После этюда с матерью Джонатан не сказал ни слова, но на следующий день Гамлетом снова был я, а Патрика отправили заниматься самостоятельно. Мы работали над сценой, в которой Гамлет отвергает Офелию; я был в потоке, воспринимал указания Джонатана в сосредоточенной тишине, как спортсмен слушает тренера со сдержанной отстраненностью. Я ожидал, что недостаток почтительности приведет его в бешенство, но Джонатан словно помолодел, наполнился энергией: роль наставника доставляла ему больше удовольствия, чем роль мучителя. Остальные актеры с завистью наблюдали за нами со стороны, переговариваясь вполголоса и глядя на меня по-новому, как на суперсолдата с передовой программой подготовки за плечами, о которой никто из них даже не слыхал.

За обедом Несс отыскала меня на скамейке у погоста, где я грелся на солнышке. Протянула мне поднос – к тому времени я уже знал, что это блюдо называется суши. Рыбу я счистил на тарелку, подслащенный рис съел. В те годы я во многих отношениях оставался ребенком.

Она села рядом, расправила на коленях юбку и устремила взгляд на надгробные камни.

– Вчерашнее упражнение… Я ничего подобного раньше не видела, – сказала она. – Патрик играет ради любви, хочет обворожить всех и каждого. Нина пытается сделать все правильно, получить высшую оценку, заслужить похвалу от учителя. Ради чего играю я? А фиг его знает, может, ради ощущения власти над целым залом людей, которые обязаны меня слушать, вот где простор для психоанализа. Но ты… Честное слово, такое ощущение, что для тебя это вопрос жизни и смерти, словно от этого зависит твое существование.

Кажется, едва ли не впервые она по-настоящему внимательно на меня посмотрела. Зачерпнула с моего подноса горсть стручков эдамаме, выдавила один в рот.

– Нина очень расстроилась, – продолжила Несс, облизывая соленые пальцы. – Пыталась залезть на сцену и тебя остановить. Я ей не дала, но потом, в коридоре, она на меня чуть не с кулаками полезла.

– Что сказала?

– Она считает, что я тебя подзуживаю, что из-за нас с Джонатаном ты себя как-нибудь покалечишь.

– А ты сама что думаешь?

– Я думаю, что ты на верном пути. Как Джонатан с тобой сейчас работал, просто обалдеть. Он говорил, что это процесс, Гамлет, и, похоже, ты приближаешься к конечной точке пути. Хотя, знаешь, я подозреваю, что этот путь начался еще на первом курсе.

– В смысле?

– Ничего не случайно. Может, в первые два года он давал тебе мелкие роли, чтобы заставить усомниться в себе, в своей мечте, чтобы подготовить тебя к этой роли. Раньше я этого не замечала, но он никому из студентов не уделял столько внимания, даже по папиным рассказам. – Она теребила кончики волос. – Меня беспокоит, Адам, что для Нины ты всегда был спасательным кругом. Она цепляется за тебя, потому что, когда вы тонули в этом болоте вдвоем, у обоих была надежда. А теперь, когда ты вынырнул, она может впасть в отчаяние и попытается утащить тебя назад на дно.

– Нина никогда меня не предаст.

– Я и не говорю, что намеренно. Но под соусом заботы, тревоги за тебя, может, даже любви. – Она встретилась со мной взглядом и тут же отвела глаза. – Ты так близок к вершине. Я не уверена, что ты можешь позволить себе тащить балласт.

Вечером, после репетиции, я задержался в классе Джонатана, слушал «Кей-Си и Джоджо» на плеере Нины и, едва сдерживая слезы, готовился к тому, что придется сделать, пока меня не выставил ночной сторож. Я подумывал вообще не возвращаться домой, найти хостел или попроситься к Ванессе, настолько невыносим был ужас от предстоящего разговора с Ниной. Добравшись до дома Томми и Лив, я почти убедил себя, что мое поведение было довольно-таки смешным, словно собирался рассказать ей, что моя отчужденность с Рождества была изощренным розыгрышем. Я попытался прокрасться мимо гостиной, где Нина в одиночку расправлялась с бутылкой красного из общих с матерью запасов, но, должно быть, она услышала, потому что окликнула меня на лестнице.

