Я проторчал у домофона с минуту, прежде чем Эмми затащила меня в вестибюль многоквартирного дома на Портобелло.

– Тебе сюда нельзя, – прошипела она, раздувая ноздри. Всклокоченная, в клетчатой пижаме, без капли косметики – поразительно было видеть ничем не прикрытое генетическое чудо ее лица. Выглянув в узкое окошко, Эмми увидела, что к дому приближаются двое мужчин с телеобъективами.

– Это ты? – спросил я.

– Что я?

– В выпускном спектакле ты должна была играть Изабеллу, а вчера вела себя так, будто я обмазан радиоактивным навозом, – так скажи, это ты, «мерабелла», пытаешься создать у людей впечатление, что я сделал что-то чудовищное?

– А ты не делал?

В прихожей резко потемнело: свет из окна загородили силуэты папарацци.

– Эмми! Эмми! – Один из них забарабанил в дверь.

– С вами Адам Сили, Эмми?

– Соскучился по персонажу Эмми, Адам?

– Тянет к мужчинам постарше, Эмми?

Она съежилась, как раненая кошка, голубые глаза приобрели пепельный оттенок.

– Твою мать, – прошипела она и зашагала по лестнице. Саранча за дверью не унималась, и, хотя меня не приглашали, я двинулся за ней. В маленькой квартирке было много насыщенного синего цвета и комнатных растений и пахло дорогими ароматическими свечами.

Судя по звукам с кухни, Эмми начала нарезать какие-то фрукты. На столике в прихожей я заметил стопку сценариев. Подумал про сценарий «Человека из леса». Знала ли Эмми, что это Джонатан подобрал для меня роль? Она вышла из кухни, уже не в пижаме, а в домашнем костюме, и грохнула на журнальный столик разделочную доску с нарезанным манго. Заметив, что я разглядываю сценарии, она сгребла горсть кубиков манго и начала один за другим швырять их на диван.

– Антиутопия для «Эппл», независимое кино в Болгарии, этот будут снимать в Северной Ирландии в начале следующего года, а для этого придется научиться лыжному фристайлу – мне, девочке, которая в школе отсиживалась в туалете на уроках физры. Ты правда думаешь, что у меня есть время поливать тебя грязью в интернете?

– Но ты знаешь, о чем я говорю?

– Полгода я изображала благодарное выражение, каждые десять секунд бросала на тебя восхищенные взгляды и распиналась перед журналистами о том, как тебе удалось так потрясающе сыграть. И когда я поняла, что все мои усилия – а скажу честно, сложнее роли у меня еще не было – могут утонуть в потоке дерьма только потому, что ты пустил коня по кривой дорожке, я сделала все, чтобы до меня не долетели брызги.

– Весьма метафорично…

Она одарила меня свирепым взглядом и свернулась на диване, как цирковой тигр в конце представления.

– Я слышала про исчезнувшую студентку. Ты знаешь, что там произошло? Почему ее исключили?

Я кивнул.

– Я окончила училище как раз перед ее поступлением, но у меня была подопечная, Алиса, на пару лет младше. Я ее спрашивала – она сказала, что эту Райю выперли, не разбираясь, хотя у девочки явно были проблемы с головой, и замели весь сор под ковер. А ты и твоя команда, когда узнали об этом, поступили так же. Когда я услышала, что ты вернулся в Церковь в день вручения премий, то подумала, что это самый циничный пиар-ход, какой только можно было придумать.

– Так оно и было.

– Поэтому я пропустила фотосессию и морозилась во время церемонии. Просто не могла и дальше притворяться, что ты мой герой.

– А до этого притворялась?

Она тяжело вздохнула, отщипнула засохший листик с хлорофитума.

– Ты всегда хорошо ко мне относился, и мне нравилось с тобой репетировать. Играть роль двадцать четыре на семь было все равно что снова оказаться в Церкви. Возможно, отчасти это помогло. Но, откровенно говоря, если бы не сценарий, который идеально согласовывался с нашими планами на ближайшие несколько лет, я бы в жизни не согласилась с тобой сниматься.

– Ты говорила, что согласилась ради меня.

– Я знаю, что обычно хотят услышать мужчины в твоем возрасте.

Я сцепил руки.

