Впервые мы с Блейком вместе перебрались на месу в начале мая. Мы захватили с собой столько еды, сколько смогли, и топор с лопатой. У нас ушло несколько дней на то, чтобы найти тропу, ведущую со дна ящичного каньона к Городу на скалах. В ней были бреши: она прерывалась уступами, слишком крутыми, чтобы по ним мог залезть человек. Рядом с одним из таких уступов мы нашли старый сухой кедровый ствол с выбитыми в нем зарубками для пальцев ног. Это был ясный намек. Мы срубили несколько деревьев и перебросили их через разрывы в тропе. К концу недели, уже подъедая припасы, мы преодолели последнюю часть пути наверх и ступили на карниз, служащий полом Городу на скалах.

Перед группой строений было открытое пространство, вроде внутреннего дворика. Вдоль внешнего края этого двора тянулась низкая каменная стена. Местами она осыпалась от непогоды, но сами дома стояли так далеко от края, под карнизом, что дождь никогда их не заливал. Во время гроз я видел, как вода сплошными потоками низвергается по фасаду пещеры, не задевая деревню ни единой каплей.

Дворик не зарос, потому что там не было почвы. Лишь голый камень с несколькими старыми плосковершинными кедрами, растущими из трещин, и редкой бледной травой. Но все казалось открытым и чистым, а камни, как я помню, были теплые на ощупь, гладкие и приятные.

Внешние стены домов стояли как новые, лишь кое-где обвалился выступающий угол. Они были сложены из обтесанных камней, обмазаны изнутри и снаружи глиной и окрашены в светлые тона – розовый, бледно-желтый и бежевый. Кое-где кедровое бревно в потолке провалилось и уронило второй этаж в первый; если не считать этого, мусора и беспорядка было мало. Как заметил Блейк, ветер и солнце – отменные уборщики.

Деревня определенно никогда не подвергалась набегам врагов. В маленьких комнатках стояли совершенно целые кувшины и чаши для воды, а на полу лежали циновки из волокон юкки.

Мы могли только бегло осмотреть город, так как наши припасы иссякли и нам нужно было до темноты вернуться за реку. Мы ходили на цыпочках, стараясь ничего не потревожить – даже тишины. Кроме башни, мы насчитали около тридцати маленьких отдельных жилищ. Позади группы домов был своего рода задний двор, тянущийся от одного конца пещеры до другого; длинное, низкое, сумрачное пространство, которое постепенно понижалось к задней части, пока потолок не встречался с полом пещеры, в точности как покатая крыша чердака. Там царил вечный полумрак, прохладный, тенистый, очень приятный после палящего солнца переднего двора. Войдя туда, мы услышали тихое журчание и наткнулись на родник: он просачивался из скалы, наполняя каменную чашу, а потом стекал по вымощенному галькой желобу и капал с утесов вниз. Нигде и никогда я не пробовал такой воды: холодной, как лед, и такой чистой. Много позже отец Дюшен приехал на неделю побыть с нами на месе; он всегда брал с собой стаканчик, наполнял его из родника и выносил на солнечный свет. Вода была похожа на жидкий кристалл, абсолютно бесцветная, без легкого коричневатого или зеленоватого оттенка, который почти всегда есть у воды. Она отбрасывала солнечный свет, как алмаз.

Рядом с этим родником стояли кувшины для воды – пожалуй, из числа самых красивых, которые мы когда-либо находили. Один из них я подарил миссис Сент-Питер. Они стояли там, будто их оставили только вчера. Во внутреннем дворе мы нашли много чего еще, кроме кувшинов и чаш: ряд жерновов и несколько глиняных печей, очень похожих на те, которыми пользуются мексиканцы сегодня. Внутри печей были обугленные кости и древесный уголь, а своды от стенки до стенки густо покрыты копотью. Очевидно, это была своего рода общая кухня, где жарили, пекли и, вероятно, сплетничали. Повсюду валялись кукурузные початки и сами кукурузные зерна – немного похоже на попкорн. Еще мы нашли сушеные бобы, семена тыквы, нанизанные на нити, косточки сливы и шкаф, полный мелких приспособлений, сделанных из индюшачьих костей.