– Вернулся? – спросила она и по моим глазам поняла, что сейчас будет.

Я думал, она заплачет, но Нина просто отвернулась, помолчала секунду, а потом свирепо кивнула в сторону своей комнаты. Я дождался ее у двери, пока она поднималась по лестнице, пропустил вперед, и она села на кровать. Я вошел следом, притворил дверь и прислонился к висящему на крючке халату.

– Ни… – начал я, тяжело сглатывая и едва ворочая языком. – Нам придется…

– Да, да, я понимаю, – перебила она, покусывая ноготь. – Хотя нет, знаешь, ни хренашеньки я не понимаю.

Она подняла на меня глаза. Заусенец на ее пальце кровоточил. Я отвернулся к двери, жалея, что среди складок халата не прячется портал в другое измерение.

– Просто на этом этапе спектакль…

– Задрал уже со своим спектаклем! – Она встряхнула головой, раздраженная собственной вспышкой гнева, вытащила из-за спины подушку с вышитым медвежонком, прижала к груди. – В школе у меня была подруга, Лили. Мы с ней пели в хоре. Она любила переиначивать тексты рождественских гимнов, не сказать чтобы очень оригинально, но нам в детстве было смешно. «Сарай» вместо «рай», после «Ноэль» в «Первом Ноэле» добавляла шепотом «Эдмондс»[19]. Дурочка. Когда нам было лет по пятнадцать, она поехала в христианский летний лагерь, а вернулась другим человеком. Перестала смеяться, одергивала меня, когда я критиковала одноклассников, вечно пыталась наставить на путь истинный. Как-то раз даже молилась за меня, выбесила жутко. Совсем как ты вчера перед занятием в масках. Ты последний, от кого я ожидала осуждения. Я так злилась из-за Лили. Не на нее – на Христа. Лежала без сна и кипела от злости, потому что он отнял у меня лучшую подругу. Это было очень больно. – Ее взгляд впился мне в грудь, взрезал плоть, проник под ребра. – Но в этот раз все еще хуже. С Богом я соперничать не могу, но тебя теряю из-за Джонатана.

– Дело не в Джонатане.

– Он тебя настроил против меня! Сказал, наверно, что нельзя одновременно играть Гамлета и встречаться с девушкой. Бред.

Я открыл рот, закрыл, уставился в пол.

– После упражнения, на котором я раздевалась, у меня будто шоры с глаз упали. Все его манипуляции как на ладони. Если человек хорошо поработал, ну скажи ты ему «молодец», похвали, помоги поверить, что он способен выступать перед двухтысячной аудиторией.

Я едва удержался, чтобы не поинтересоваться, не в музыкальном ли театре она почерпнула свои представления о режиссерской работе. Мой порыв от нее не укрылся.

– Нет? Я ошибаюсь? Ты действительно думаешь, что лучше унижать людей, пока они не начнут шататься по сцене, как контуженные, как перед расстрелом?

– Ни, мне правда жаль, но моя работа…

– Своей «работой» ты обязан собственному таланту. Он наконец-то позволил тебе почувствовать себя частью труппы, настоящим актером, и мы увидели, на что ты способен. Но нет, этого мало, надо было душу наизнанку вывернуть, чтобы ему понравилось.

– Я должен был достичь полного погружения.

– Я же тебя люблю, идиот! И любила бы, если бы ты был самым паршивым актером на свете. Если бы глотал слова, спотыкался на сцене, корчил рожи, сыпал стремными шутками. Ты добрый – по крайней мере был, пока он до тебя не добрался, – милый, остроумный… ну, временами. И все это – несмотря на то, как обращалась с тобой мать, несмотря на игнор от отца. И мы были счастливы. Скажешь, нет?

– Были.

– Еще до того, как мы стали парой, когда только познакомились. Учиться в Церкви непросто, но у меня всегда был ты. Мы были друг у друга.

