Мы перегнали стадо на зимнее пастбище в конце ноября. В начале декабря приехал бригадир со щедрыми припасами к Рождеству. На этот раз он привез с собой пассажира – жалкую развалину, старика, подобранного в Тарпине, железнодорожном городке в тридцати милях к северо-востоку от нас, где Ситуэллы закупали провизию. Старик был какими-то судьбами приблудившийся в наши края англичанин, звали его Генри Аткинс. Он побывал камердинером, санитаром в больнице, поваром, а еще много лет служил стюардом-официантом в пароходной компании «Анкер-лайн». В последнее время он готовил для овцеводов на пастбищных землях где-то поблизости. Они сделали что-то нечестное, и им пришлось уносить ноги. Старого Генри бросили в Тарпине, где он быстро пропил все заработанные деньги. Когда Рэпп подобрал его там, он жил подаянием.

– Я сказал, что мы не можем ему платить, – объяснил Рэпп. – Но если он хочет остаться здесь и готовить для вас до моего следующего приезда, у него будет много еды и крыша над головой. В Тарпине он спал в конюшне. Он говорит, что хороший повар, и я подумал, что он может скрасить вам рождественские дни. Он не будет вам мешать, у него нет дурных замашек бродяги – бродягу я сразу вижу. В следующий раз я привезу ему старую одежду с ранчо, и вы сможете нанять его, если захотите. Весь его багаж – этот сверток в газете, а в нем ничего, кроме обуви – пары лакированных туфель и пары спортивных. Главное – никогда, ни при каких обстоятельствах не уходите развлекаться вдвоем, оставив его со скотом. Ни на час, имейте в виду. У него не хватит ни силенок, ни мозгов.

Для нас с Блейком жизнь стала праздником, когда появился старый Генри. Он оказался отличным поваром и хорошо вел хозяйство. Хижина у него сияла, как игрушечный домик; он всю ее убирал ветками пиньона и украшал кухонные полки затейливыми кружевами, вырезанными из газет. Он научился застилать койки, когда был санитаром в больнице, и наши нары на ощупь казались постелью из «Гарвей-хауса». До сих пор это лучшее, что я могу сказать о любой постели. И он был такой вежливый, воспитанный старичок; простой и добрый, как ребенок. Я часто удивлялся, как такому невинному и беззащитному человеку удалось вообще выжить, прожить почти семьдесят лет в столь суровом мире, как наш. Кто угодно мог его обмануть. Он не держал зла на тех, кто дурно с ним обращался. Он любил рассказывать о знаменитостях, которым прислуживал на корабле, и о щедрых чаевых, которые они ему давали. Там, с нами, где неоткуда взять виски, он был образцом хорошего поведения. «Выпивка – моя слабость, можно сказать», – иногда виновато замечал он. Он брился каждое утро и был чистенький, как булавка. Мы прямо-таки привязались к нему и втроем зажили душа в душу.

С тех пор, как мы пригнали стадо на зимнюю стоянку, мы стали чаще видеть дикий скот на месе. Одичавшие коровы спускались к реке на водопой и слонялись вокруг, и так часто паслись в спускающемся донизу каньоне, что мы стали называть его Коровьим каньоном. Коровы были отличные, здоровые. Видно, что там, наверху, у них хорошие пастбища. Генри выдвинул теорию, что мы могли бы приманить их на нашу сторону солью. Он хотел зарезать одну дикую корову на мясо. Вскоре после его приезда мы потеряли двух своих. Они вдруг сорвались с места и убежали на ту сторону, как и предупреждал бригадир. После этого мы стали внимательнее следить за стадом; но за несколько дней до Рождества, когда Блейк ушел на охоту, а дежурил я, четыре прекрасных молодых бычка прокрались к воде сквозь кусты, и не успел я спохватиться, они уже переплывали реку – похоже, безо всякого труда. Они резво выбрались на другой берег, не спеша поднялись по каньону и исчезли. Я был в ярости, что они так провели меня, и поклялся себе, что последую за ними и пригоню назад.

На следующее утро мы отогнали скот на несколько миль к востоку, чтобы не баловал. Я под каким-то предлогом отпросился у Блейка, вернулся к хижине и попросил Генри собрать мне обед. Я открыл ему свой план, но предупредил, чтобы не болтал. Если я не вернусь к тому времени, как Блейк придет вечером, тогда можно будет сказать ему, куда я ушел.

Генри спустился со мной к реке посмотреть, как я буду переправляться. С утра похолодало, и похоже было, что пойдет снег. Старик боялся метели; сказал, что меня может занести. Но я настроился решительно и не хотел откладывать попытку. Я привязал одеяло и обед на спину, повесил сапоги на шею, чтобы не промочить, засунул носки в шляпу, и мы вошли в воду. Мой конь безо всякого шума смирился с водой, хотя сильно дрожал. Он ступал очень осторожно, а когда стало слишком глубоко для него, без паники поплыл. Нас немного снесло течением, но мне не пришлось соскальзывать со спины коня. Через некоторое время он нащупал дно, и мы легко выбрались на сушу. Я помахал на прощание Генри, который стоял на берегу, и мы начали подниматься по каньону; я бежал рядом с конем, чтобы согреться.

