора.

– Я понимаю, почему ты скрыл от меня правду.

– Накрываю на стол! – крикнула Лив с кухни.

– Пива или вина? – спросил Томми.

– Вина, – крикнула Нина в ответ. – И Адаму побольше положите. Говорит, умирает от голода.

На ее губах играла легкая улыбка. Ванесса была права. Нина тянула меня за собой в болото обыденности. Позволяла верить, что мы с ней одни на целом свете, чтобы держать при себе, как спасательный круг. И даже теперь, когда нашла кого-то получше, настоящего мужчину, не может удержаться от попыток меня контролировать, откармливает, как людоедка из сказок, чтобы сорвать мою подготовку к «Гамлету».

– Я начал качаться, – сказал я, сверкнув глазами. – Заметно?

– Да ты ходячий скелет.

– Ты, наверное, беспокоишься.

– Ты выглядишь больным, все беспокоятся.

– Насколько сильно? Достаточно, чтобы пойти к учителям?

Я посмотрел ей в глаза. Она не дрогнула.

– Довольно сильно.

Значит, все-таки она. Это Нина говорила с Агги. Она на их стороне.

– Котлеты по-киевски, – объявила Лив, выглянув из кухни. – У меня всегда запас в морозилке. Моя палочка-выручалочка.

В ночи я, оступаясь на лестнице, спустился с чердака. Подумывал уйти до ужина, но не хотел огорчать родителей Нины, а их заразительная приветливость превратила прием пищи в факсимильную копию тех беззаботных вечеров, которые мы когда-то проводили вместе. Но выносить их гостеприимство, их веселье, то, как Нина играла роль радушной хозяйки, словно вовсе не связалась с человеком, который стал моим заклятым врагом, было все равно что совать обмороженную руку в теплую воду. Я выпил слишком много вина и поднялся из-за стола, когда Лив уже ушла спать, а Томми глазами показывал Нине, чтобы та проводила меня наверх.

Она отвела меня в старую комнату в мансарде, положила на край кровати полотенце и уже собиралась уйти, когда я взял ее за руку – то ли для проверки, то ли потому что хотел.

– Адам, не надо.

– Почему нет? – промямлил я обвиняющим тоном и приготовился услышать признание.

– Потому что ты разбил мне сердце, – сказала она, глядя мне в глаза.

Меня словно пырнули в живот осколком стекла. Нина потерла шею, задышала часто, стараясь не заплакать. Ее голова затряслась, она хотела, чтобы я сделал что-нибудь и одновременно – чтобы я ушел, не видел ее такой.

– Я люблю тебя, Нина. Я знаю, что ты теперь с Патриком, но я всегда тебя любил. – Вот что мне следовало сказать. Будь это кино, вид сломленной Нины, отчаянно желающей, чтобы я боролся за нее, непременно растопил бы лед в моих жилах. И все закончилось бы иначе. Но когда она повернулась к двери, вместо слов я издал какой-то невнятный звук и позволил ей уйти.

Я лег и тут же вырубился, но проснулся среди ночи с пересохшим горлом и заложенным носом, в который будто натолкали толченого чеснока. Мне приснилось, как Патрик трахает Нину; я нашарил старый блокнот и карандаш, чтобы все записать. Нефтяная вышка его тела, Нина обвивает руками его мускулистую спину, глаза закрыты, лицо искажено – чем, чем искажено, болью? Экстазом? Все это как нельзя лучше годилось для «Гамлета», но, записывая эти слова, я боролся с желанием воткнуть карандаш себе в глаз. Я пошел в ванную, несколько раз сплюнул в раковину, ожидая, что меня вырвет. Не знаю, кого я ненавидел больше – его, ее или себя; как бы там ни было, через пару минут я стоял перед дверью ее комнаты.

Перешагнув через скрипучую половицу, я вошел внутрь. Нина спала в обнимку с подушкой.