– Вот именно, – сказал я, еле шевеля пересохшим языком. – Ты… мы друг для друга были как спасательные круги, и…

– Это не твои слова! Это долбаное притворство! Тебе необязательно это делать, нам необязательно вот так заканчивать.

Нина посмотрела на меня; я видел, что она хочет встать, хочет, чтобы я подошел к ней, но никто из нас не двинулся с места. Ее покрасневшие глаза начали наполняться слезами.

– Он садист. Как ты этого не видишь?

Я судорожно вздохнул; нужно было ответить, но что? Она ошибается насчет Джонатана, она расстроена, она в отчаянии. Он тяжелый человек, невероятно тяжелый, все это знают. Но в тот момент на сцене, заново переживая сцену с мамой, я почувствовал, как перешагнул незримую границу, спустился туда, где еще не бывал. Репетируя после, я уже не чувствовал, что слова, выходящие из моего рта, написаны четыре века назад: они были мои.

Не дождавшись ответа, Нина уронила голову на руки и разрыдалась. Мне так хотелось подойти, потянуться к ней, что пришлось сцепить руки за спиной. Я опустился на колени, где стоял, и попытался впитать этот образ, запомнить, как она сидела скрючившись и в отчаянии дергала себя за кудряшки. Глядя на нее, такую земную и уязвимую, я чувствовал, как превращаюсь в наблюдателя, в свидетеля великолепной актерской игры. Пришлось отвести взгляд, чтобы прогнать ощущение.

– Что, так и будешь молчать? – Она подняла на меня карие глаза, пылающие ненавистью. – Я-то думала, Гамлета невозможно заткнуть. – Низкий голос, сочащийся цинизмом двадцатилетних, зубы, красные от вина. – Ну и катись тогда в монастырь, гондон.

Она встала, прошла в ванную и захлопнула за собой дверь. Открыла оба крана, а может, и душ, но сквозь шум воды все равно пробивались рыдания. Несколько секунд я слушал, запоминая, как звучит то, что я сделал с любимым человеком. В груди сдавило, каждый вдох причинял боль, словно был последним.

На следующий день после репетиции я вернулся в сквот в Лаймхаусе. После обрушения потолка бывшие сожители переоборудовали заброшенный склад, и за двадцать восемь фунтов в неделю – деньги шли в общак, из которого оплачивалась коммуналка и еда, – я получил что-то вроде отдельной комнаты со стенами из гипсокартона, вместо того чтобы, как раньше, ютиться в общем помещении. Человек восемь-девять я знал еще с прошлых времен; главным у них был торчок-перформансист по имени Руди, который меня невзлюбил, потому что его девушка Лоз, с которой они то сходились, то расходились, положила на меня глаз. Помимо старой компании, с нами попеременно обитали еще от десяти до сорока человек: для кого-то наше обиталище было местом вписки, для кого-то – ночлежкой. Я не испытывал к ним ни любви, ни ненависти. Чем занимался я и кто я вообще такой, никого не интересовало. Я был просто телом, частью карусели персонажей, порой заслуживающих внимания, в основном непримечательных – именно таким я и хотел оставаться в их глазах. Стены сочились их отвращением к себе, и я пил его, как витамины. Кухня была эпицентром тусовки, так что я отказался от нормальной еды и питался сладостями, чипсами и пирожками. Вокруг постоянно валялись горы сигарет и табака; если становилось голодно, я курил.

В сквоте я начал разговаривать с Дастином. Настоящий Дастин был хорошим слушателем: мама, бывало, смотрела ему в глаза, и он не отворачивался – необычное дело для собаки. Череп ночевал со мной на стопке одежды, служившей мне подушкой. Я разговаривал с ним, рисовал себе прошлое, в котором мы с Йориком странствовали по просторам Эльсинора, представлял, как вытаскиваю его из трясины, а он предупреждает меня о засаде на опасном копенгагенском тракте. Я вглядывался в пустые глазницы, и из них на меня смотрели мамины глаза, стеклянные, как в последние дни, а иногда я слышал ее голос. В минуты просветления я, уставившись в пустоту, пытался заполнить ее сияющим даром любить, которым меня наделила Нина и который я швырнул в костер. Все это безупречно ложилось на финальные события пьесы.