Тем же вечером мы с Родди пересекли реку и вернулись в хижину, чтобы отдохнуть несколько дней.

Во второй визит на месу мы обнаружили длинную извилистую тропу, ведущую от Города на скалах к вершине. Это была узкая, глубокая борозда, вытоптанная ногами в каменных уступах, нависающих над деревней, а затем она уходила в лес низкорослых пиньонов на вершине. Проследив ее до северной оконечности месы, мы нашли остатки старой дороги, спускающейся на равнину. Чтобы сделать эту дорогу проходимой, потребовалось бы несколько недель и нужно было раздобыть рабочих и инструменты в Тарпине. То была узкая пешеходная тропа, едва-едва такой ширины, что по ней мог пройти уверенно ступающий мул, и она петляла вниз по Черному каньону, спускаясь виражами по устрашающим скалам. Примерно в ста футах над рекой она обрывалась – просто обрывалась в воздухе. Там обвалилась скальная стенка, вероятно от оползня. Этот последний участок дороги стоил нам трех недель тяжелой работы и большей части зимних заработков. Мы задержали рабочих, чтобы они построили нам хижину из плотно пригнанных бревен на вершине месы, немного вглубь от уступа, служащего крышей Городу на скалах.

Раз уж мы занялись строительством дороги, то заодно проложили прямой путь от нашей хижины вниз к Городу на скалах и Коровьему каньону. Как раз над Городом на скалах была трещина в уступе, вроде лаза, и в ней мы повесили лестницу из сосновых стволов, соединенных легкими цепями, оставив развилки ветвей как опоры для ног. Спускаясь по этой лестнице, мы экономили около двух миль извилистой тропы и попадали почти точно в Коровий каньон, где собирались всегда оставлять пастись одну из лошадей. Этим маршрутом мы в любой момент могли быстро покинуть месу – мы уже привыкли переплывать реку, а летом мокрая одежда очень быстро высыхала.

Билл Хук, владелец конюшни в Тарпине, приютивший старого Генри, когда тот был на мели, стал нам хорошим другом. Он возил для нас рабочих туда и обратно, доставлял на своих вьючных мулах припасы на плато, а когда кто-нибудь из нас застревал в городе на ночь, Билл пускал его спать на сеновал, чтобы мы не тратились на гостиницу. Он знал, что у нас большие расходы, и делал для нас все по самой низкой цене.

К первому июля наши деньги почти кончились, но у нас уже была готовая дорога и хижина на плато. Мы подняли старика Генри по новой конной тропе и начали вести хозяйство. Теперь мы были готовы к тому, что называли раскопками. Мы соорудили широкие полки по стенам нашей спальни и разложили там мелкие предметы, найденные в Городе на скалах. Каждый образец мы пронумеровали, а в дневнике я записывал, где и в каком состоянии мы его нашли и для чего, по нашему мнению, он использовался. В Тарпине я купил амбарную книгу, и каждый вечер после ужина, пока Родди читал газеты, я садился за кухонный стол и писал отчет о работе за день.

Генри, помимо ведения хозяйства, очень стремился помогать нам в «руинах», как он их называл. Он был терпеливей нас и мог полдня голыми руками выковыривать из кучи мусора горшок, не разбив его. В конце концов, старик знал о мире больше, чем любой из нас, и это часто пригождалось. Когда мы работали в бледно-розовом двухэтажном доме с чем-то вроде балкона перед окнами верхнего этажа, в верхней комнате мы наткнулись на стенной шкаф; в нем было много любопытных вещей, среди них – сумка из оленьей кожи, полная маленьких орудий. Генри сразу сказал, что это хирургические инструменты: каменный ланцет, пучок тонких костяных игл, деревянные щипцы и катетер.