Я подошел к туалетному столику и начал рассматривать фотографии и открытки, заткнутые за раму зеркала. Среди них были наши с ней снимки. Фотографии группы. Несколько кадров со времен молодежного театра. Кое-что появилось уже после моего ухода. Тетрадный листок с цитатой из «Чайки», выведенной большими буквами аккуратным Нининым почерком: «Вы не понимаете этого состояния, когда чувствуешь, что играешь ужасно». Я посмотрел на нее, во сне напоминающую ангела, на свободную половину кровати. Я мог бы лечь рядом, закрыть своим телом от мира, как раньше. В этой цитате были все ее чувства, она все еще оставалась «плевелами», но теперь в одиночестве. Поступив в Консерваторию, Нина была всеобщей любимицей – увлеченной театром, страстной, жизнелюбивой. Хватило нескольких недель учебы, чтобы она начала верить, что этого мало, что она недостаточно хороша.

Я на цыпочках подошел к кровати и увидел, что ее веки подрагивают во сне. Она сжимала подушку; ей снилось, как он занимается с ней любовью, а не как я лежу рядом в одежде и глажу ее пальцы, словно гребаный евнух.

Я опустился на колени и ощутил на лице ее дыхание. Вино и апельсины. Вытащил у нее из рук подушку, выпрямился и, взявшись за края, туго натянул ткань. Какое-то время я смотрел, как колышется от ее дыхания упавшая на лицо прядка. Бросил подушку на пол, спустился на первый этаж и выскользнул из дома.

По принятой в Консерватории традиции в последнюю пятницу перед премьерой весь актерский состав участвовал в заключительном упражнении. Обычно оно происходило в форме званого вечера или праздника, что позволяло логично объяснить присутствие всех персонажей. Нравы тогда были свободнее, и в последние годы упражнение растягивалось на всю ночь и неизменно сопровождалось алкоголем, по слухам – наркотиками и почти всегда – сексом. Всю ночь мы не выходили из ролей, а кроме того, Джонатан придумал для каждого из нас цели, чтобы сохранить хоть какое-то подобие порядка. Раньше мероприятие было выездным, но после того как нескольких студенток выгнали из Риджентс-парка за голые танцы у костра (в тот год ставили «Суровое испытание»), учителя решили ограничить кутеж нигилистическими нейтральными водами Консерватории. С подачи Ванессы мы решили устроить праздник в честь коронации моего дяди Клавдия, спустя месяц после смерти отца Гамлета.

Всю неделю мы репетировали каждый день, но утром пятницы, на предпоследнем прогоне, Джонатан, ко всеобщему удивлению, поменял нас с Патриком ролями. На прогоне присутствовала Агги и еще трое взрослых: один в деловом костюме, двое других – чуть более помятые, явно из индустрии. Неделей раньше меня бы трясло от волнения, но неожиданная жестокость Нины и Патрика, выбравших этот момент, чтобы сойтись, задушила остатки тепла, которое я еще испытывал к миру, одним махом заменив все мои неврозы цельным гранитом. Даже будучи Лаэртом, я легко затмил бы Патрика в роли принца. Судя по всему, о предстоящем изменении он знал заранее, но все равно играл скомканно, с опорой на привычные ужимки, одновременно забегая вперед и не поспевая за темпом спектакля. Я торжествовал.

Ко второму, послеполуденному прогону меня восстановили в правах. Утренние шишки из индустрии ушли, но Агги осталась посмотреть. Я обращал все свои монологи к ней, а на фразе «Из людей меня не радует ни один; нет, также и ни одна» сел на край сцены и заглянул ей в лицо. Краем глаза я заметил, как Джонатан усмехнулся. Остальные сидели в зрительном зале, Патрик – в первом ряду, возможно, в надежде меня смутить или понять, каким образом, несмотря на все усилия, он потерял звание «звезды». Нина сидела в конце зала в наушниках и почти не открывала глаз. В конце, прежде чем отпустить нас готовиться к вечеринке, Джонатан обратился к нам с напутствием.

– Репетиционный период подошел к концу, – сказал он, потирая подбородок кончиками сложенных домиком пальцев, – но песочница остается открытой. Пьеса течет по вашим жилам, живет у вас в подсознании, и вы вольны экспериментировать, удивлять себя и нас. На следующей неделе нас ждет еще три или четыре прогона, и я хочу, чтобы вы знали… – Он посмотрел на меня, затем на Патрика. – Дверь все еще открыта и останется открытой. Изменения в составе возможны даже в период показов. Мы создаем произведение искусства, которое должно не только функционировать само по себе, но и менять зрителей. Оно изменит каждого из вас. Сегодняшнее упражнение – последний шанс заглянуть вглубь себя, преодолеть свои границы, показать мне, кто вы на самом деле.