– Ты потрясающий актер. Это правда. Я понимаю, почему люди заглядывали тебе в рот, когда ты поднимался на сцену; люди вообще падки на истории про творцов, одержимых внутренними демонами. Но я тоже училась у Джонатана и прекрасно видела, что ты отравлен его принципами – возможно, впитал их настолько, что нанес себе непоправимый вред. Я не настолько отчаялась, чтобы ввязываться во все это снова.

– Хочешь сказать, ты не веришь в то, чему нас учили в Церкви? Эти самые «принципы» помогли тебе неплохо устроиться.

– Церковь дала мне хорошую базу, но вся эта фигня с методом – она не ради зрителя, не ради какого-то великого искусства. Это просто предлог, чтобы публично подрочить. Если я чему и научилась за последние несколько лет, так это что некоторые мужчины питают огромную слабость к такого рода эксгибиционизму.

Я отвернулся, как маленький мальчик, обмочивший штаны.

– Ты наверняка замечал на съемках, что я ни разу – ни разу! – не разговаривала с Джонатаном. Он прекрасно знает, что я о нем думаю.

– Я не менял сценарий.

– Но согласился на роль. Так или иначе, ты воспользовался чужой смертью. Я помню, как Джонатан рассказывал нам о твоем Гамлете – дескать, он никогда не видел такого подлинного отчаяния, и для всего зала это было сродни религиозному опыту, – а я в тот момент думала: «Боже, как он мог? Прошло всего несколько недель».

– Вообще-то месяц, спектакль отложили.

Фыркнув, Эмми уставилась в пол.

– Слушай, если ты получишь «Оскар», я за тебя только порадуюсь. Но я не собираюсь и дальше улыбаться, пока ты называешь этого психопата гением.

Внутри поднялась жаркая волна гнева, захотелось ткнуть ее носом в то, кто из нас двоих получил статуэтку, разбить окно. Я ограничился тем, что отошел в угол, распахнул ставни и начал смотреть, как голуби пытаются ухватить друг друга за шею и сбросить с подоконника.

– Это Джонатан забрал у тебя роль в «Мера за меру?»

Эмми нахмурилась; стало ясно, что я попал в точку.

– Говори про него что хочешь, но я готов поспорить, что ты просто не потянула.

– Он забрал у меня роль, потому что я отказалась бросать занятия с психотерапевтом, – огрызнулась она, теряя самообладание.

– Ты ходила к психотерапевту, когда училась в Церкви?

– Это входило в плату за обучение, но Джонатан сказал, что психотерапия уничтожит меня, что я должна беречь свои противоречия, свои комплексы и тревоги, чтобы «наполнить» ими персонажа.

Эмми потерла горло, на щеках проступил румянец. Я вспомнил, что Джонатан сказал по телефону после случая с бассейном – что мне не нужна помощь; вспомнил слова Барри о том, что его племянница перестала принимать таблетки.

– Он социопат. Взять хоть, как он это сделал: сперва позволил мне несколько недель репетировать, готовиться к роли, а потом вывернул мои встречи с психотерапевтом так, словно это страшное предательство, затащил к себе в кабинет и поставил ультиматум. В точности как в пьесе, когда Анджело ставит Изабеллу перед немыслимым выбором. Он разыграл это все как поворотный момент для персонажа.

Эмми помолчала, враждебность потихоньку покидала ее, впитываясь в ковер.

– Ты работаешь с ним над следующим фильмом?

– Собирался.

– Что за фильм? О чем?

– Шпионский триллер.

– Ты про сюжет расскажи.

– Мой персонаж перебежчик, работает на ЦРУ. В какой-то момент он начинает подозревать, что руководство в сговоре с русскими кураторами, а его планируют использовать в качестве козла отпущения.

– Дай угадаю. Он не понимает, реально ли происходящее, и у него начинает ехать крыша?

Я сложил руки на груди и поджал губы: разумеется, она угадала.

– К чему ты ведешь?

– Для Джонатана студенты не люди, Адам. В противном случае он бы так с нами не поступал. Он как злобный Папа Карло, но ты так отчаянно мечтаешь, чтобы этот подонок увидел в тебе настоящего мальчика, что не замечаешь, как он продолжает дергать за ниточки.

Я продолжал выглядывать в окно, не в силах выдавить ни слова, обкатывая эту мысль: что это все он. Что «мерабелла» и есть Джонатан.

Все факты у него на руках. Теоретически это возможно. А ведь Эмми еще не знает, что он видел первую версию сценария раньше меня и, возможно, повлиял на концовку.