Каньон, широкий у кромки воды, уходил, круто извиваясь, в глубь месы, но и там был открытый, просторный. И впрямь очень глубокая долина с пологими склонами, неровная и каменистая, но с густой травой. Тропа выделялась четко. Лошади не умеют прокладывать тропы, но на скот можно положиться, он найдет самый удобный путь без крутых подъемов и спусков. Голубоватая порода и выгоревшая на солнце трава под необычным пурпурно-серым небом придавали всей долине очень мягкий цвет, сиреневый и бледно-золотой, так что редкие кедры, росшие возле валунов, казались в то утро черными. Может, оттого, что пахло приближающимся снегом, но мне показалось, что я никогда не дышал таким чистым воздухом, как здесь. От него щипало рот и ноздри, как от газированной воды; казалось, он слегка ударяет в голову и даже вроде как опьяняет. Я все твердил себе, что он сильно отличается от воздуха по ту сторону реки, хотя и тот был достаточно чист и незагрязнен.

Проехав по этому каньону примерно милю, я наткнулся на другой, открывающийся к северу, – вроде ящика по форме, совсем другого типа. Никаких пологих склонов. Стены были отвесные, местами даже нависающие, и высотой от восьмисот до тысячи футов, как мы потом установили измерением. На дне его громоздились гигантские валуны, огромные куски скал, упавшие сверху в незапамятные времена и обточенные водой, круглые и гладкие, как галька. Многие величиной со стог сена, но лежали они наваленные грудой друг на друге, как куча гравия. Моему коню было не пройти среди этих гладких камней, поэтому я стреножил его и пошел дальше пешком, просто посмотреть, что там. Я неотрывно смотрел под ноги – поскользнуться там значило бы покалечиться.

Карабкаться было так трудно, что скоро я вспотел и одежда отсырела. Остановившись перевести дух, я случайно поднял глаза на стену каньона. Жаль, у меня не хватит слов рассказать вам, что я там увидел, передать именно так, как я это увидел в то первое утро сквозь легкую вуаль падающего снега. Высоко надо мной, футов с тысячу, в большой пещере в скале я увидел маленький каменный городок, спящий. Он был неподвижен, как статуя, да чем-то и походил на скульптуру. Он был как-то собран вместе и, казалось, обладал своего рода композицией: маленькие светлые каменные домики с плоскими крышами, узкими окнами, прямыми стенами тесно жались друг к другу, мостились друг на друге, а посреди всего этого стояла круглая башня.

Она обладала дивными пропорциями и расширялась чуть выше основания, а затем снова сужалась. В таком изгибе кладки было что-то симметричное и мощное. Башня была той прекрасной деталью, которая скрепляла всю мешанину домов и придавала им смысл. Красная даже в тот серый день, на солнце она была цвета зимних дубовых листьев. Вдоль края пещеры, как сад, росла бахрома кедров. Кроме них, здесь не было ничего живого. Такая тишина, неподвижность и покой – бессмертный покой. Деревня сидела на обрыве, глядя в каньон со спокойствием вечности. Падающие снежинки серебрили пиньоны, придавая особую торжественность всему вместе. Не могу описать. Это было больше всего похоже на скульптуру. Я сразу понял, что набрел на город какой-то вымершей цивилизации, веками прячущийся на неприступной месе, сохраненный в сухом воздухе и почти вечном солнечном свете, как муха в янтаре, под охраной скал, реки и пустыни.

Застыв и глядя на город, я колебался, стоит ли говорить о нем даже Блейку; не следует ли вернуться на наш берег реки и хранить эту тайну, как хранила ее меса. Наконец отведя взгляд от города на скале, я увидел еще один каньон, ответвляющийся от этого, а в его стене – еще одну арку с еще одной группой строений. Меня поразила мысль, что меса когда-то была похожа на пчелиный улей; полная маленьких деревушек, прилепившихся к скалам, она служила домом могущественному племени, особой цивилизации.

Вечером, повернув в лагерь, я обнаружил, что Блейк ждет меня на берегу. Я сослался на усталость и сказал, что предпочел бы не говорить о своей поездке до ужина. Думаю, Блейк собирался отругать меня за то, что я улизнул, но не стал. Он, казалось, с самого начала понял, что исследование месы для меня серьезное дело, и принял это как должное.

После ужина мы закурили трубки, я как мог ясно рассказал Блейку и Генри, что там за рекой, и мы это обсудили. Раз на скалах город, понятно, откуда взялись оросительные канавы. Как и все индейцы рода пуэбло, эти люди устраивали свои поля вдали от жилищ. Для обороны им нужна была скала, а для земледелия – мягкая почва и источник воды.