Одно мы знали об этих людях: они строили свой город не спеша. Все говорило об их терпении и целеустремленности. Кедровые балки рубили каменными топорами и шлифовали песком. Жерди поменьше, которые лежали поперек них, поддерживая глиняный пол горницы, были гладко отполированы. Дверные косяки тщательно подогнаны (дверями служили каменные плиты, их удерживали на месте деревянные бруски, вставленные в пробои). Глиняная обмазка каменных стен была тонирована, а некоторые комнаты расписаны геометрическими узорами, в которых один цвет накладывался на другой. В одной комнате был расписной бордюр – маленькие шатры вроде индейских типи, ярко-красные.

Но по-настоящему великолепным в нашем городе, причиной, по которой работать в нем было приятно, а жить, должно быть, восхитительно, было его расположение. Город мостился, как птичье гнездо, на скале, глядя на узкий ящичный каньон внизу, который, в свою очередь, выходил в широкую долину, прозванную нами Коровьим каньоном. Дома омывались океаном чистого воздуха. Мы часто говорили друг другу, что народ, у которого хватило смелости построить здесь жилища, который изо дня в день смотрел на такое великолепие, приходил и уходил по этим опасным тропам, наверняка был прекрасен. Но что с ним стало? Какая катастрофа его постигла?

Эти люди не откочевали куда-то еще, потому что все их вещи остались на месте, даже одежда. О да, мы нашли одежду: мокасины из юкки и что-то вроде хлопчатобумажной ткани, сотканной из черных и белых нитей. Никакой шерстяной пряжи, но были овчины, дубленные вместе с руном. Может быть, от снежных баранов: на месе их полно. Мы говорили о том, чтобы подстрелить одного на мясо, но так и не удосужились. Когда снежный баран, увенчанный витыми рогами, выходит на уступ в сотнях футов над тобой, в нем есть что-то благородное – он похож на жреца. Начни в них стрелять, и они станут нас дичиться. А нам нравилось на них смотреть. Когда нам хотелось свежего мяса, мы стреляли дикую корову.

Наконец мы наткнулись на одного из древних обитателей месы – не скелет, а высохшее человеческое тело, женщину. Не в Городе на скалах; мы нашли ее в небольшой группе домов, примостившихся в высокой арке, которую мы прозвали Орлиным Гнездом. Женщина лежала на циновке из юкки, частично прикрытая тряпками, и высохла до состояния мумии в этом воздухе, впитывающем влагу. Мы подумали, что ее убили: в боку у нее была большая рана, ребра торчали сквозь высохшую плоть. Рот был открыт, словно в крике, и лицо по прошествии веков сохраняло выражение страшной му́ки. Части носа не хватало, но у нее было много зубов, ни один не выпал, и копна жестких черных волос. Зубы были ровные и белые и настолько мало стерты, что мы сочли ее молодой женщиной. Генри прозвал ее Матерью Евой, и мы тоже стали так ее называть. Мы завернули ее в одеяло, с величайшей осторожностью спустили вниз и поместили в одной из комнат Города на скалах.

Да, мы нашли еще три тела, но уже потом. Однажды, работая в Городе на скалах, мы в одном конце пещеры наткнулись на каменную плиту, которая вела как будто прямо в скалу. Плита была посажена на раствор, и, когда мы ее расшатали, оказалось, что она открывается в небольшую темную камеру. В камере была платформа из отличных кедровых жердей, пригнанных встык, но она рассыпалась. В обломках лежали три тела, мужчина и две женщины, завернутые в волокна юкки, все в одной позе и явно приготовленные к погребению. Тела принадлежали старикам. Мы решили, что они были среди тех престарелых, которых оставили, когда племя спустилось на лето жить среди полей; что они умерли в отсутствие жителей деревни и их положили в эту погребальную камеру до возвращения племени, когда над ними совершили бы погребальные обряды. Вероятно, племя сжигало своих мертвецов. Конечно, археолог мог бы многое рассказать о цивилизации скальных жителей по этим телам. Но ни к какому археологу они так и не попали – во всяком случае, в Новом Свете.