– Нет. – Я не знал, что еще тут можно сказать. – Прости, но ты не права.

– Этот разговор становится токсичным, Адам. – Она открыла передо мной дверь.

– Ты ведь понимаешь, что «Человек из леса» остался бы незамеченным, если бы Джонатан со мной не поработал?

– Может быть. А может, ты сыграл бы ничуть не хуже, потому что ты талантливый, блин, актер. А может, кто-то другой сыграл бы еще лучше. Кто знает? В конце коридора есть пожарная лестница.

– Луанна, не надо…

– Меня не так зовут, Адам. Меня никогда так не звали. Уходи, пожалуйста.

Три долгих месяца я знал ее под этим именем. Я застыл, захлопал глазами, пронзенный отравленным дротиком озарения. Мне стало ясно, что случилось с Райей.

– Адам?

Я попятился, подошел к двери и остановился перед Эмми. Нужно было скорее вернуться к Эмбер, но я понимал, что для меня и бывшей коллеги это конец.

– Мне жаль, что я привел Джонатана на съемочную площадку, – произнес я с неловкой официальностью. – Я не подозревал, что ты настолько его ненавидишь.

– Это не так, Адам. Я не испытываю к вам обоим ненависти. Я про вас вообще не думаю.

– Это хорошо, – сказал я искренне, кивнул на прощание и пронесся мимо нее в темный коридор.

Распахнув дверь, ведущую к пожарному выходу, я увидел внизу Эмбер – она с кислым лицом караулила внизу лестницы. Взбешенный таксист залез в машину и захлопнул за собой дверь.

– Несс узнала номер таксиста, – пояснила Эмбер. – Ее чуть удар не…

– Медея, – выпалил я, спустившись в переулок.

– Чего?

– Вот как мы найдем Райю. Возможно, она считает себя Медеей.

Услышав, что мы не собираемся возвращаться в отель, таксист уехал. Копаться в базах данных со смартфона было неудобно, и Эмбер предложила переулками добраться до ноттинг-хиллской библиотеки. Мне не хотелось, чтобы ее уволили, так что я предложил ей вернуться в отель и сказать Несс, что она изо всех сил пыталась помешать моей самоволке, на что Эмбер ответила, что Ванесса все равно на совещании, а она хочет пойти со мной, даже если это будет стоить ей работы. Похоже, поиски Райи незаметно стали значить для Эмбер почти столько же, сколько значили для меня. Предположение Эмми – что за комментариями стоит Джонатан – звучало логично, да и кому как не мне знать, на что он готов пойти ради результата, и все-таки Эмми не знала, что произошло в ту ночь в Церкви. Она не знала, что вскрывшаяся правда опасна для Джонатана почти в той же мере, что для меня.

Мы добрались до библиотеки и по розовым ступеням поднялись на второй этаж, в компьютерный зал.

– Боже, этот запах! – сказала Эмбер, устраиваясь перед монитором. – Я все детство провела в подобных местах.

Она выдвинула мне стул; ее глаза искрились воодушевлением от перспективы найти Райю. Я не мог поверить, что не додумался до этого раньше. Если девочка перестала принимать лекарства, утратила связь с реальностью настолько, чтобы напасть на однокурсницу, не исключено, что она так и не вышла из роли Медеи, архангела саморазрушительного возмездия. Первым делом Эмбер открыла базу данных пропавших людей и ввела в поисковую строку имя «Медея».

– Тут в основном найденные тела, – пояснила она. – Некоторые опознаны, но их никто не забрал.

Внутри все сжалось от мысли, что Райя может быть мертва, но, к счастью, поиск не выдал результатов. Тогда Эмбер открыла некоммерческий сервис по поиску людей, ввела «Медея» – снова ничего. Она откинулась на спинку стула и, поразмыслив, вбила в поисковик «Медея, пропала». Открылось несколько тысяч страниц с результатами, но почти все вели на научные статьи о трагедии Еврипида. Эмбер попыталась сузить поиск, поочередно добавляя к запросу «Великобритания», «Англия», «Лондон» и имя «Райя», но тщетно. Она разочарованно оглядела зал. Мне вдруг вспомнилось, как я готовился к роли Гамлета. Одним из первых заданий было написать биографию своего персонажа, обрисовать его жизнь от рождения до начала пьесы.

– Фамилия, – сказал я. – Попробуй с фамилией.

– У Медеи есть фамилия?