Он сцепил сложенные вместе ладони и по очереди посмотрел на каждого из нас, не задерживаясь на мне или Патрике. Его взгляд остановился на витраже у нас за спиной, сквозь который на сцену струился поток света.

– «Ибо воистину приспеет время гадать: посмею? Разве я посмею? И убегать по лестнице быстрее, и не скрывать при этом, как лысею»[21].

Не отрывая глаз от солнца, он махнул своей помощнице Ракке, и та попросила нас вернуться к девяти.

Патрик, Нина и бо́льшая часть группы отправились в паб. Ванесса поехала домой. Я остался в зале и продолжил работать над текстом. Из сказанного Джонатаном я заключил, что Агги настойчиво продвигает идею как минимум поделить роль Гамлета между мною и Патриком, а этого я допустить не мог. Мне хотелось заполучить в агенты Аласдера, но еще больше мне хотелось стать первым Гамлетом Консерватории. Я ухватился за цитату из Элиота, которой Джонатан завершил свою речь, хотя в тот момент даже не знал, что это цитата, а просто воспринял его слова как напоминание: моя карьера только начиналась, однако мысли Джонатана уже обращались к наследию. Я мог бы стать его Гамлетом. Он выбрал меня – может даже, как считает Несс, поставил на мне свое тавро с той минуты, как увидел меня на прослушивании. Я должен был превзойти себя, превзойти всех. И потому, пока вся двадцать восьмая группа пьянствовала, я работал.

Вернулись они уже навеселе и, грохоча дверцами шкафчиков, принялись наряжаться к вечеринке. Джонатан тоже переоделся: теперь на нем был черное и мешковатое танцевальное трико из старых времен. Он устроился в глубине сцены со своей неизменной записной книжкой, как призрак театра. Патрик и Пацаны ввалились в зал первыми. Он пьяно мне подмигнул – похоже, его здорово развезло, что на нашей памяти случалось нечасто. Обан-Горацио подошел с двумя бокалами и справился о моем самочувствии. Очевидно, его заданием было позаботиться обо мне на коронации, и я с благодарностью отозвался на его братскую любовь.

Нина появилась в компании Анны Т. – к моему изумлению, оказалось, что в перерыве они были вовсе не в пабе, а в парикмахерской, и подстриглись в одном стиле: Нина сделала растрепанное каре, Анна – прямое.

Я бросился к ним и стиснул Анну в объятиях, как давнего друга, с которым нас разлучила судьба.

– Розенкранц, Гильденстерн! Хорошей ли была дорога из Виттенберга?

– Очень хорошей, мой добрый принц, – ответила Анна.

– Ваше возвращение – бальзам на мое разбитое сердце.

Я взял Нину за плечи, притянул к себе, но ее тело обмякло, точно кукольное, а отстранившись, я увидел ее пустые глаза. Бросил взгляд на Патрика, гадая, не он ли ее расстроил, сказал или сделал что-то не то, но Патрик был занят тем, что заливал джин в подставленные рты Пацанов.

Официально упражнение началось, когда под звук фанфар в зал вошли Ванесса и Грег, чудесный актер, игравший Клавдия. Несс надела дизайнерское коктейльное платье; позже выяснилось, что она позаимствовала его из офиса отца – это был один из многочисленных подарков для его клиенток. Платье было коралловое, фасон – нечто среднее между многоярусным тортом и клипом «Секс Пистолс». Возможно, потому, что платье напоминало свадебное, но, увидев в нем Ванессу, я застыл на месте и впервые представил, каково было бы его снять.

– Гамлет, – позвала она, отделившись от Грега.

Я пробился к Несс через толпу, поцеловал ей руку и обнял ее за талию, предъявляя свои права. Моей задачей было разлучить мать и дядю и, вдохновленный словами Джонатана, распаленный запоздалым влечением к Ванессе, которого я за все эти годы за собой не замечал, я был готов нарушить любые условности.

