Наступило первое августа, и у нас все шло хорошо. С нами не приключалось никаких бед, и, хотя денег оставалось совсем мало, у нас была нетронутая сберегательная книжка Блейка в банке Парди, и в Тарпине нам охотно предоставляли кредит. Торговцы интересовались нашими изысканиями и относились к нам доброжелательно. Но молодой месяц, такой невинный на вид, принес нам несчастье. Мы потеряли старого Генри, и самым ужасным образом.

С самого начала нас немного беспокоили гремучие змеи – они обычно водятся около старых каменоломен и древней кладки. Мы почти полностью очистили Город на скалах, давно уже не видели там ни одной змеи. Но однажды в воскресенье мы взяли с собой Генри и отправились исследовать северный край месы вдоль Черного каньона. Мы увидели кучку руин, которых раньше не замечали, и безрассудно решили добраться до них. И почти добрались, но потом наткнулись на такую гладкую скальную стену, что не могли взобраться без лестницы. Я был самым высоким из троих, а Генри – самым легким; он подумал, что сможет подняться, если встанет мне на плечи. Он стоял у меня на спине, голова уже выглядывала над полом пещеры, и он нащупывал, за что бы уцепиться, когда змея ударила его со скальной полки – ударила прямо в лоб. Это произошло мгновенно. Он упал, и змея упала вместе с ним.

Когда мы подняли и перевернули его, лицо уже начало распухать. За десять минут оно стало багровым, и он настолько обезумел, что нам двоим стоило больших усилий удержать его, чтобы он не бросился в пропасть. Укус пришелся так близко к мозгу, что ничего нельзя было сделать. Он мучился почти два часа. Затем мы отнесли его домой. Родди спустился по лестнице в Коровий каньон, поймал лошадь и поскакал в Тарпин за коронером. Отец Дюшен в то воскресенье проповедовал там в церкви при миссии, а потому приехал вместе с Родди.

Мы похоронили Генри на месе. Отец Дюшен задержался на неделю, чтобы составить нам компанию. Мы так горевали, что едва не решили бросить все дело. Но отец Дюшен, который давно собирался приехать и посмотреть наши находки, сумел отвлечь нас от горя. Он работал каждый день с большим усердием. Он тщательно изучил все, что мы делали: осмотрел глиняную посуду, ткани, каменные орудия и остатки пищи. Он измерил головы мумий и заявил, что черепа у них хорошие. Он срубил один из старых кедров, росших прямо посередине глубокой тропы, выдолбленной в камне, и под карманным микроскопом подсчитал годичные кольца. Невооруженным глазом их никак нельзя было сосчитать: дерево, растущее из крошечной трещины в скале, прибавляет так мало с каждым годом, что кольца не разглядеть без увеличительного стекла. Срубленному дереву оказалось триста тридцать шесть лет, и оно могло начать расти на этой проторенной тропе лишь после того, как человеческие ноги перестали там ходить.

Отца Дюшена интриговал вопрос: почему они перестали там ходить? Эпидемия оспы или другой болезни оставила бы непогребенные тела. Отец Дюшен предположил то же, что позднее доктор Рипли в Вашингтоне: племя было истреблено, но не здесь, в своей крепости, а внизу, в летнем лагере за рекой. К тому времени отец Дюшен уже двадцать лет жил среди индейцев, в составе его прихода было семнадцать индейских пуэбло, и он говорил на нескольких индейских диалектах. Он сумел объяснить назначение многих найденных нами предметов, особенно тех, что использовались в религиозных обрядах.

В ночь перед отъездом он подвел итоги недельного изучения примерно так:

«Две квадратных башни на вершине плато, которым вы уделили мало внимания, несомненно были зернохранилищами. Под камнями и землей, осыпавшимися со стен, находится множество необмолоченных высохших початков кукурузы. Не очень богатый запас: видимо, жизнь на плато оборвалась летом, когда новый урожай еще не был собран, а запасы прошлого года уже иссякали. Полукруглый гребень на вершине плато, который отчетливо виден среди пиньонов при низком солнце, – это погребенная стена амфитеатра, где, вероятно, проводились религиозные церемонии и игры. Советую вам не копать здесь. Это, вероятно, самая важная часть поселения, и ее следует оставить для изучения специалистам.

Башня, которой вы так восхищаетесь в скальном поселении, может быть сторожевой, как вы решили, но из-за любопытного расположения узких щелей, похожих на окна, я склонен считать, что она использовалась для астрономических наблюдений. Мне кажется, что ваше племя было выдающимся народом. Возможно, они не были такими, когда впервые явились на месу, но в размеренной и безопасной жизни значительно развили искусства мирного времени. Повсюду видны доказательства того, что они жили не только ради еды и крова. У них было представление о комфорте, и они шли даже дальше. Их жизнь по сравнению с жизнью кочевников-навахо была весьма развитой. В том, что вы называете Городом на скалах, несомненно присутствует чувство красоты. Строения не могли так сгруппироваться случайно, хотя удобство, вероятно, играло большую роль. Соображения удобства часто диктуют очень продуманный дизайн.

В жилищах заметно мастерство работы с деревом и камнем. Формы и декор водяных кувшинов и мисок для еды здесь лучше, чем в любых известных мне пуэбло, даже лучше, чем керамика, сделанная в Акоме. Я видел коллекцию ранней керамики с острова Крит. Многие геометрические орнаменты на этих сосудах не только похожи, но, если память мне не изменяет, идентичны.