– Не уверен… Она везде просто Медея. Как Мадонна или Принс.

Вскинув брови, Эмбер снова повернулась к компьютеру, погуглила и выяснила, что Медея была дочерью колхидского царя. Тогда Эмбер ввела в поиск «Медея Колхидская», но результат был прежний: статьи про пьесу, Ясона и аргонавтов.

– Медея Колхидская, пропала без вести, – предложил я.

Она послушалась – снова ничего, – а потом добавила в запрос «женщина, двадцать лет». Вот оно. Ссылка вела на сайт полиции Эссекса. Эмбер испуганно оглянулась на меня. Я кивнул, и Эмбер перешла по ссылке. С экрана на нас смотрела девушка, которую мы видели на фото. Серая толстовка, тусклые прямые волосы, огромные темные круги под глазами, лишенными искры, которая прежде придавала им такую выразительность.

– Она жива? – спросил я, не понимая, что вижу.

– Они ищут сведения о женщине двадцати с небольшим лет, которая называет себя Медеей Колхидской. – Эмбер пробежалась глазами по странице. – С любой информацией просят обращаться в розыскной отдел полиции Эссекса или в кризисный психиатрический центр Эссекса.

Она встала и, схватившись за голову, зашагала в конец зала.

– Это же хорошо, – сказал я, идя за ней. – Это значит, что с ней все хорошо.

– Кризисный психиатрический центр!

– Она жива!

– Это довольно низкая планка.

Эмбер выглянула в окошко. Я положил руку ей на плечо и развернул к себе; сзади тарахтел допотопный принтер.

– Поехали туда, – сказал я.

– Думаешь, она и есть «мерабелла»?

– Вот и узнаем.

– И что потом? Она это, не она. Она же… – Эмбер задохнулась, сникла. На лбу у нее было зеленое пятно от лампочки принтера. – Она в психиатрическом отделении, считает себя Медеей.

– Может быть, мы сумеем ей помочь.

– Каким образом?

– Я могу почитать ей отрывки из «Макбета»…

Эмбер невольно фыркнула. Пять минут спустя мы уже стояли на крыльце библиотеки и ждали машину, готовые отправиться в Эссекс.

По дороге мы связались с кризисным центром Эссекса и сообщили реальное имя девушки, называющей себя Медеей Колхидской; нас поблагодарили за информацию, но разглашать сведения о пациентке отказались, сославшись на то, что мы не родственники. Затем мы позвонили поочередно в полицию, два местных центра психологической помощи и несколько психиатрических клиник Эссекса, номера которых нашли в интернете, но выяснить ничего не удалось. Эмбер закончила очередной звонок и, судя по лицу, обдумывала, как бы помягче сказать, что пора прекратить поиски, но я ухватился за последнюю соломинку.

– Сколько психиатрических отделений в больницах Эссекса?

Эмбер нервно засмеялась, а осознав, что это не шутка, сокрушенно покачала головой и снова полезла в интернет.

Мы проверили переоборудованный под клинику старый дом в Биллерикей, где пациентов не оказалось; потом заехали в больницу в Уикфорде, где чопорная пожилая сотрудница сообщила, что не имеет права разглашать информацию о пациентах, после чего попросила меня записать видео для племянницы. Изучив карту, я преисполнился уверенности, что девушка, считающая себя Медеей из Колхиды, должна была отправиться в Колчестер, но прорыв случился в городке с менее подходящим названием – Базилдоне.

Покружив по одинаковым коридорам небольшой местной больницы, мы отыскали психиатрическое отделение в самом дальнем крыле. Камеры над входом, стекло в двери защищено стальными прутьями. На звонок интеркома вышел санитар; увидев в окошко мой свитер с высоким горлом и солнечные очки, он вытянул шею, проверяя, нет ли с нами съемочной команды документалистов. Услышав про Медею Колхидскую, он впустил нас и попросил подождать. Мы уселись на пластиковые стулья, и через пару минут к нам вышла женщина лет пятидесяти.

– Боже, это и правда вы! – ахнула она, когда я снял солнечные очки.

– Адам Сили. – Я поднялся, чтобы пожать ей руку.

– Я как-то ссылалась на вас на конференции.

– Да ну? А какая была тема?

Она смущенно улыбнулась.

– Диссоциативное расстройство личности и возможная интенциональность нарратива, который выстраивает мозг пациентов.

– Понятно, – сказал я, подпустив в голос родного северного акцента, чтобы она не судила строго.