Мы сидели на кушетке и наблюдали за присутствующими, Несс держала мои руки в своих. Нина снова пила в компании Анны Т. и Джеймса и явно избегала Пацанов. Временами она как бы невзначай бросала взгляд в нашу сторону, не фокусируясь ни на чем конкретном. Я немного пообщался с Анной К., Обаном и вездесущим Джеймсом, но к Патрику не подходил, как и он ко мне. Потом меня на двадцать минут зажал в углу Али-Озрик – могу предположить, что это была попытка сблизиться. Когда удалось от него отвязаться, я обнаружил, что Несс и Патрика нигде не видно.

Я вышел в вестибюль навстречу холодному свету обычного мира, приходя в себя после пароварки, в которую превратился Зал № 1. Я выпил больше, чем следовало, и двигался немного заторможенно. Побежал по коридору, охваченный ужасом от мысли, что Патрик и Ванесса ушли вместе, образовав наконец тот звездный дуэт, который все ожидали увидеть с первого курса. Ванесса принадлежала мне; пылая от ревности, я заглядывал в кабинеты, ожидая увидеть их переплетенные тела. Он всегда этого хотел, и она это знала.

– Гамлет! – позвал кто-то из зала, так что я вышел на улицу покурить.

– Ты обещала, что он будет сегодня утром.

Сердитый голос Патрика доносился с крыльца. Я затаился у дверей.

– Он сказал, что, возможно, заглянет, – ответила Ванесса.

– Да он меня по ресторанам водил! Я отказал «Ай-ти-эм», «Грин энд Уэллс», Алану Уинтеру ради твоего отца. А теперь он меня кинуть решил? Без причины? Офигеть вообще!

Осторожно выглянув, я увидел Патрика, взъерошенного от пьяной ярости. Несс, скрестив руки на груди, курила сигарету из мундштука.

– Я всего лишь его дочь.

– А я, блин, будущая знаменитость!

– Ты пьян.

– Мы с тобой всегда были вместе, с самого начала. В каждом спектакле, в каждой сцене. Я думал, ты на моей стороне.

– Я тебе ничего не должна, Патрик.

Он схватил ее за пояс, притянул к себе.

– Матушка? – позвал я, выскакивая из своего укрытия.

Патрик выпустил Ванессу, и я встал между ними, вплотную к Патрику. Он нависал надо мной, в его глазах читалось желание меня ударить. Я уставился на него с самой безумной ухмылкой, на какую только был способен.

– «Матушка»? Сам-то понял, что несешь?

– Добрый Лаэрт, умерьте свой пыл, – произнесла Ванесса глубоким голосом Гертруды. – Думайте о том, что можно сделать, а не о том, что уже сбылось.

Я повернулся к ней, забрал изо рта мундштук и, затянувшись, приобнял за плечи, не сводя глаз с Патрика. Тот в ярости отвернулся.

– Долбанутые, – пробормотал он и скрылся в дверях Церкви.

Спустя несколько часов трезвых среди нас не осталось. У Пацанов оказался при себе кокаин, и в душевые потянулся ручеек из желающих занюхнуть. Джонатан время от времени куда-то исчезал, но, несмотря на растущую анархию, мы ни на секунду не забывали, что он где-то рядом, наблюдает. Мы начали выходить из ролей, народ сбивался парочками – перепихнуться или пообщаться по душам. Хотя формально праздник был частью учебного процесса, в воздухе витало осознание, что это наша последняя ночь вместе. Представ миру не как студенты, но как актеры, мы перестанем быть коллективом. Мы знали, что дни до разлуки сочтены.

Я устал, напился и заскучал от бесконечных попыток острить, так что нашел диван и устроил голову на коленях у Ванессы, намереваясь вздремнуть. Мы молчали; она поглаживала меня по ежику волос. Жест был интимным до боли, особенно от осознания, что за нами наблюдают. Патрик, восседающий в дальней части зала в центре узла из пьяных парней, сверлил взглядом меня, Несс и Нину, которая, судя по всему, мечтала оказаться подальше отсюда.