Через пару недель такой жизни я снова начал заболевать. Я бродил по коридорам Церкви, разговаривая с черепом Дастина. Тело ослабло от сигаретной диеты и нехватки сна; я спотыкался и подволакивал ноги. Выглядел я скверно: желтушная кожа, потертое черное пальто, найденное в шкафу в подвале Церкви, и мои обходы, которым я посвящал свободное от репетиций время, начали вызывать острое беспокойство у педагогов и студентов.

Чувствовал я себя великолепно. У людей, которые режут себя, развивается зависимость так же, как после первой татуировки хочется еще одну. В ответ на боль вырабатываются эндорфины, но дело не только в этом: дело в экстазе, который достигается посредством осознанного саморазрушения. Уничтожение самого себя, священного храма своего тела, представлялось мне высшей формой раскрепощения. Слабость, усталость, голод, сознательное отстранение от Нины, от счастья, от окружающих – это был настоящий мятеж. Я начал считать себя кем-то вроде мученика, черпающего силы в религиозном рвении. Снова стать Адамом после спектакля, вернуться в мир компромисса и прозаических страданий, казалось немыслимым.

За три недели до начала показов, проходя мимо кабинета Агги, я с удивлением увидел через узкую стеклянную вставку на двери затылок Патрика. Убеждая себя, что во мне говорит паранойя Гамлета, я попытался убедить себя, что стал свидетелем невинной болтовни педагога и студента выпускного курса. Однако на следующее утро Джонатан не явился на репетицию к девяти. За все наши годы в Консерватории он ни разу не опаздывал. Закончив с разминкой, мы стали кружком и начали массировать друг другу плечи, чтобы отвлечься от растущей тревоги. Анна Т. пробормотала, что он, наверно, помер во сне, так всех поразило отсутствие Джонатана.

Двадцать минут спустя он как ни в чем не бывало вошел в зал в сопровождении Агги. Я шагнул навстречу, но Джонатан, словно не заметив, сел за стол вместе с директрисой. Я увидел, как она смотрит на Патрика – тот сидел в наушниках, закрыв глаза, – и почувствовал, как пол уходит из-под ног.

– Джонатан? – позвал я.

– Еще одно упражнение, – объявил он и открыл записную книжку на пустой странице.

Каждая мышца в лице Патрика напряглась; он открыл глаза, посмотрел на учителей, и те кивнули, предлагая ему начать.

Он поднялся на сцену, в его походке появилась юность, неискушенность. Я посмотрел на Агги и Джонатана. Джонатан был неподвижен, а вот директриса места себе не находила от радости, что ее любимчику дали еще один шанс. Пока Патрик сдвигал вместе стулья, подготавливая сцену, я чувствовал на себе косые взгляды одногруппников. Они радовались моему дискомфорту, предвкушали, как самодовольного выскочку, решившего, что он может играть главную роль, спустят с небес на землю.

Патрик сел на крайний из трех составленных в ряд стульев, изображающих диван. Открыл глаза, повернулся налево, вглубь сцены. Потрясенно уставился на свою ногу.

– Линда, ты чего? – спросил он с недоумением и сдавленно вздохнул, получив ответ.

– Это же мой… – Он засмеялся, нервно улыбнулся. – Конечно, ты мне нравишься. Но мы же в офисе моего отца.

Патрик подошел к краю сцены и сделал вид, что выглядывает в окно. Потом развернулся и изобразил, как Линда подходит к нему; его тело замерцало, и мы увидели, как она обвила его руками, как он втянул пупок, когда Линда снова схватила его за промежность. Патрик отпрянул, и мы почувствовали, как он оттолкнул Линду, после чего быстро вернулся к дивану.

– Я же еще в школе учусь, – сказал он.