– Моя гипотеза заключалась в том, что актеры зачастую намеренно вводят себя в диссоциативное состояние. Я говорила о долгосрочном воздействии такого поведения на психику.

Я почувствовал на себе взгляд Эмбер – разумеется, она думала о тех нескольких неделях после съемок «Человека из леса».

– И что вам удалось обнаружить?

– Тут требуются дальнейшие исследования. – Она окинула меня оценивающим взглядом, словно быка на ярмарке, но быстро взяла себя в руки. – Час назад с нами связались из психиатрической службы. Удалось выяснить настоящее имя нашей Медеи.

– Это мы им звонили, – сказала Эмбер.

– Полиция до сих пор ничего о ней не узнала; довольно необычно, принимая во внимание, сколько дней прошло с ее поступления.

Если она здесь уже какое-то время, пусть даже неделю, она не может быть «мерабеллой».

– Нам можно ее увидеть? – спросил я.

Доктор оглянулась через плечо.

– Потребуется разрешение от родственников.

– У нее никого нет.

– В базах есть информация о дяде.

– Он не виделся с Райей почти год.

– А вы ей кто, мистер Сили? – Ее брови поползли вверх, словно она подозревала во мне престарелого извращенца.

– Райя – лауреатка стипендии, учрежденной Адамом, – вклинилась Эмбер, протягивая ей смартфон. Я успел увидеть страницу сайта и заголовок, упоминающий стипендию имени Адама Сили. – Мы очень забеспокоились, когда выяснилось, что никто не знает, где она.

– Мы хотим убедиться, что с ней все хорошо, – добавил я.

– Тут мне вас порадовать нечем. – Она на секунду опустила глаза, посмотрела на меня снова.

Я представил, каким она видела меня раньше – сорокафутовым исполином на экране кинотеатра, – увидел искорку любопытства в ее глазах.

– Подождите минутку, – сказала она и скрылась за непрозрачными дверями, при открытии которых раздался громкий писк.

Через некоторое время двери снова запищали, и уже знакомый санитар впустил нас внутрь. Коридор был довольно обшарпанный, типичный для больниц, испытывающих недостаток финансирования, – куда там до утопающей в зелени территории «Ганимеда» с перелитыми газонами и ароматами пачулей. Наверное, в глубине души я ожидал увидеть буйную толпу психов, как в «Пролетая над гнездом кукушки», потому что был потрясен встретившей нас тишиной. В окошки палат видно было пациентов: одни читали в кроватях, другие играли в приставку. Можно было подумать, что мы оказались в университетском общежитии.

Один из пациентов сидел за компьютером в коридоре; моя теория о том, что Райя не имела доступа к интернету и не могла оказаться моей мучительницей, оказалась несостоятельной. Мы дошли до рекреационной зоны. Здесь на диванах сидело несколько пациентов; все они смотрели прямо перед собой и, казалось, даже не замечали работающего телевизора под потолком. Судя по отвисшим челюстям и запавшим глазам, они были под сильными препаратами. Неудивительно, что вокруг так тихо. Я невольно притормозил; захотелось рассмотреть их как следует, проникнуть им в голову, увидеть мир их глазами. Но тут санитар впереди остановился перед одной из дверей.

Вместе с осознанием, что мы нашли ее, что сейчас мы встретимся с Райей, а может, и с «мерабеллой», во мне росло желание развернуться и убежать. Увлекшись процессом поиска, я толком не задумывался, что, собственно, мы можем найти. Я зажмурился и попытался переместиться в сознание Кая Брандта, молодого детектива-морфиниста, которого играл сразу после «Кауарда». Заработала мышечная память, челюсти сжались, по коже побежали мурашки. Готовясь к роли, я съездил на пасеку и раздразнил пчел, чтобы те меня ужалили: я читал, что ощущения от ломки напоминают укусы насекомых. Я надеялся, что твердость Кая, его одержимость поиском истины помогут заглушить голоса, спрашивающие, на кой черт я приехал в психиатрическое отделение и собираюсь потревожить больную девушку, с которой даже не знаком.

Санитар открыл дверь и жестом пригласил нас внутрь. Это была небольшая комната отдыха с уродливыми креслами; перед одним из них, покусывая ноготь на большом пальце, стояла Райя. Смотреть на нее было мучительно: худенькая девочка с фотографии превратилась в ходячий скелет. Свитер и спортивные штаны висели на ней мешком. Убранные в косу волосы были заплетены вокруг головы, из всего лица, казалось, остались только широкие острые скулы и огромные, как блюдца, карие глаза. При виде меня у нее затряслись плечи; она зарыдала и упала в кресло, пряча лицо в складках своего огромного свитера.

