Сент-Питер завтракал в половине седьмого, один, читая полученные накануне письма, пока просачивался кофе в перколяторе. Профессору давненько не приходилось ходить на лекции в такую рань, но в этом году комиссия по составлению расписаний мстительно поставила его на восемь утра. «Пускай ездит на такси, теперь он может себе это позволить», – заметил декан.

После завтрака профессор поднялся наверх и вошел в комнату жены.

– У меня свидание с дамой, – сказал он, бросив конверт на покрывало.

Лиллиан прочла записку от миссис Крейн, самой некрасивой из жен преподавателей: та просила о встрече с профессором при первой возможности; а поскольку она хотела бы видеть его совершенно одного, нельзя ли ей прийти в его кабинет в прежнем жилище, где, насколько ей известно, он все еще работает?

– Бедный Годфри! – пробормотала жена.

– Не стоит шутить об этом… – Сент-Питер пошел к себе в комнату за носовым платком и, вернувшись, продолжил прерванную фразу: – Боюсь, это значит, что бедняге Крейну предстоит очередная операция. Или хуже того – хирурги сказали, что еще одна будет бесполезна. Это как «Колодец и маятник». Мне чудится, что бедняга привязан к вращающемуся диску, который через определенные промежутки времени проезжает под ножом.

Миссис Сент-Питер оценивающе посмотрела на письмо, потом на спину мужа. Она не верила, что темой обсуждения при встрече будет хирургия. Миссис Крейн в последнее время вела себя очень странно.

Доктор Крейн женился на девушке, за которой больше ни один мужчина никогда не думал ухаживать, на девушке, о которой всегда говорили: «О, она такая добрая!» – в основном потому, что она была такая невзрачная. У Крейнов были три очень некрасивые дочери, и жить семье приходилось только на жалованье отца семейства. Все деньги уходили на врачей и операции.

Сент-Питер поцеловал жену и вышел, совершенно не подозревая, что творится у нее в голове. До полудня он позвонил миссис Крейн и назначил встречу на пять часов. Поскольку звонок в старом доме теперь не работал, профессор ждал внизу на крыльце, чтобы встретить гостью и проводить в кабинет. Шел унылый дождь, и миссис Крейн явилась в резиновом плаще и вязаной спортивной шляпке, принадлежащей одной из ее дочерей. Сент-Питер взял у гостьи мокрый зонт и повел ее вверх на два лестничных пролета.

– Я не очень хорошо оснащен для приема дам, миссис Крейн. Это бывшая каморка швеи, знаете ли. Вот стул Августы, она уверяла, что он удобный.

– Спасибо. – Миссис Крейн села, сняла перчатки и заправила пряди влажных волос под вязанную крючком шляпку. На унылом, некрасивом лице проступила обида.

– Я пришла без ведома мужа, доктор Сент-Питер, спросить, что, по-вашему, можно сделать с нашими правами на патент Броди. Вы знаете, как здоровье мужа подкосило нас финансово, и мы не ведаем, когда его состояние может снова ухудшиться. Лично я никогда не сомневалась – вы поймете, что справедливо будет поделиться с нами.

Сент-Питер посмотрел на нее с изумлением:

– Но, дорогая миссис Крейн, как я могу поделиться с вами тем, чего у меня нет? Том завещал свое имущество и доходы от патента совершенно законным образом. Да, он назначил мою дочь единственной наследницей, но мне от этого не больше пользы, чем если бы он завещал всё кому-то из своих родственников. Говорю вам откровенно, я никогда не получал ни доллара с патента Броди.

– Все равно, доктор Сент-Питер, деньги идут в вашу семью. Но грех забывать про моего мужа. Он тратил дни и ночи на работу с Броди. Без помощи Роберта Том никогда не смог бы разработать свою теорию. Он говорил это не раз, в моем присутствии и в присутствии других.

– О, миссис Крейн, я верю. Но, к сожалению, Том никак не отметил эту помощь в своем завещании.

Миссис Крейн с кроткой решимостью вздернула голову и выдвинула длинный подбородок:

– Видите ли, профессор, вот как было дело. Мистер Марселлус приехал сюда, никому не известный, устанавливать электростанцию Эдисона, как раз когда весь город разволновался оттого, что Броди убили на войне. Все хотели как-то почтить его память. Вы привели мистера Марселлуса к нам домой и представили его. После этого он приходил один, снова и снова, и обвел моего мужа вокруг пальца. Роберт думал, что у него нет никакой корысти, только научный интерес, и рассказал ему много про то, над чем они с Броди работали. Потом пришли адвокаты Розамунды за бумагами. У Тома Броди не было своей лаборатории. По просьбе моего мужа ему выделили помещение в здании физического факультета. Он хотел быть там, потому что постоянно нуждался в помощи Роберта. Тут, откуда ни возьмись, объявили о помолвке вашей дочери с Марселлусом, а потом мы услышали, что все бумаги Броди передали ему.