В этот момент он проиграл. Лицо Джонатана не изменилось, но к тому времени я уже научился его читать. Патрик отступился от правды момента, чтобы пояснить для нас сюжет. Хотелось бы сказать, что, наблюдая, как секретарша отца втянула его в сексуальные отношения, когда ему было всего четырнадцать, я сочувствовал Патрику-ребенку, который так рано стал объектом чужого желания, и Патрику-взрослому, который отчаянно пытался вернуть себе заслуженную, по его мнению, роль, но это была бы ложь. Я хотел, чтобы этот момент поражения стал для него еще большей травмой, чем та, которой он воспользовался, чтобы затмить мою.

Джонатан не стал его останавливать, позволил доковылять до конца.

– Останься там, Патрик, – сказал Джонатан, снимая пиджак и вешая его на спинку стула.

Лицо Патрика вспыхнуло воодушевлением; он был готов к похвале, к лести, к признанию, что Джонатан ошибся и Гамлетом должен быть он.

– Действие первое, сцена третья, наставление Полония для Лаэрта.

Патрик переменился в лице. Бен поднялся, чтобы присоединиться к другу для репетиции сцены, в которой Гамлета не было. Джонатан встал перед нами и, задрав голову, посмотрел на трубы органа в дальней части нефа.

– Но главное, – произнес он, – будь верен сам себе. Тогда, как вслед за днем бывает день, ты не изменишь и другим. – Его взгляд упал на Агги. – Агата, будьте добры.

Кутаясь в шаль, директриса вышла без единого слова. Меня не оставляло ощущение, что, хотя сегодняшнее наступление захлебнулось, закулисная борьба за власть – истинная причина этого упражнения – отнюдь не закончилась.

Мои подозрения подтвердились несколько дней спустя. Я курил за придорожной рыгаловкой, окутанный парами отработанного фритюрного масла, когда меня отыскала Ванесса.

– Они беспокоятся о твоем здоровье, – сказала она, прикрывая нос рукавом.

– Кто?

– Школа. Агги говорит, к ней уже несколько человек подходило.

– Она с тобой разговаривала?

Несс кивнула.

– А ты что?

– Сказала, что ты траванулся в китайской закусочной на вокзале. Пошли внутрь, куплю тебе картошки.

Она заказала мне огромный завтрак и смотрела, как я ем, что не могло не утешать.

– Патрик заходил к Агги накануне своего фиаско с секретаршей. Он пытается отнять у меня роль.

Я сложил приборы крест-накрест. Подвинул тарелку в сторону Ванессы; она смерила почти не тронутый завтрак кислым взглядом.

– А ты не отдавай. Я тоже хочу, чтобы для тебя все было по-настоящему, но отец всегда говорит, что терпимость людей к уродству не безгранична. Между правдой и красотой массовый зритель скорее выберет последнее.

– У Гамлета умер отец. Он скорбит.

– Я всего лишь предлагаю надеть свитер и съесть пару бургеров.

– Вокруг него зреет заговор.

– Заговоры будут всегда, так подыграй немного. Агентам не понравится, если на них будут кашлять кровью, даже если это нужно для роли. Я это к чему: прости, что наорала на днях.

– Я вел себя как последний идиот.

– Я разговаривала с мамой. Она узнала, что папа ей изменяет с очередной двадцатичетырехлетней.

– Черт, сочувствую.

– Да ладно, – отмахнулась она так, словно я забыл вернуть ей контейнер для еды.

– Тебя это не задевает? Все эти измены?

– Не особо. – Она на секунду отвела взгляд и наклонилась ко мне через стол. – Даже завораживает. Я с ними иногда встречаюсь.

– С этими девушками?

– На премьерах, приемах. Их сразу видно. Я с ними болтаю, иногда ночь напролет.

– Серьезно, ты с ними общаешься?

– От папы ласки не дождешься. Максимум – приобнимет за талию во время семейного отпуска; а мне этого мало. Агентство – его жизнь. Он этого и не скрывает. Возможно, я общаюсь с этими женщинами, многие из которых всего на четыре или пять лет старше меня, потому что думаю: уж они точно знают, как заслужить его любовь, раз купаются в его внимании. Не знаю даже. Они все как на подбор красотки, уверенные в себе. Я им почти горжусь.