– Я подожду снаружи, – сказал санитар, ничуть не тронутый слезами, и притворил за собой дверь.

Мы с Эмбер сели напротив Райи.

– Ты Райя, верно? – спросил я.

Она глубоко вздохнула и уставилась на меня как на посланника богов.

– Я ждала вас, – сказала она, немного успокоившись, и выпрямилась в кресле.

– Ждала? В каком смысле? – спросила Эмбер.

– Кто это?

Яростная нотка в голосе Райи живо напомнила, что мы имеем дело с девушкой, которая ошпарила кипятком однокурсницу. Она взглянула на меня с недоумением, словно спрашивая, зачем я привел непосвященную.

– Подождешь за дверью? – попросил я Эмбер.

Она встала и, отчетливо скрипя зубами, вышла в коридор.

Райя уставилась на меня. Никто из нас не знал, что сказать.

– Хотите, я сделаю стойку на руках? – спросила она.

– Не нужно, спасибо, – ответил я, стараясь не выдавать своего замешательства.

– Тогда слушайте. Кокосовары варят в скорококосоварках кокосовый сок.

Она всмотрелась в мое лицо, пытаясь оценить, насколько меня впечатлила скороговорка.

– Потрясающе.

– После отчисления у меня появилось достаточно времени, чтобы поработать над техникой. – Засучив рукава свитера, она обнажила жилистые предплечья. – Мне нужно готовиться к куче прослушиваний.

Понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что она не шутит. Я планировал при первой возможности поднять тему «мерабеллы», но не похоже было, что эта девушка способна оставлять осмысленные комментарии.

– Мы были в Церкви, – сказал я. – И встречались с Линдси.

Райя села боком и уставилась в стену. Свет, отражаясь от альбома с фотографиями природы на журнальном столике, падал ей на лицо, придавая сходство с девушками на картинах эпохи Возрождения.

– Я видел ее шрамы. Что произошло?

– Она отняла у меня мужа, – прорычала Райя на октаву ниже, чем до того. Улыбнулась и, как мокрая собака, энергично встряхнула головой, чтобы прийти в себя. – Я играла Медею, – продолжила она уже спокойнее. – С первого курса я играла одних посудомоек. Я поступила в Церковь ради нее, ради Медеи. Но мне никак не удавалось вызвать нужную эмоцию.

– Какую эмоцию ты хотела вызвать?

– Злости. Моя злость была ненастоящей.

– Что ты имеешь в виду?

– Поступок Ясона и Главки. Их предательство. – Прикусив губу, она говорила о муже Медеи, Ясоне, о женщине, ради которой тот ее оставил, о предательстве, побудившем ее зарезать собственных детей, – говорила так, словно речь шла о реальных людях. – Потому что они оставались для меня ненастоящими.

– Ты их не персонифицировала.

– Я пыталась. Пробовала дядю и его подружку…

Я хотел сказать, что мы с ними встречались, но не решился перебивать.

– Я часами перебирала слова, которые мне говорила Андреа, вспоминала, как она выжила меня из собственного дома, пыталась перенести эти переживания на Линдси. Но ничего не получалось. Мы с Барри – это мой дядя – не были настолько близки, чтобы…

Она вдруг ударила себя кулаком в живот. Жестокость, с которой она это сделала, потрясла меня, но я знал, о чем она говорит. Развернувшись в кресле, Райя уставилась на меня.

– Тогда я поняла, что должна использовать вас.

– Что?

– «Касагемас», – сказала она и снова отвернулась к стене. – Вы двигались так, будто у вас мышцы размякли, а связки пропитались спиртом. Я, как увидела, сразу поняла, что мы с вами похожи. Моя мать была алкоголичкой. Я знаю, что ваша тоже пила.

Я сглотнул ком в горле. Откуда ей знать? Я никогда не рассказывал о матери в интервью, о моей семье ничего не писали в интернете: мы за этим строго следили.

– Из-за вас я захотела стать актрисой, из-за вас поступила в Консерваторию. Вы столько лет придавали смысл моей жизни. Вы единственный, кто мог бы стать моим Ясоном. Но я никак не могла нащупать связь. Мне рассказали, что вы будете на фестивале кино, и предложили попытаться с вами увидеться.

