За ужином Лиллиан не задавала мужу никаких вопросов о встрече с миссис Крейн, а сам он не стал ничего рассказывать. Однако жена не удивилась, когда он сказал, что не задержится выкурить сигару, так как идет на физический факультет, в лабораторию.

Он прошел через парк, мимо своего старого дома и по северной части университетского городка к зданию, стоящему в стороне, в сосновой роще. Оно было построено из красного кирпича по английскому образцу. Проект был отличный, и архитектор почти преуспел в создании чего-то добротного, вроде старого здания Смитсоновского института в Вашингтоне. Но, когда строительство уже началось, законодательное собрание штата расстроило планы архитектора, вынудив подрядчика максимально удешевить проект, и это всё испортило и внутри, и снаружи. С тех пор, как здание было закончено, водопроводчики, каменщики и плотники непрестанно чинили и латали его. Крейн и Сент-Питер, тогда еще молодые люди, потратили много недель, споря с подрядчиками, и в конце концов лично явились в законодательную ассамблею, чтобы отстаивать целостность первоначального проекта. Но ничего не вышло. Это было одно из многих совместно проигранных ими дел.

Сент-Питер вошел в здание, поднялся на второй этаж и прошел вдоль ряда лабораторий к небольшой комнате. Он постучал, услышал знакомое шарканье домашних туфель Крейна, и дверь открылась.

Крейн был в застиранном и выцветшем сером хлопчатобумажном халате, хотя сегодня вечером работал не с жидкостями или аккумуляторами, а у секретера, заваленного бумагами. Комната походила на любой кабинет за учебной аудиторией: пыльные книги, пыльные папки, но никаких приборов, кроме спиртовки и небольшой кастрюльки, в которой физик через равные промежутки времени подогревал воду для какао. Он работал при безжалостном свете незатененной электрической лампы высокой мощности, будто вообще не стремился ни к какому удобству. Он попросил посетителя сесть и извинить его на минутку, пока он скопирует кое-какие записи в тетрадь.

Сент-Питер наблюдал, как Крейн царапает пером по бумаге. Руки, такие ловкие в тонких манипуляциях, были белы и мягки на вид; пальцы длинные и расслабленные, испачканные химикатами, с притупленными кончиками, как у скрипача. Голова квадратная, нижняя часть лица покрыта рыжеватой спутанной бородой. Бледные глаза и желтоватые брови затмевал рот, самая заметная черта лица. При мысли о Крейне всегда возникал перед глазами этот неожиданный, поразительный красный рот в обрамлении свалявшейся бороды. Бесформенные губы были одинаково толсты что по краям, что в середине, и Крейн говорил как бы сквозь них, а не ими. Казалось, он мучительно стесняется их.

Сент-Питер не видел смысла ходить вокруг да около. Как только Крейн положил ручку, Сент-Питер сказал, что миссис Крейн приходила к нему сегодня днем. Его коллега покраснел, взял большой целлулоидный нож для бумаги и стал то смыкать ладони, прикрывая пальцами лезвие, то размыкать.

– Я хочу знать в точности, как вы к этому относитесь и каковы факты, – начал Сент-Питер. – Мы до сих пор ни разу этого не обсуждали, и я могу чего-то не знать. Говорил ли когда-нибудь Том, что намерен дать вам долю от доходов, если они будут?

– Нет, не совсем. Не совсем так. – Доктор Крейн со смущенным и несчастным видом ежился в тесном пиджаке. – Не раз он говорил в общем смысле, что надеется на успех изобретения – не только для своего блага, но и для моего, и что доходы пойдут на оплату дальнейших экспериментов.

– Много ли он говорил о возможной коммерческой ценности газа, пока пытался его получить?

– Немного. Нет, очень редко. Возможно, всего раз шесть за три года, что он работал в моей лаборатории. Но всякий раз, когда заговаривал об этом, он явно подразумевал, что польза будет и для него, и для меня, если наш газ начнет приносить доход.

– Крейн, скажите, в какой именно мере это был «наш газ»?

– Строго говоря, конечно, вовсе не «наш». Идея принадлежала Броди. Он выигрывал от моих критических замечаний, и я часто помогал ему в экспериментах. Он так и не усвоил правильных лабораторных методов. И, бывало, раз за разом терпел неудачу в каком-нибудь отлично продуманном эксперименте, потому что проводил его спустя рукава.

– Как вы думаете, он пришел бы к тем же результатам без вашей помощи?

Доктор Крейн стиснул нож для бумаги обеими руками.

– Этого я не могу сказать. Он был нетерпелив. Возможно, он бы разочаровался и переключился бы на что-нибудь другое. Но наверняка, если бы он и получил результаты, то гораздо позже. Его идея была правильной, но требовала очень тонких манипуляций, а он был небрежным экспериментатором.

Сент-Питер чувствовал, что их беседа превращается в перекрестный допрос. Он попытался изменить ее тон.

– Я хочу, чтобы вы получили признание и вознаграждение за свою роль в его экспериментах, какова бы она ни была, если есть хоть малейший способ этого добиться. Но вы упустили момент. Вы не предприняли надлежащих шагов. Почему, ради всего святого, вы не достигли никакой договоренности с Томом, когда он получал патент? Вы же об этом знали.

– Тогда мне это не пришло в голову. Мы закончили эксперименты, и я выбросил их из головы. Я пытался сосредоточиться на собственной работе. Результаты Броди оказались не такими интересными с научной точки зрения, как я ожидал.

– Те два года, пока рукописи и формулы Броди хранились тут, вы хоть раз пробовали синтезировать газ или изучить его поведение?