Я вижу ваше племя предусмотрительным, довольно смышленым народом, который обеспечил себе пропитание земледелием и разведением домашней птицы – множество индюшачьих костей и перьев служит доказательством того, что племя одомашнило диких индеек. Запасая зерно в кладовых, охотясь на горных баранов и оленей, эти люди постепенно поднимались над состоянием дикости. Благодаря правильному сочетанию мяса и различных растений в питании они физически развивались и совершенствовали примитивные искусства. У них были ткацкие станки и мельницы, они экспериментировали с красителями. В то же время они, вероятно, утратили воинское искусство, грубую силу и свирепость.

Я вижу их здесь, изолированных, вдали от других племен: они реализуют свое предназначение, все больше и больше обустраивают плато, превращая его в достойное человеческое жилище, они возвышают жизнь религиозными церемониями и обрядами, уважительно относятся к своим мертвым, пестуют детей и, несомненно, испытывают привязанность и нежность к этому убежищу, одновременно защищенному и удобному, где практически преодолели худшие тяготы, которых должен был бояться первобытный человек. Возможно, они оказались слишком развиты для своего времени и среды.

Их, вероятно, истребило какое-то кочевое индейское племя без культуры и домашних добродетелей, какая-то орда, напавшая на них в летнем лагере и уничтожившая их ради шкур, одежды и оружия или просто из любви к убийству. Я уверен, что жестокие захватчики даже не узнали о существовании этого плато, изрытого жилищами. Попади они сюда, они бы все разрушили. Они убивали и шли дальше.

Чего я не могу понять, так это почему вы нашли так мало человеческих останков. Три тела, найденные в погребальной камере, подготовили к захоронению оставшиеся старики. Но что случилось с последними выжившими? Возможно, когда наступила осень и никто не вернулся из летнего поселения, престарелые жители объединились, отправились на поиски соплеменников и погибли на равнине.

Как и вы, я благоговею перед этим плато. Это священное место, где человечество совершило тяжелейший из всех рывков и вышло из состояния первобытной жестокости. Ваши люди жили здесь одни, им не с кого было брать пример и не с кем соперничать, у них не было никакого стимула, кроме естественного стремления к порядку и безопасности. Они вросли в это плато и очеловечили его».

Отец Дюшен горячо поддержал Блейка в том, что мне следует отправиться в Вашингтон и сделать официальный отчет правительству, чтобы сюда направили нужных специалистов для изучения найденных следов.

«Вам надо обратиться к директору Смитсоновского института, – сказал он. – Он пришлет археолога, который разъяснит все, что нам непонятно. Он воскресит эту цивилизацию в научном труде. Возможно, вы прольете свет на важные моменты в истории вашей страны».

После его отъезда мы с Блейком начали конкретно планировать мою поездку в Вашингтон. Блейк должен был работать на железной дороге той зимой и отложить как можно больше денег. Расходы на мое путешествие будут оплачены «деньгами с джекпотов», которые до сих пор лежали в банке в Парди. Все наши дальнейшие расходы на месе покроет правительство. Родди часто намекал, что нам светит существенная награда. Когда мы что-нибудь ломали или теряли при работе, он улыбался и говорил: «Ничего. Я думаю, дядя Сэм это возместит».

Та осень выдалась прекрасной, мягкой, солнечной, точно сон. Даже на такой высоте ветер был настолько слаб, что золотая листва висела на тополях и осинах до конца ноября. Мы оставались на месе до Рождества. Мы хотели, чтобы наш археолог, когда приедет, застал все в полном порядке. Мы убрали весь мусор, образовавшийся при раскопках, сложили все образцы, включая мумии, в нашу хижину и заперли двери и окна. Я аккуратно вел дневник до самого конца, даже записал некоторые выводы отца Дюшена. Эту книгу я оставил в тайнике на месе. Я забрался в Орлиное Гнездо, где мы раньше нашли мумию убитой женщины, которую назвали Матерью Евой, и где я тогда заметил аккуратную небольшую нишу в стене. Я положил туда свою книгу и замуровал нишу цементом. Кстати, Мать Ева очень заинтересовала отца Дюшена. Он рассмеялся и сказал, что это имя подходит как нельзя лучше. Он не думал, что ее смерть может пролить свет на гибель ее народа. «Мне чудится, – сказал он с хитрецой, – личная трагедия. Возможно, когда племя отправилось в летний лагерь, наша дама была больна и не захотела идти. Возможно, ее муж счел нужным неожиданно вернуться с полей однажды ночью и застал ее в неподобающем положении. Молодой человек, вероятно, спасся бегством. В первобытном обществе мужу позволено карать неверную жену смертью».

Когда полетели первые белые мухи, мы попрощались с месой и поехали в Тарпин. Сборы к моей поездке в Вашингтон заняли несколько дней. Мы купили сундук (у меня в жизни не было сундука), запас белых рубашек, пальто, тяжелое как свинец и почти такое же холодное, и два костюма. Бессовестный торговец всучил мне фрак, который, должно быть, валялся у него на складе лет двадцать. Он без труда убедил Родди, что это самый подходящий наряд для официальных случаев. Думаю, Родди ожидал, что меня примут послы – возможно, и я тоже.

Родди снял шестьсот долларов со счета, чтобы оплатить мою поездку, купил билет и место в пульмановском вагоне до Вашингтона. Он проводил меня на вокзал утром в день моего отъезда, и крепкое рукопожатие стало прощанием.

Еще долго после того, как поезд тронулся в путь, я видел нашу месу, темно-синюю полосу на линии горизонта. Мне не хотелось ее покидать, но я утешал себя тем, что она прекрасно обходилась без меня многие сотни лет. Я снова ее увижу, говорил я себе, когда уже выполню свой долг: привезу людей, которые ее поймут, оценят по достоинству и раскроют все ее тайны.