Той зимой в Гамильтоне проходила встреча Ассоциации инженеров-электриков. Луи Марселлус, который в ней состоял, дал для приезжих инженеров обед в загородном клубе, а потом отвез их на автомобиле в «Броди». Скотт Макгрегор был на обеде вместе с другими газетчиками. На обратном пути он заехал в университет забрать тестя.

– Подвезу вас домой. В какой дом, в старый? Как вы отвертелись от приема у Луи?

– У меня были занятия.

– Обед получился роскошный! Луи очень гостеприимен. Первоклассные сигары, и в изобилии, – Скотт похлопал себя по нагрудному карману. – Нам снова подали бедного Тома. Это, конечно, уместно – ученые интересовались, они мало о нем знали. Луи попросил меня поделиться личными воспоминаниями; ужасно вежливо попросил. Я не очень хорошо выступил. Я вообще так себе оратор, а в этот раз говорил будто через силу. Знаете, Том для меня уже не очень реален. Иногда мне кажется, что он был просто… просто сверкающей идеей. Вот мы и приехали, доктор.

Замечание Скотта встревожило профессора. Он поднялся на два пролета и сел в темном склепе наверху. Опершись на стол правым локтем и опустив глаза в пол, профессор начал вспоминать как можно яснее и отчетливее каждый момент того солнечного, ветреного весеннего дня, когда впервые увидел Тома Броди.

Профессор работал в саду субботним утром, когда молодой человек в тяжелой зимней одежде и стетсоновской шляпе, с серым холщовым чемоданчиком, вошел в сад через зеленую дверь с улицы.

– Вы профессор Сент-Питер? – спросил он.

Получив подтверждение, юноша поставил чемоданчик на гравий, достал синий хлопчатобумажный платок и вытер лицо, покрытое капельками влаги. Первое, что профессор заметил в госте, был мужественный, зрелый голос – низкий, спокойный, видавший виды, совсем непохожий на тонкий писк и хриплые крики мальчишеских голосов на кампусе. Следующее, что отметил профессор, была резкая линия контраста под русыми волосами молодого человека – очень светлый лоб там, где его закрывала шляпа, и красновато-коричневое лицо, очевидно привыкшее к более сильному солнцу, чем в весеннем Гамильтоне. Профессор заметил, что парень хорош собой – высок и, вероятно, отлично сложен, хотя плечи жесткого, тяжелого пальто так неуклюже подбиты, что верхняя часть тела кажется заключенной в футляр.

– Понимаете, профессор Сент-Питер, я хочу здесь учиться и пришел попросить вашего совета. Я никого не знаю в городе.

– Вы хотите поступить в университет, я полагаю? Какую школу вы окончили?

– Я никогда не учился в школе, сэр. В этом загвоздка.

– Ну еще бы. Не представляю, как вы сможете поступить в университет. Откуда вы?

– Из Нью-Мексико. Я не учился в школе, но занимался. Я изучал латынь со священником.

Сент-Питер недоверчиво улыбнулся:

– И много вы изучили?

– Я читал Цезаря и Вергилия, «Энеиду».

– Сколько книг?

– Мы всё прошли. – Он встречал вопросы профессора прямо, глаза были решительные, как и голос.

– Вот как. – Сент-Питер прислонил лопату к стене. Перед приходом юноши он окапывал боярышники. – Можете что-нибудь прочесть наизусть?

Парень начал:

– Infandum, jubes renovare dolorem![19] – и уверенно продолжал строк пятьдесят или больше, пока Сент-Питер не остановил его жестом.

– Превосходно. Ваш священник был основательным латинистом. У вас хорошее произношение и хорошая интонация. Падре, случайно, не француз?

– Да, сэр. Он миссионер из Бельгии.

– Вы не выучились у него французскому?

– Нет, сэр. Он хотел практиковаться в испанском.

– Вы говорите по-испански?

– Не очень хорошо, на мексиканском испанском.

Профессор проверил его испанский и сказал, что этого хватит, чтобы получить зачет по современному языку.

– А в чем у вас пробелы?

– Я никогда не изучал ни математики, ни естественных наук и очень плохо пишу.

– Это не так уж редко бывает. Но, кстати, отчего вы попали ко мне, а не в канцелярию университета?

– Я только сегодня утром приехал, и ваше имя одно оказалось мне знакомо. Я читал в журнале вашу статью о брате Маркосе[20]. Отец Дюшен сказал, что это единственная сколько-нибудь правдивая вещь, какую он читал о наших тамошних местах.

Профессор замечал и раньше, что, когда пишет для популярных журналов, из этого выходят неприятности.