Здесь Сент-Питер опередил ее:

– Но, миссис Крейн, ваш муж не мог и не стал бы удерживать бумаги Тома. Их следовало передать душеприказчику Тома, поверенному моей дочери.

– Ну я могла бы их удержать, если он не мог! – гостья вскинула голову, словно показывая, что из груди самых слабых и терпеливых поднялся наконец самый сильный протест. – Удержать, пока не восторжествует справедливость и не будет признано участие моего мужа во всей этой исследовательской работе. Если бы он тогда понес эти бумаги в суд, со всеми доказательствами, которые у нас есть, мы легко получили бы долю. Но мистер Марселлус очень ловкий. Он подольстился к Роберту и вытянул у него все, что было.

– Но Марселлус ничего не получил от вашего мужа. Бумаги и аппаратуру Броди передали его душеприказчику, иначе и быть не могло.

– Это всё для отвода глаз и ничего не стоит, – многозначительно сказала миссис Крейн. – Вы знаете, до чего Роберт непрактичен, и как старый друг могли бы и предупредить нас.

– О чем?

– Ну что Марселлус понял, что газ, который создали мой муж и его ученик, может принести целое состояние, и мы могли бы потребовать нашу долю, прежде чем всё отдать на произвол вашего зятя.

Сент-Питеру было ужасно неловко. Он принялся ходить взад и вперед по комнатке:

– Бог свидетель, я бы хотел, чтобы Крейн что-то с этого получил, но как? Как? Я много думал об этом деле и винил Тома за такое завещание. Вероятно, мальчик был уверен, что оно никогда не вступит в силу. Он ожидал вернуться с войны и разработать все сам. Роберт, конечно, прекрасный и знающий ученый, но наверняка незнаком со всеми поворотами и изгибами, которые нужно пройти, прежде чем патент принесет выгоду. Для этого понадобилось много трудов и особый вид способностей.

– Способностей продавца! – Миссис Крейн решительно становилась неприятной.

– Если угодно; но, конечно, Роберт не смог бы убедить производственников и механиков, и я не смог бы. Нужны были также большие капиталовложения, прежде чем получить хоть какую-то отдачу; Марселлус вложил все, что у него было, и все, что смог занять. Он сильно рисковал. Мы с Крейном вместе никогда не смогли бы собрать и сотой доли капитала, который был необходим, чтобы запустить дело. Без капитала на реализацию идея Тома оставалась просто формулой, записанной на бумаге. Она два года лежала в лаборатории вашего мужа и лежала бы еще годами, прежде чем он или я что-нибудь с ней сделали бы.

Мрачное лицо миссис Крейн оживилось до такой степени, которой профессор от нее не ожидал:

– Она лежала там, потому что там ей и место, там она и была создана! Авантюрист вытянул ее у моего мужа, а у него были руки связаны из-за дружбы с вами. Должна сказать, вы проявили себя как плохой друг. Могли бы предупредить нас, чтобы мы ни за что не отдавали эти бумаги. Вы видите, как Роберт день ото дня слабеет и переносит эти ужасные операции, и наши девочки ходят оборванные и преподают в школах для бедноты, а Розамунда разъезжает в лимузине и строит загородные дома, – и ничего с этим не делаете. Принимаете свои почести – вы их заслужили, мы этого не забываем, – и переезжаете в новый дом, и не помните, каково это – быть в стесненных обстоятельствах.

Сент-Питер придвинул стул поближе к миссис Крейн и терпеливо обратился к ней:

– Миссис Крейн, если бы у вас были какие-то законные права на патент, я защищал бы их от Розамунды так же, как от любого другого человека. Я думаю, она должна как-то признать долгую дружбу доктора Крейна с Томом и его помощь Тому в работе. Не вижу точно, как это можно сделать, но чувствую, что следует. И если хотите, я скажу Розамунде свое мнение. Думаю, вам стоит поговорить с ней об этом.

– Я не хочу ничего просить у миссис Марселлус. Я написала ей некоторое время назад, и она ответила мне через своего адвоката, что все претензии к патенту Броди будут рассмотрены в должном порядке. Человеку уровня Роберта недостойно брать отступные у Марселлусов. Мы хотим справедливости, и мой брат уверен, что через суд мы ее получим.