Я поймал ее взгляд; она была какая-то потерянная, постаревшая лет на десять. Воспоминание во мне призывало встать с дивана, подхватить Нину на руки и унести из Церкви. Мы могли бы вернуться в прошлое, в тот момент, когда еще стояли снаружи, не зная о распределении ролей, могли вернуться к ней домой, собрать вещи и уехать туда, где тепло и никого не интересует, кто ты и чего добился, где никому нет дела до Станиславского и твою работу не сравнивают с «Таксистом» или «Генрихом V» Оливье. Стоящий на сцене Джонатан взглянул на меня неодобрительно, словно услышал мои сомнения. Поэтому я поднялся и сел, развернул лицо Ванессы к себе и на глазах у Нины поцеловал. Несс ответила и тут же отпрянула, изумленная скорее своей реакцией, чем моим поступком. Снова уложила мою голову к себе на колени. Мы много обсуждали фрейдистский компонент отношений Гертруды и Гамлета, делали упражнения, в которых я сидел на ней верхом на кровати или мы вместе изображали, как она купает меня в детстве, но ее ответ на поцелуй выбивался из роли. Возможно, в тот момент никто из нас уже не чувствовал границы между реальностью и спектаклем. Нина опустила глаза в пол и неторопливо вышла из зала. Она все равно хотела уйти, сказал я себе. Следом за ней вышел Патрик.

Немногим позже снаружи донесся страшный грохот. Выскочив в вестибюль, мы увидели, как Винсент и Бен под локти волокут Патрика к выходу, намереваясь отвезти домой. Неспособный сопротивляться, он вопил, чтобы его отпустили, рыдая в бессильной ярости. В раздевалке валялся снаряд, послуживший источником грохота: металлическая урна с огромной вмятиной на боку. Лаэрт, подумал я, анти-Гамлет, человек дела. Джонатану понравится.

Мы огляделись, предполагая, что он не захочет пропустить кульминационный момент этой вакханалии, но нашего учителя нигде не было видно. Уехать домой, никого не предупредив, было бы для него странно, но мы давно привыкли к его эксцентричности. Повеселившись по поводу урны, народ потихоньку начал переодеваться. Ночь подошла к концу.

Голова у меня была чугунная, как будто похмелье наступило раньше времени; в надежде побыть в тишине я отступил в неосвещенный коридор подальше от оживленного вестибюля. Там меня нашла Нина. Она плакала.

– Гильденстерн… – начал я.

– Не надо.

Я сглотнул, не зная, что сказать.

– Вы с ней теперь вместе? Ты поэтому…

– Это просто упражнение. Мы отыгрывали роли.

– Неважно, – сказала она голосом, похожим на дым от свечей, и обхватила себя руками. – У меня сейчас такое чувство. Хочется просто исчезнуть.

Я растерянно моргал, с трудом понимая, о чем она говорит. Из-за Патрика я больше не злился. Знал, что сам подтолкнул Нину к нему в объятия, превратил самое жизнерадостное существо в своей жизни в бледную тень, полную боли. Она подняла глаза, шагнула ко мне и протянула руки.

– Можешь просто… меня обнять?

Я спрятал руки за спиной, прижимаясь к стене.

– Пожалуйста. Ненадолго. Иначе я не знаю, что сделаю.

В глазах Нины стояло отчаяние, открывшее портал в ее душу. Я не мог заставить себя шагнуть ей навстречу и не мог ничего исправить.

За ее спиной, в вестибюле, распахнулись двери Зала № 1, и из облака сигаретного дыма появилась Ванесса. Нина оглянулась посмотреть, на кого я отвлекся, а когда снова повернулась ко мне, в ее глазах светилось прозрение.

– Это безнадежно, – сказала она. Улыбнулась жутко, со странным недоумением в глазах, и бросилась обратно в вестибюль.

Я дошел до конца коридора, но в вестибюле Нины уже не было. Ко мне приближалась Несс с бутылкой шампанского в руке – вальяжная, с прежней невозмутимостью, пошатнувшейся было после стычки с Патриком. Поверх ее плеча я увидел, что в учительской горит свет, но проверять, забыли его выключить или Джонатан все-таки не уехал, не решился.