– И что же, каковы ваши планы, молодой человек? Кстати, как вас зовут?

– Том Броди.

Профессор повторил. Имя казалось в точности подходящим парню.

– Сколько вам лет?

– Двадцать. – Он покраснел, и Сент-Питер предположил, что гость убавил свой возраст, но позже выяснилось, что юноша точно не знает, сколько ему лет. – Я думал, может быть, найду репетитора и нагоню математику этим летом.

– Да, это можно устроить. Как у вас с деньгами?

Лицо Броди посерьезнело:

– Довольно неловко. Если бы вы написали в Тарпин, Нью-Мексико, навести обо мне справки, вы бы узнали, что там у меня есть деньги в банке, и подумали бы, что я вас обманываю. Но это деньги, к которым я не могу прикоснуться, пока трудоспособен. Они в доверительном управлении для кого-то другого. Но у меня есть триста долларов безо всяких условий, и я надеюсь найти здесь работу. Я всю зиму был десятником бригады по ремонту путей, и я в хорошей форме. Готов делать что угодно, кроме работы официантом. Этого не буду. – В этом вопросе он, похоже, имел твердое мнение.

Тем утром профессор узнал часть истории гостя. Его родители, рассказал он, были «из кочевых» и оба умерли, когда пересекали южный Канзас в фургоне. Тома, младенца, неофициально усыновили добрые люди, которые заботились о его умирающей матери, – машинист по имени О’Брайен и его жена. Этого машиниста перевели в Нью-Мексико, и он взял приемыша с собой вместе со своими детьми. Как только Том достаточно подрос, чтобы работать, он получил место посыльного и вносил свою долю в поддержку семьи.

– Что такое посыльный, мальчик на побегушках?

– Нет, сэр. Это более ответственная должность. Наш город – важный грузовой узел на железной дороге Санта-Фе, и там живет много железнодорожников. Расписание товарных поездов постоянно меняется, потому что дорога однопутная и диспетчеру приходится пропускать товарные, когда можно. Допустим, вы тормозной кондуктор и ваш поезд должен отправиться в два часа ночи; что ж, скорее всего, время изменят на полночь или на четыре утра. Вы ложитесь спать, как будто собираетесь проспать всю ночь, ни о чем не беспокоясь. Посыльный следит за доской расписания и за полчаса до отправления поезда приходит, стучит в окно и будит вас вовремя, чтобы вы успели. Посыльный должен быть в курсе всего, что происходит в городе. Должен знать, когда идет игра в покер и как туда проскользнуть тихо. Не угадаешь, когда рядом шпик, а если на человека донесут за азартные игры, его увольняют. Иногда приходится идти за человеком в такие места, где ему совсем не следует быть. Я обнаружил, что обычно для этого есть причина дома.

Парень говорил серьезно, словно много размышлял о неправильном людском поведении.

Тут в сад вышла миссис Сент-Питер и спросила мужа, не пригласит ли он своего молодого друга на ланч. Юноша вздрогнул и в панике взглянул на дверь, через которую вошел; но профессор и слышать не хотел об его уходе и поднял чемодан, чтобы предотвратить бегство гостя. Внося чемодан в дом и ставя в прихожей, профессор заметил, что он странно легкий для своего объема. Миссис Сент-Питер представила гостя двум маленьким дочерям и спросила, не хочет ли он подняться наверх помыть руки. Он исчез, а когда возвращался, случилось нечто смутительное. Во всем доме лакированным деревом были покрыты только пол в прихожей и лестница, и когда Том спускался по натертым мастикой ступеням, тяжелые новые ботинки уехали из-под него и он с глухим стуком приземлился на копчик. Маленькая Кэтлин прыснула со смеху, и старшая сестра укоризненно посмотрела на нее; миссис Сент-Питер извинилась за лестницу.

– Я не очень привык к лестницам, в основном жил в глинобитных домах, – объяснил Том, поднимаясь.

За столом парень сперва упорно молчал. Он сидел, с восхищением глядя на миссис Сент-Питер и девочек. На улице потеплело, и профессор подумал, что никогда не видел таких потных гостей. Жесткий белый воротничок юноши начал плавиться, а носовой платок, которым он непрестанно вытирал лицо, превратился в тряпку.

– Я не знал, что здесь будет так тепло, а то выбрал бы костюм полегче, – сказал юноша, смущенный активностью своей кожи.

– Мы хотели бы услышать больше о вашей жизни на Юго-Западе, – подбодрил его хозяин дома. – Как долго вы работали посыльным?