– И мы увиделись?

Она многозначительно выгнула бровь, словно знала какой-то секрет.

– Вы выступали перед показом. Ваша коллега – как ее, Эби? Вертлявая такая? – не походила на женщину, ради которой вы могли меня бросить. Но тут я увидела в первом ряду вашего менеджера, Ванессу. Вы все поглядывали на нее, проверяли, как будто даже побаивались. Она была то что надо. После речи я пыталась протиснуться к вам через толпу, но мне помешали, и когда погас свет, я улизнула из зала и пошла к служебному входу. Прождала на морозе почти час, но знала, что, если вы меня заметите, если я сумею к вам прикоснуться, у меня появится та самая связь, которой мне не хватало. Наконец дверь открылась, и вышла она, ваш менеджер. Я сказала, что учусь в Консерватории. Она посмеялась и вернулась внутрь; я успела увидеть, что вы ждете у выхода. Она перегородила мне дорогу, пока вы проходили мимо, а потом взяла вас за локоть и потащила к машине. Вы сбежали, просто сбежали от меня. Я была так ошарашена.

Она огляделась, словно хотела встать, но не знала, куда уйти.

– Прости, что не остановился. Я плохо себя чувствовал, но это, конечно, не оправдание моей грубости.

– Это было идеально.

– Идеально?

– Мне было так больно, физически больно. Именно этого мне и не хватало. На следующий день у нас был прогон, а я все еще чувствовала себя ничтожеством. Пришла в Церковь пораньше, закрылась в классе и начала снова и снова прокручивать в голове этот момент. У меня были с собой вырезки из журналов с вашими фотографиями. Я смотрела на Ванессу, позирующую на какой-то церемонии награждения, и представляла, как она смеется надо мной. Снова и снова. – Райя с усилием сглотнула, облизнула пересохшие губы. – И тут мимо кабинета прошли Линдси и парень, который играл Ясона, Артур.

Я кивнул.

– Вы его встречали?

– Угу.

– Линдси улыбалась, ловила каждое его слово. И – не могу объяснить, но это были вы. Он был вами. А Линдси – вашим менеджером.

Я видел, как переменилось ее лицо. Даже теперь, спустя год, воспоминания об этой отравляющей ревности были пугающе сильны.

– И что случилось потом?

– Ярость захлестнула. Я поняла, что на прогоне не смогу себя контролировать, и пошла на кухню заварить чай, успокоиться. А потом смотрю: шкафчики изнутри все исписаны, и представила, как эти злые, сломленные студенты, которые учились здесь до меня, пытаются оставить на этом здании какой-то свой смысл. И вспомнила историю, которая случилась с вами на последнем курсе.

У меня замерло сердце. Конечно, она знает, непонятно откуда, но знает, что я сделал.

– Про то, что вы встречались с девушкой из своей группы, но бросили ее ради той жуткой бабы, которая надо мной посмеялась. Я была той девушкой, не знала ее имени, но была ею и – не знаю, как объяснить, но я как будто превратилась в совершенно другого человека.

Все было совсем не так, хотелось сказать мне. Ее звали Нина, и все было совсем не так.

– А потом я услышала из коридора ее смех, – продолжила она. – Линдси смеялась над какой-то шуткой, но для меня это была Ванесса, а я была вашей девушкой. Я услышала, как щелкнул чайник. Вынесла его в коридор, дошла до душевых… С ней даже Артура уже не было, но я в тот момент этого не заметила. Сняла крышку и плеснула в нее кипятком.

– Могу поспорить, ты чувствовала себя потрясающе.

Райя быстро задышала, глядя мне в глаза. Сползла на край стула, подалась вперед.

– Да. У меня получилось. Полное погружение. Дикая ярость. Будь у меня нож, я бы ее пырнула.

Я зажмурился, к горлу подкатила желчь. Я прекрасно знал, что она чувствовала.

– Джонатан гордился тобой? – спросил я.

Райя сощурилась. С того момента, когда я впервые услышал, что она натворила, я убеждал себя, что Джонатан не стал бы о таком лгать, но то, как она об этом говорила, ее отчаянное стремление нырнуть еще глубже – все указывало на то, что он приложил руку к случившемуся.

– Ты занималась с ним?

