Сент-Питер пришел поздно после дневной лекции и только зажег керосиновую лампу, чтобы приступить к работе, когда услышал легкие шаги на лестнице. Почти сразу же послышался голос Кэтлин:

– Папа, можно я тебе помешаю на минутку?

Он открыл дверь и впустил ее.

– Китти, помнишь, как ты сидела вот тут с флаконом, когда тебя укусила пчела? Никто никогда не проявлял большего уважения к моему труду, даже твоя мать.

Кэтлин бросила шляпу и жакет на стул для шитья и прошлась, трогая вещи, проверяя, насколько они пыльные.

– Я думала, не нужно ли прийти и прибраться у тебя, но здесь не так плохо, как рассказывают. Это я первый раз навещаю тебя с тех пор, как ты здесь один. Я не раз сворачивала с дорожки, но всегда убегала снова. – Она остановилась погреть руки у маленькой печки. – Я глупая, знаешь; такие странные вещи наводят на меня тоску. А у тебя тут до сих пор старые манекены Августы. По-моему, это ее всегда веселило, как ничто другое. А теперь, знаешь, она совсем сентиментально относится к тому, что они здесь. Папа, я насчет Августы и пришла. Ты знаешь, что она потеряла часть своих сбережений, которые вложила в компанию «Кинку Коппер»?

– Августа? Точно? Какая жалость!

– Да. Она шила у меня на прошлой неделе. Я заметила, что она кажется подавленной и почти не ест за обедом, что, знаешь, для Августы необычно. Ей было стыдно рассказать об этом кому-нибудь из нас, потому что, оказывается, она спрашивала совета у Луи, а он сказал ей не вкладывать в эту компанию. Но многие люди из ее церкви вкладывали туда деньги, и, конечно, из-за этого ей показалось, что все хорошо. Она потеряла пятьсот долларов, для нее целое состояние, и Скотт говорит, что она никогда не получит обратно ни цента.

– Пятьсот долларов, – пробормотал Сент-Питер. – Дай подумать, по три доллара в день – это значит сто шестьдесят шесть дней. Ну-ка, что мы можем тут сделать?

– Конечно, мы должны что-нибудь сделать. Папа, я знала, что ты так и скажешь.

– Разумеется. Мы все вместе должны покрыть ущерб. Я поговорю с Розамундой сегодня вечером.

– Не нужно, папочка. – Кэтлин тряхнула головой. – Я была у нее. Она отказывается.

– Отказывается? Она не может отказаться, дорогая. Я ей скажу свое слово. – Твердость его тона и быстрый прилив багрянца под кожей порадовали дочь.

– Она говорит, Луи потрудился поговорить со своим банкиром и несколькими специалистами по меди, прежде чем посоветовал Августе; и если она не усвоит урок сейчас, то повторит ту же самую ошибку снова. Розамунда сказала, они что-нибудь сделают для Августы позже, но не сказала что.

– Предоставь Розамунду мне. Я ее уговорю.

– Даже если ты что-нибудь сможешь с ней сделать, она твердо решила добиться, чтобы Августа признала свою глупость, а так нельзя. Августа ужасно гордая. Когда я сказала, что клиенты должны возместить ей, она стала очень надменной и сказала, что она не такая швея, что она полностью отрабатывает заказчицам свое жалованье. Скотт придумал, мы могли бы купить акции какой-нибудь хорошей компании и сказать Августе, что мы зашли по своим каналам и добились обмена, а она должна молчать об этом. Можно изобрести какую-нибудь такую маленькую ложь, Августа ничего не понимает в бизнесе. Я попрошу Дадли и Браунов – я знаю, они помогут. Не обязательно идти к Марселлусам.

– Подожди несколько дней. Это будет позор для нас как семьи, если мы не возместим убыток сами. И мы не позволим Розамунде остаться в стороне, ради ее же блага. Она совершенно слепа к ответственности такого рода. Люди постоянно совершают ошибки, так почему именно Августа должна досконально платить за свои? Это очень мелочно со стороны Рози, правда!

Кэтлин хотела заговорить, осеклась и отвернулась.

– Скотт даст сто долларов, – сказала она мгновение спустя.

– Это очень великодушно с его стороны. Я дам еще столько же, а Рози внесет остальное. Если нет, я поговорю с Луи. Он совершенно щедр. Я не помню случая, чтобы он отказался уделить время или деньги на помощь людям.

Кэтлин внезапно просияла:

– Ой, папочка, у тебя мексиканское одеяло Тома! Я не знала, что он отдал его тебе. Я часто гадала, что с ним стало. – Она подняла с края рундука фиолетовое одеяло, выцветшее полосами до аметистового, с бледно-желтыми полосками по концам.

– О да, я часто зябну, когда ложусь, особенно если выключаю печку, а твоя мать настаивает, чтобы я ее выключал. Но это одеяло я ни за что никому не отдам.

– И Том не отдал бы его никому, кроме тебя. Оно было для него как вторая кожа. Помнишь, как оно пахло конюшней, когда он впервые принес его и показал нам?

– Совсем как конюшня! Оно ездило, привязанное за седлом, на стольких потных ковбойских лошадях. В сырую погоду этот запах все еще слышен.

Кэтлин задумчиво погладила одеяло:

– Ты знаешь, Родди привез его из Мексики. Он отдал его Тому той зимой, когда у него было воспаление легких. Тому следовало бы взять его с собой во Францию. Он часто говорил, что Родни Блейк может найтись в Иностранном легионе. Если бы он взял одеяло, оно могло бы быть как те деревянные чаши, по которым Ами и Амиль[24] всегда узнавали друг друга.

Сент-Питер улыбнулся и похлопал ее руку, лежащую на одеяле:

– Знаешь, Китти, иногда я думаю, что должен сам поехать искать Блейка. Он на моей совести. Если бы только тамошние земли не были так бесконечно велики…

– О, папа! Это была моя романтическая мечта в детстве – найти Родди! Я часами думала об этом, когда должна была спать днем. Я переплывала реки, и взбиралась на горы, и бродила с навахо, и спасала Родди в самые роковые минуты, когда его собирались ударить ножом в спину или одурманить в игорном доме, и приводила его к Тому. Знаешь, Том рассказывал нам о нем задолго до того, как рассказал тебе.

– Вы, дети, жили в его историях. Они значили для вас больше, чем все ваши приключенческие книги.

– До сих пор значат, – сказала Кэтлин, вставая. – Теперь, когда у Розамунды есть «Броди», я считаю месу Тома полностью своей.

Сент-Питер отложил сигарету, которую только что раскурил, предвкушая наслаждение:

– Китти, ты не побудешь со мной подольше? Я очень редко вижу людей, которые помнили бы Тома с этой стороны. Было так хорошо все те годы, когда он приходил к нам запросто, почти как ваш старший брат. Он всегда очень отличался от других студентов, правда? Всегда было что-то в голосе, в глазах… Когда он входил в комнату, казалось, что у него за спиной мелькают проблесками виды далеких земель.

Кэтлин бледно улыбнулась:

– Ага, а теперь он весь превратился в химикаты и доллары с центами, да? Только не для нас с тобой! Наш Том намного лучше, чем их.

Кэтлин надела жакет, вышла из кабинета и начала быстро спускаться по лестнице. Отец стоял на площадке и смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду. Когда она ушла, он продолжал стоять неподвижно, будто напряженно вслушивался или пытался уловить какую-то ускользающую мысль.