– Гордишься его изменами?

– Не неверностью как таковой, просто мама довольно ограниченная, ни к чему не стремится; ему этого мало, вот он и берет то, что ему нужно. Он никогда им не врет, не обещает сделать звездами.

– Клиентки?

– Иногда. Когда отношения заканчиваются, они продолжают с ним сотрудничать.

– Разве не потому, что он такой влиятельный?

– Он выбивает для них нужные роли. У других агентов им такое не светит.

– Хочешь сказать, я просто выбрал неудачный момент, чтобы похвалить твоего отца за его работу с молодыми талантами?

Несс засмеялась.

– Неудачный – это мягко сказано.

Она поймала мой взгляд, вздохнула и отвернулась.

– Твой отец уже встречался с Патриком?

– Нет, но разослал его снимки по агентствам, у нас и в Штатах.

– А мои?

– У тебя ужасные фотки, к тому же он планировал продвигать тебя в театре. Патрик – кинозвезда, ты – актер.

Кинозвезды Консерваторию не интересовали. Знаменитости, блокбастеры, коммерческий успех – для нас все это было фастфудом; приятно было слышать, что Несс и ее отец видят разницу. Пусть даже карьеру в индустрии Аласдер прочил Патрику, а не мне.

– Почему ты так ко мне добра? – спросил я.

– Я? С чего ты взял? – ответила она слишком быстро и, кажется, слегка покраснела.

– И при этом мы не друзья.

– Не друзья, точно.

Сдвинув брови, она выглянула в окно. Никто в двадцать восьмой не считал Несс своим другом, и мне впервые пришло в голову, что это может ее огорчать. Ее взгляд скользнул по моей руке, лежащей на столе, и на секунду мне показалось, что она ее коснется.

– Я никогда в жизни ни в чем не нуждалась, Адам. Я получаю что хочу по щелчку пальцев, живу где хочу. Отец мог сделать меня актрисой, певицей, кинорежиссером, поставить во главе своей компании, пристроить в прессу, продакшен – куда моя душенька пожелает, в рамках разумного, конечно. А для тебя все ровно наоборот. Меня всю жизнь учили, что я во всех отношениях лучше тебя, а ты с детства считал, что так оно и есть.

Я улыбнулся: она была абсолютно права.

– А теперь мы учимся в одной школе, и ты расцветаешь, а я топчусь на месте. Возможно, я втайне надеюсь, что и мне перепадет твоего таланта.

Я был благодарен за ее поддержку, потому что к следующей неделе, казалось, весь мир сговорился против нас. В субботу вся группа побывала на грандиозной вечеринке, но, вопреки обыкновению, обсуждать минувшие выходные никто не спешил. Стоило мне оказаться поблизости, все разговоры стихали. Я то и дело ловил на себе косые взгляды Патрика; Нина, напротив, изо всех сил избегала на меня смотреть. Создавалось ощущение, что на каком-то общем тайном собрании меня решено было изгнать. Агги и Джонатан в коридорах не удостаивали друг друга даже взглядом. Всякий раз, когда я замечал, как директриса разговаривает с кем-то из учителей, с Максом или Даниэлем, мне казалось, что она собирает войска. Я подглядывал за ее занятиями через стекло, убежденный, что она рассказывает второму курсу о том, как болезненно я выгляжу, пытаясь заручиться их поддержкой в этой войне. Она была директрисой. В то время она вела переговоры об объединении с университетом, чтобы обеспечить училищу государственное финансирование. Ее слово весило больше, чем слово Джонатана.

Как-то раз после обеда я увидел, что Патрик отрабатывает бой на рапирах с инструктором Рики; заметив, что я околачиваюсь в коридоре, тот пригласил меня зайти.

– Мы тут вносим коррективы, чтобы победа осталась за Лаэртом. В сценарии этого нет, – сказал Патрик и заржал над своей шуткой.