– Нет, конечно нет. Это не по моей части и меня не интересовало.

– Значит, этот патент вас заинтересовал только с тех пор, как начал приносить деньги?

Доктор Крейн неловко искривил плечи:

– Да. Дело в деньгах.

– Бог свидетель, я бы хотел, чтобы вы получили часть их. Но почему вы так долго тянули? Почему не заявили никаких претензий, когда передавали бумаги душеприказчику Тома, раз уж не сделали этого раньше? Почему не поставили вопрос передо мной тогда и не позволили мне заявить права на наследство от вашего имени?

Доктор Крейн больше не мог спокойно сидеть на стуле. Он начал тихо расхаживать в домашних туфлях, не глядя ни на что определенное, но, пока говорил, брал то один, то другой предмет – чертежные инструменты, чашку из-под какао, фарфоровый сливочник, – поворачивал и осторожно ставил на место: точно так же он обычно рассеянно вертел детали аппаратуры во время лекций.

– Я знаю, – сказал он, – внешние признаки против меня. Но вы должны понять причины моей оплошки. Вы знаете, как мало возможностей здесь в университете вести собственную линию исследований. Вы знаете, сколько времени я отдаю любому из студентов, кто честно трудится. Броди был, конечно, самым блестящим из всех моих учеников за все годы, и я не скупясь отдавал ему свое время и мысли. С радостью, конечно. Если бы он сам пожинал плоды своего открытия, я бы слова не сказал – хотя совершенно уверен, что он щедро вознаградил бы меня. Но кажется несправедливым, чтобы прибыль получал посторонний человек, а не те, кто помогал изобретателю. Вы, конечно, выигрываете – косвенно, если не прямо. Вы не можете отрицать, что эти деньги, вливаясь в вашу семью, укрепили вашу кредитоспособность и общую финансовую стабильность. Так и должно быть. Но ваше право менее определенно, чем мое. Я потратил время и силы, каждая крупица которых у меня на счету, на ту самую серию экспериментов, которая принесла результат. Марселлус получает выгоду как от работы Броди, так и от моей. Со мной определенно плохо обошлись – и вы совершенно правы, трудно получить вознаграждение, когда просишь о нем задним числом. Конечно, меня не порочит, что я не принял мер для защиты своих интересов. Я никогда не думал о работе своего ученика в денежном выражении. Но об этом подумали другие, и о моих интересах забыли, – горько заключил он.

– Почему бы вам не попросить у Марселлуса определенную сумму за потраченное время и консультации? Я думаю, он не откажет. Он собирается жить здесь. Внезапно разбогатевших всегда недолюбливают, и Марселлус, вероятно, не захочет усугубить всеобщую неприязнь к себе, а у вас много друзей. Мне кажется, я смогу убедить его, что игнорировать любое разумное требование будет недальновидно.

– Я думал об этом. Но брат моей жены советует другой путь.

– Ах да. Миссис Крейн говорила что-то в этом роде. Что ж, если вы собираетесь судиться, я надеюсь, вы обратитесь к хорошему адвокату, а вы не хуже меня знаете, что Гомер Брайт не таков.

Доктор Крейн покраснел и вскинулся:

– Сент-Питер, я уверен, что вы бескорыстны, но, откровенно говоря, думаю, что события исказили ваше суждение. Вы не понимаете, насколько ясно это дело для непредвзятых умов. Пусть я непрактичен, но у меня есть доказательства, на которые я могу опереться в своих притязаниях.

– Чем больше, тем лучше, если вы собираетесь полагаться на такого пустозвона, как Брайт. Если вы пойдете в суд, мне хотелось бы, чтобы вы выиграли дело.

Сент-Питер пожелал Крейну спокойной ночи, спустился по лестнице и вышел из здания в темноту сосновой рощи. Доказательства, говорит Крейн; вероятно, письма, которые Том писал ему в ту зиму, когда работал в Университете Джонса Хопкинса. Что ж, делать нечего, разве только попросить старого доктора Хатчинса, чтобы уговорил Крейна взять толкового адвоката. Риторика Гомера Брайта может убедить присяжных в деле об изнасиловании или двоеженстве, но восстановит против него судью в суде справедливости.

Профессор сделал круг по парку, прежде чем пойти домой. Он пал духом после разговора с Крейном и боялся, что не сможет заснуть. Он впервые увидел коллегу в таком неприглядном свете. Крейн узок, но честен; человек, на которого можно положиться в рискованной игре университетской политики. Он никогда не стремился урвать что бы то ни было для себя. Сент-Питер сказал бы, что вульгарный успех идеи Броди не может иметь для Крейна никакого значения, кроме удовлетворения его гордости как учителя и друга.

Парк был безлюден. Дуговые фонари не горели. Безлистые деревья стояли совершенно неподвижно в свете ясных звезд. Сент-Питер с грустью оглядывал окружающий мир: прибрежная земля у озера плоская и тяжелая, Гамильтон – маленький, тесный и душный. Университет, новый дом профессора, его старый дом – все вокруг казалось невыносимым, как лодка, в которой заключен страдающий морской болезнью человек. Да, возможно, что маленький мирок в странствии среди множества звезд может стать таким: лодкой, на которой больше нельзя путешествовать, с которой больше нельзя смотреть вверх и созерцать сияющие кольца вращения.

Он дернулся и пришел в себя. Ах да, Крейн; вот в чем беда. Будь Броди здесь сегодня вечером, он мог бы воскликнуть вместе с Марком Антонием: «Увы, превратности моей судьбы // Испортили такого человека!»[25]