– Давай сегодня останемся здесь, – сказал я, когда Несс подошла ближе.

– Зачем? – Она прислонилась к двери, выдохнула колечко дыма.

– Я не могу поехать домой.

– Я не собираюсь с тобой спать.

– А разве не хочешь?

– Это плохая идея.

Я забрал у нее бутылку, и наши пальцы переплелись. Ванесса оглянулась на уходящих однокурсников и едва заметно кивнула.

– Только не там, – сказала она, имея в виду Зал № 1. – Мне из-за этого Иисуса кошмары будут сниться.

– Какие сны приснятся в смертном сне?

– Вот теперь я точно не буду с тобой спать. – Она закатила глаза и прошла мимо меня.

В кабинете Джонатана я сдвинул вместе два дивана, пока Ванесса расстегивала крючки и искала манекен, чтобы повесить платье. Она осталась в одном телесном купальнике, совершенно не смущаясь своей наготы. Я раздеваться не стал.

Несс сдернула покрывало с составленных штабелем стульев, легла на нашу импровизированную кровать и, докурив, накрылась. Я лег рядом.

Она взяла мое лицо в ладони и поцеловала, прижимаясь ко мне всем телом. Отстранилась.

– Спокойной ночи, – сказала она с игривой полуулыбкой, в которой читалось: да, но не сейчас.

– Спокойной ночи.

Я хотел взять ее за руку, но она перевернулась на другой бок. Тогда я достал из кармана пальто череп Дастина и стал смотреть на него, пока не провалился в сон.

– Гамлет.

Голос пробился ко мне сквозь сон. На пороге кабинета я увидел темный силуэт, но, когда проморгался, там уже никого не было. Я сел. Ванесса спала, обнимая диванную подушку. Где-то за окном по брусчатке застучали шаги. Я перевернулся на спину и, расслабившись, снова провалился в сон.

– Внимай мне.

Я повернулся к источнику голоса, но то был лишь ветер за окном. Цветы рододендрона колыхались в темноте, как актинии под водой. Я снова глянул на Ванессу; на подушке у ее рта темнело пятнышко слюны – несовершенство, которое лишь делало ее совершеннее. Я встал, подошел к двери и двинулся по коридору навстречу тусклому свету. Шкафчики возвышались в темноте вестибюля, как монолиты, засов на входных дверях подрагивал. Свет пробивался из щели под дверями Зала № 1. Я подошел и толкнул створки.

В зале звучала музыка – хор из «Реквиема» Форе. Свет не горел, но кто-то зажег все свечи вдоль стен. В центральном проходе лицом к сцене стоял темный силуэт; по прямой как палка спине я узнал Джонатана.

На сцене кто-то сидел за столом и писал. Подойдя ближе, я увидел, что это Патрик; на нем был дублет, в котором он играл Гамлета. Он весь вспотел, волосы торчали во все стороны, но в каждом движении читалась такая сосредоточенность, что он вовсе не походил на пьяного. Я понял, что это упражнение. Очередное упражнение, чтобы убедить Джонатана отдать роль ему. Я должен был злиться, но вместо этого не мог отвести взгляд; былое соперничество рассеивалось в воздухе вместе со свечным дымом. Его окружали какие-то чары, время застыло, и отвернуться было невозможно.

Джонатан глубоко вздохнул, почувствовав мое приближение; его взгляд тоже был прикован к сцене. Патрик дописал, отодвинул стул, поднялся. Сложил листок, спрятал в конверт и уставился на него с таким напряжением, что предугадать его дальнейшие действия было невозможно. Я ждал чего угодно: что он сейчас порвет конверт, или схватит его и спрячет в карман, или подожжет, – но спустя секунду, которая показалась мне вечностью, Патрик попятился от стола, словно испугался написанного.