– Давайте попробуем вместе, парни. – Рики кинул мне рапиру.

Мы скрестили клинки. Я посмотрел на Патрика и увидел человека, которого прежде уважал и которому так мечтал понравиться; я вспомнил, как мне хотелось, чтобы он взял меня под крыло, словно любимого младшего брата, и меня охватила горечь, как от утраты близкого родственника. Но тут поединок начался. Патрик двигался быстро, бил сильно и точно, но и я не отставал.

Рики отошел к барабану; с каждым движением натянутость отступала, сменяясь удовольствием из тех времен, когда я еще не получил роль, радостью взаимодействия с другим актером. Патрик обхватил меня за шею, притянул к себе, и, глядя друг другу в глаза, мы улыбнулись. Мне бы хотелось играть не соперников, а братьев по оружию, потому что я любил его, а он меня. Я любил их всех.

Он оттолкнул меня и, то ли случайно, то ли нарочно, ткнул в шею рукоятью рапиры. Было больно, но меня это не смутило.

– Сделай так во время спектакля, – сказал я. – Причини мне боль. Заранее не предупреждай. Какой-нибудь грязный прием, удар ниже пояса, что угодно.

Патрик кивнул.

– Как пожелает звезда, – сказал он насмешливо, с каким-то тайным знанием в глазах.

Я в ярости отвернулся, убежденный, что он припрятал в рукаве какой-то козырь, который ему не терпится разыграть.

С того дня я начал следить за ним в Церкви. Однажды услышал, как он звонит в приемную Аласдера, чтобы договориться о встрече, и убедил себя, что преимущество в этой холодной войне на его стороне и он вот-вот отнимет у меня роль. Но всю последнюю неделю я работал вместе с Джонатаном над монологами, и если заговор действительно имел место, я об этом ничего не знал.

Все изменилось, когда до показов оставалось чуть больше недели. Стоя в темном углу коридора, я увидел, как Патрик достал из своего шкафчика записку. Он огляделся и, убедившись, что никто не смотрит, накинул куртку и вышел из Церкви. Я пошел за ним, мысленно перебирая варианты, куда он мог направиться, чтобы разрушить мою карьеру. Ванесса упоминала, что в свободное от репетиций время он ошивается в клубах «Граучо» и «Гаррик»[20], где в преддверии премьеры обрабатывает представителей индустрии; возможно, я увижу, как он ловит такси до Сохо.

Я выскочил из дверей и успел увидеть, как Патрик спускается по ступеням и идет в направлении Кентиш-Таун. На пересечении с Хай-стрит он остановился, и мне пришлось затаиться за углом. Он оглянулся на мое укрытие в явном нетерпении. Краем глаза я заметил что-то розовое и скатился по ступенькам, ведущим к подвальной двери ближайшего дома. С другой стороны сквера приближалась Нина. Я отсиделся за мусорным контейнером, пока она не прошла мимо, а когда выпрямился, увидел, что Патрик раскинул руки ей навстречу.

Я все еще не понимал. Я все еще думал, что она идет на станцию, чтобы поехать домой, а он, по своему обыкновению, благодушничает и флиртует. Но тут она робко шагнула к нему. Мои пальцы вцепились в расшатавшийся кирпич. Патрик схватил ее, притянул к себе и поцеловал. Я перемахнул через невысокую стену, сжимая кирпич в руке. Я был готов подбежать и размозжить ему череп, словно насильнику, но тут Нина обвила его руками и ответила на поцелуй. Я замер на месте, оглушенный. Нина тем временем отстранилась от Патрика и с нервной улыбкой огляделась по сторонам. Патрик обнял ее за талию и, едва не оторвав от земли, куда-то потащил. Я бросился следом, уверенный, что он ее принуждает, что она идет не по собственной воле. Но тут он что-то сказал, и она рассмеялась. Патрик и Нина, моя Нина, рука об руку, свернули за угол в сторону метро, не переставая смеяться. Я еще крепче стиснул кирпич. С уголков осыпалась крошка, и мостовая под ногами окрасилась красным.