– Что ж, полагаю, Брайт лучше меня знает, что можно получить в суде. Но если вы решили судиться, зачем пришли ко мне?

– Есть вещи, которые законами не регулируются, – загадочно сказала миссис Крейн, вставая и надевая перчатки. – Я хотела, чтобы вы знали наши мысли по этому поводу.

Сент-Питер проводил ее вниз и раскрыл для нее зонт, а потом вернулся в кабинет поразмыслить. Его дружба с Крейном была странной. В большом мире они почти наверняка держались бы подальше друг от друга; но в университете сражались вместе за общее дело. Оба изо всех сил сопротивлялись новому коммерциализму, стремлению к «результативности», подрывающей и опошляющей образование. Законодательное собрание штата и совет попечителей, казалось, твердо решили превратить университет в профессионально-техническое училище. Студентам, обучавшимся на бакалавра гуманитарных наук, засчитывали курсы коммерческих дисциплин: бухгалтерского учета, экспериментального сельского хозяйства, домоводства, шитья и вообще чего угодно. Попечительский совет из года в год старался уменьшить количество обязательных зачетов по естественным и гуманитарным наукам. Щедрые ассигнования, повышения в должности и прибавки к жалованью доставались профессорам, помогающим попечительскому совету упразднять чисто культурные дисциплины. Из шестидесяти преподавателей, пожалуй, только человек двадцать всерьез отстаивали интересы науки, и Роберт Крейн был одним из самых несгибаемых. Его сняли с должности главы естественнонаучного отделения из-за бескомпромиссного противодействия пагубному влиянию политиканов на университетские дела. Должность досталась гораздо более молодому человеку, декану химического факультета, готовому «дать налогоплательщикам то, чего они хотят».

Борьба за сохранение достоинства университета и собственного достоинства сблизила Сент-Питера и доктора Крейна. Более того, они единственные из всего профессорско-преподавательского состава занимались исследованиями некоммерческого характера. Они порой заглядывали друг к другу, чтобы обменяться идеями, но на этом всё и заканчивалось. Сент-Питер не мог пригласить Крейна поужинать: тот смутился бы, увидев на столе бутылку красного вина. У доктора Крейна сохранились все предрассудки баптистской общины, в которой он вырос. Он увез их с собой, когда поехал в Германию учиться в университете, и привез обратно. Но Крейн знал: никто из его коллег не следит за его работой так пристально и не радуется его маленьким победам так искренне, как Сент-Питер.

Сент-Питер не мог не восхищаться мужеством этого человека; нищий, больной, перегруженный работой, понуждаемый совестью щедро исполнять обязанности преподавателя, он всё это время проводил утомительные тонкие эксперименты, чтобы выяснить протяженность пространства. К счастью для Крейна, у него, похоже, не было никаких социальных потребностей, он не испытывал никаких порывов. Никуда не ходил, разве что раз или два в год на обед к ректору университета. Музыка слишком смущала Крейна, танцы шокировали – он не понимал, почему они разрешены студентам. Однажды, посидев рядом с Крейном за ужином у ректора, миссис Сент-Питер сказала мужу:

– Этот человек невыносимо уныл и ужасен! Весь вечер у него из-под манжеты вылезал рукав плотной фуфайки, и он заправлял его обратно указательным пальцем. И кажется, он считает грехом жить даже с такой некрасивой женщиной, как миссис Крейн.

Окончив университет, Том Броди несколько лет работал бок о бок с доктором Крейном в здании физического факультета. Старший коллега, несомненно, оказал большую помощь младшему. Хотя такую помощь в виде критики и советов нелегко оценить в конкретных цифрах, Сент-Питер все же считал, что Крейн должен получить часть доходов от патента. Он решил поговорить об этом с Луи. Но лучше сперва побеседовать с самим Крейном и попытаться отсоветовать ему идти в суд. Его шурина, Гомера Брайта, наверняка манит огласка, непременное следствие тяжбы, затрагивающей патент Броди. Но он проиграет дело, и Крейн ничего не получит. Тогда как Луи, если к нему правильно подойти, проявит щедрость.

Сент-Питер взглянул на часы. Сейчас он пойдет домой, а после ужина прогуляется до здания физического факультета, где его коллега работает каждый вечер. Сент-Питер ходил к Крейну домой, только если не было другого выхода. Тот жил в удручающей обстановке, пронизанной уродством, которого при желании легко было бы избежать.