Я остановился наравне с Джонатаном, отделенный от него рядом скамей, и заметил, что с балюстрады балкона над сценой свисает черная тряпка. Патрик обеими руками ухватился за спинку стула и какое-то время не двигался с места. А когда пошевелился, в его руках был уже не дешевый пластиковый стул: физическое усилие превратило его в тяжелое дубовое кресло, которое Патрик поволок через сцену. Я не понимал, к чему это все, даже когда он поставил стул под черной тряпкой. Но когда он забрался на стул с ногами и продел руку через петлю – теперь я уже видел, что это не забытые кем-то хореографические лосины, а что-то, что он привязал сам, – до меня дошло. В горле встал ком, я взглянул на Джонатана. Он завороженно наблюдал за происходящим.

Патрик подергал удавку, проверяя на прочность. Пробормотал молитву – слов было не разобрать – и повернулся к нам с хладнокровием, за которым металась плохо скрытая уязвимость. Лишившись привычной бравады, самоуверенности, харизмы, он изменился почти до неузнаваемости.

Патрик сунул голову в петлю и опустил глаза. Я вздохнул, уверенный, что упражнение окончено, что сейчас он выйдет из роли и снова станет Патриком, снимет удавку и слезет со стула, готовый услышать вердикт. Но он все стоял, опустив голову, с лихорадочным огнем в глазах, а его руки продолжали затягивать узел. Даже не глядя на Джонатана, я чувствовал, что он зачарован. То было подлинное преображение, которого он добивался от каждого из нас и, наверное, от всех студентов, когда-либо посещавших училище.

Мне казалось, что Патрик простоял так несколько часов – с удавкой на шее, с блестящим от пота лицом, то открывая, то закрывая глаза, полные животного отчаяния. Но тут он вопросительно посмотрел на Джонатана, и за личиной его персонажа проступила тень прежнего, умоляющего Патрика. Я повернулся к Джонатану, ожидая, что он скажет что-нибудь и остановит упражнение; я знал, что для этого достаточно одного его слова: «да», «ладно», любого звука, чего угодно.

Патрик качнулся вперед, и стул завис на двух ножках. Сердце у меня оборвалось, как будто я рухнул с высоты. Патрик посмотрел на меня, умоляя о помощи. Не знаю, видел ли он меня в полумраке, но я ничего не сделал. Я не мог. Это было упражнение Патрика для Джонатана. Я был уверен, что он его остановит. Что Патрик снимет удавку и слезет со стула, а там, может, и впрямь получит роль. Но лицо Джонатана оставалось тем же пустым холстом, на котором мы в течение трех лет собственными изъянами рисовали свои надежды и страхи. Патрик снова перевел взгляд на Джонатана – тот приподнял брови и медленно, со значением, моргнул. Бешено вращая глазами, Патрик уставился поверх наших голов и шагнул со стула. Тело рухнуло вниз. Короткий стук мясницкого ножа, рассекающего кость.

Я продолжал смотреть. Мы с Джонатаном продолжали смотреть. Какая-то невидимая пощечина вернула меня в реальность. Я бросился вперед, но запутался в ногах; мысли опережали тело. Поднялся, спотыкаясь, побежал дальше, к сцене. Одним махом взлетел по ступеням и, оказавшись рядом с Патриком, протянул руки, сам не зная, что собираюсь сделать.

– Поздно, – услышал я неторопливый, звучный голос Джонатана.

Он был прав. У Патрика была сломана шея. Позже я узнал, что это называется «перелом палача». Мгновенная смерть.

– Не трогай его.

Я спрятал руки в карманы. Что-то промелькнуло во взгляде Джонатана, завертелись шестеренки. Я замахал руками, попытался что-то сказать.

– Он мертв, Адам. Если ты прикоснешься к нему, твоя жизнь уже не будет прежней.

Глаза у Патрика были выпучены, но в них не было жизни. В них не было ничего.

– Надо его снять, – сказал я, но не двинулся с места. Посмотрел на дверь, отчаянно желая, чтобы кто-нибудь пришел: полиция, Агги, кто угодно, только бы не оставаться наедине с Джонатаном. – Да ведь? Надо его оттуда снять.

– Я буду в учительской, – сказал Джонатан.

Он дошел до конца зала и открыл дверь. В тусклом свете я увидел, как из коридора, где мы ночевали, выплывает сонная Ванесса в бархатном халате поверх купальника. Заметив меня, она улыбнулась. Дверь за Джонатаном закрылась, потушив одну из свечей.