– И это доказывает, – заявил Родди, – что у них непременно была тропа с северного конца и что они переносили урожай через брод. Будь Коровий каньон единственным входом на месу, ее жители ни за что не смогли бы здесь внизу заниматься земледелием.

Мы решили, что он должен отправиться туда в первый же теплый день и попытаться найти тропу, ведущую к Городу на скалах, как мы его уже называли.

Мы говорили и строили предположения до полуночи. Был канун Рождества, и Генри сказал, что надо сделать что-нибудь необычное. Но после того, как мы легли спать, я не мог уснуть, несмотря на усталость. Я встал, оделся, накинул куртку и тихонько вышел, чтобы взглянуть на месу. Поднялся ветер и гнал по небу облака. Луна, почти полная, висела прямо над месой, которая казалась мне торжественной и безмолвной как никогда. Я гадал, сколько Рождеств пришло и ушло с тех пор, как была построена та круглая башня. Я бывал в Акоме и в деревнях хопи, но никогда не видел подобной башни. Мне казалось, она знаменует собой важное отличие. Я чувствовал, что ее могли построить только сильные и стремящиеся ввысь люди, люди с чувством формы. Эта кучка домов под сводом в форме арки, с головокружительным обрывом от дверных проемов вниз в пустоту и стеной утеса, идущей вверх, запечатлелась у меня в сознании отчетливо, как картинка. Закрыв глаза, я видел ее на фоне темноты, как слайд волшебного фонаря.

Блейк перебрался через реку между Рождеством и Новым годом, но не нашел способа подняться со дна каньона-ящика в Город на скалах. Он был уверен, что жители этой небесной деревни попадали в нее по тропе, ведущей с верха месы вниз, а не со дна каньона вверх. Он немного исследовал боковые каньоны и обнаружил еще четыре деревни, меньше первой, расположенные в подобных же арках.

Эти арки мы часто видели в других каньонах. Их можно найти в Большом каньоне и вдоль всей реки Рио-Гранде. Везде, где поверхностная порода намного тверже подстилающей, более мягкий камень начинает трескаться и крошиться от непогоды как раз на линии соприкосновения с твердой крышкой. Он продолжает крошиться и осыпаться, и со временем эта промоина превращается в просторную пещеру. Город на скалах располагался в необычно большой пещере. Впоследствии мы установили, что она имеет триста шестьдесят футов в длину и семьдесят футов в высоту в центре. Красная башня была высотой пятьдесят футов.

Мы с Блейком начали строить планы. Наш контракт с компанией Ситуэлла заканчивался в мае. Сдав скот бригадиру, мы отправимся на месу с таким количеством еды и инструментов, какое сможем унести, и постараемся найти тропу на северном конце – мы не сомневались, что там когда-то была тропа. Если мы найдем более удобный способ попасть на месу и спуститься с нее, то посвятим лето и заработанные за зиму деньги ее исследованию. В Тарпине, на ближайшей железнодорожной станции, можно раздобыть инструменты и припасы, а если понадобится, то и помощь. Мы решили, что сами справимся с работой, если старый Генри останется с нами. Мы не хотели давать своему открытию излишнюю огласку. Не хотели подвергать эти безмолвные и прекрасные места пошлому любопытству. Наконец мы изложили свой план Генри, сказав, что не можем обещать ему регулярное жалованье.

– Не будем о деньгах, – он махнул рукой. – Мне ничего не надо, только отправиться на поиски вместе с вами. В юности я мечтал поехать в Египет и увидеть гробницы фараонов.

– Смотри, Генри, переправляясь через реку, можно сильно простудиться, – предупредил его Блейк. – Переправа тяжелая – кружится голова, когда плывешь. Не ударься в панику.

– Я в жизни не страдал морской болезнью, – заявил он, – а ведь я помогал в камбузе на судне «Анкор-лайн», когда оно чуть ли не на голове стояло. Вы увидите, что я силен и активен, когда втянусь в работу. Я из выносливой семьи, хотя, конечно, несколько злоупотреблял своим здоровьем.

Генри любил рассказывать о своей семье, о том, какую работу они делали, до какого преклонного возраста доживали и какие пудинги с бренди готовила его мать.

– Восемнадцать нас было за столом, – часто говорил он с тонкой, извиняющейся улыбкой. – Отец, мать и десять живых, и четверо умерших, и двое мертворожденных.

Мы с Родди напрягали воображение, пытаясь представить себе такой семейный ужин.

Наши дела сложились удачно. Бригадир проявил такой интерес к нашим планам, что мы рассказали ему всё. Он настоял, чтобы мы и дальше жили в зимнем лагере, пока нам нужна база, и использовали все оставшиеся припасы. Когда он рассчитывался с нами, мы смогли купить у него наших двух лошадей по очень сходной цене.