– Это были лучшие месяцы в моей жизни, – сказала она с таким облегчением, будто хранила этот секрет десятилетиями. – Джонатан перевернул мое представление о мастерстве актера, обо мне самой.

– Месяцы?

– Приходилось держать это в тайне, университет запретил ему заниматься со студентами индивидуально. Он часто вздыхал по старым добрым временам.

– Это Джонатан рассказал тебе про мою мать и девушку?

Райя кивнула, сползла с кресла и, встав на колени, наклонилась к полу, словно тот слушал.

– Он говорил, что я напоминаю вас и что если я готова нырнуть на настоящую глубину, то тоже стану звездой. Как он про вас говорил, Адам! У него даже голос менялся. Словно… – Она замолчала, подбирая слова, чтобы выразить мысль.

Еще пару недель назад, услышав, что Джонатан так расчувствовался, вспоминая о нашей работе, я был бы на седьмом небе, но теперь боялся того, что могу услышать дальше.

– Словно вы – живое свидетельство тому, что его метод работает. Понимаете?

– Думаю, да, – сказал я, мечтая, чтобы это было неправдой.

В комнату вошла заведующая. Райя встала с пола, вернулась в кресло.

– Райя, пора возвращаться в палату, – сказала доктор.

Я посмотрел на нее, ожидая яростного сопротивления – надеясь на него, – но она покладисто кивнула и направилась к двери. В шаге от меня она остановилась и вытянула перед собой раскрытые ладони, словно приглашая надеть на нее наручники. Я оглянулся на врача – та кивнула, и я взял руки Райи в свои. Почувствовал каждую косточку – такие хрупкие, что захотелось их сломать. Губы у нее задрожали, на глаза навернулись слезы.

– Вы поговорите с ними насчет прослушиваний? – прошептала она.

Я кивнул и уже собирался сказать, что мы непременно ее вытащим, но она уже отпустила мои руки и вышла. Санитар протянул ей маленький стаканчик с таблетками и повел по коридору.

– Что она принимает? – спросил я.

– Литий и нейролептики.

– Что с ней?

– Мы предполагали шизофрению, а теперь, получив доступ к ее медицинской карте, можем утверждать с уверенностью. В подростковом возрасте ей действительно ставили такой диагноз; кроме того, мы подозреваем пограничное расстройство личности – тут, вероятно, сыграло роль нестабильное семейное окружение.

Я вцепился в спинку кресла. У Райи диагностировали психическое расстройство, она с раннего возраста принимала таблетки, и невозможно было не заметить сходства в нашем детстве. Я всегда считал, что нервические, неуравновешенные персонажи, которые мне вечно доставались, – заслуга моего юного возраста, запавших глаз, придающих сходство с затравленным зверем, готовым бить или бежать, но, возможно, оно было во мне всегда, возможно, именно поэтому меня взяли в училище – потому что, как и Райя, я был болен. Индустрия, а с ней и Джонатан, знали, что эмоциональная неустойчивость хорошо продается.

– Что будет, если такой человек перестанет принимать лекарства?

– Реакция всегда индивидуальна. К моменту госпитализации Райя не принимала таблетки уже довольно долго, но для того чтобы достичь ее состояния, как правило, требуется определенный уровень стресса и влияние внешних факторов.

Внешних факторов, например, исключения из театрального училища. Но Райя ушла из Консерватории почти год назад.

– Могу я спросить, вы здесь ради роли?

– Что?

– Вы изучаете Райю для подготовки к новой роли?

– Нет.

– Я не осуждаю, мне просто очень интересно.

– Нет, нет.

– Не сочтите за навязчивость, но вам когда-нибудь ставили психиатрический диагноз?

Я вспомнил, как еще до «Ганимеда» сидел в белом кабинете психиатра наподобие героя Кафки и тонул под лавиной вопросов, на которые у меня были только неправильные ответы. В конце сеанса мне порекомендовали отдохнуть в санатории на лоне природы. Если у меня и выявили какое-нибудь расстройство, мне об этом сообщить не потрудились.

– Нет, – коротко ответил я, не вдаваясь в подробности. Глянул на Эмбер – та, прикрыв глаза, подпирала стену в коридоре. – А в каком состоянии нашли Райю?

– Я думала, вы знаете.

Я помотал головой.

– Ее нашли в Саутенде. Она стояла на скале, размахивала кухонным ножом и выла по своим детям. Полиция успела в последний момент: еще немного, и она бы бросилась в море.