– Два года. Потом у меня случилось воспаление легких, и доктор сказал, что мне нужно жить под открытым небом на пастбищах, так что я пошел работать в большую скотоводческую компанию.

Миссис Сент-Питер начала расспрашивать Тома об индейских пуэбло[21]. Сначала он был сдержан, но вскоре разошелся, защищая таланты индейских домохозяек. Он настолько разгорячился, что, сформировав аккуратную горку картофельного пюре рядом с отбивной, отправил ее в рот на лезвии ножа, при виде чего девочки не могли скрыть изумления. Миссис Сент-Питер продолжала спокойно говорить об индейской керамике и спрашивать гостя, где делают лучшую.

– Думаю, самая лучшая – старая керамика скальных жителей, – ответил он. – Вы интересуетесь керамикой, мэм? Может, вам будет интересно посмотреть ту, что у меня с собой?

Когда обед закончился и все встали из-за стола, гость подошел к своему чемодану под вешалкой, опустился на колени и расстегнул ремни. Он поднял крышку, и оказалось, что чемодан полон объемистых предметов, завернутых в газеты. Пошарив среди них, гость развернул один и показал глиняный кувшин для воды, формой похожий на те, что обычны в греческой скульптуре, и украшенный черно-белым геометрическим узором.

– Это один из по-настоящему старых. Я знаю, потому что сам его достал. Не знаю точно, насколько старый, но там растут пиньоны[22], которым по кольцам триста лет, прямо на каменной тропе, что ведет к руинам, где я его нашел.

– На каменной тропе… пиньоны? – переспросила миссис Сент-Питер.

– Да, глубокие, узкие тропы в белом камне, протоптанные ногами в мокасинах, которые ходили туда и сюда на протяжении многих поколений. И эти старые пиньоны выросли на тропах уже после того, как племя вымерло. По ним можно определить, как давно это было.

Он показал черный налет на нижней стороне кувшина:

– Это не от обжига. Видите, можно соскрести. Это сажа, с тех пор как он был на очаге в последний раз – еще до того, как Колумб высадился, я думаю. Эти люди для меня делаются как живые, когда я держу в руках их старые горшки с копотью от огня.

Миссис Сент-Питер вернула кувшин, но гость покачал головой:

– Это для вас, мэм, если он вам нравится.

– О, мне и в голову не придет принять такой подарок! Вы должны сохранить его для себя или отдать в музей.

Но это, похоже, задело Тома за живое.

– Музеи, – сказал он горько, – им нет дела до наших вещей. Им нужно что-нибудь с Крита или из Египта. Я скорее разобью свои кувшины, прежде чем они достанутся музеям. Но я хотел бы, чтобы этот обрел хороший дом среди ваших красивых вещей, – он с признательностью огляделся. – Мне негде их хранить. Они мне мешают, особенно тот большой. Мой сундук на станции, но я боялся оставить там керамику. Не часто удается достать их целыми.

– Но достать из чего, откуда? Я хочу знать об этом все.

– Может быть, когда-нибудь я смогу рассказать вам, мэм, – сказал он, вытирая платком испачканные сажей пальцы. Ответ был вежливым, но окончательным. Юноша застегнул чемодан и взял шляпу, потом помедлил и улыбнулся. Достав из кармана замшевый мешочек, он подошел к подоконнику, где сидели дети, и протянул руку со словами:

– Это я хотел бы подарить девочкам.

На ладони лежали два кусочка камня мягкой голубизны – цвета яиц дрозда или вод моря в безмятежные летние дни.

Дети изумились:

– Ой, что это?

– Бирюза, прямо в таком виде, как она выходит из шахты, до того как ювелиры испортят ее и сделают зеленой. Индейцы любят ее такой.

Миссис Сент-Питер снова запротестовала. Она очень мягко сказала, что не может позволить ему отдать детям камни:

– Они стоят больших денег.

– Я бы никогда их не продал. Их подарил мне друг. У меня таких много, и они мне ни к чему, а девочкам будут красивыми игрушками.

Он говорил так задумчиво и убедительно, что ничего нельзя было поделать.

– Подержите неподвижно, – сказал профессор, глядя не на бирюзу, а на держащую ее руку: мускулистую, испещренную линиями ладонь, длинные, сильные пальцы с мягкими кончиками, прямой мизинец, гибкий, прекрасной формы большой палец, который отгибался от остальной руки, словно был сам себе хозяином. Что за рука! Эта ладонь с лежащими в ней голубыми камнями до сих пор как живая стояла перед глазами профессора.

Скоро незнакомец ушел, и Сент-Питеры сели и переглянулись. Профессор запомнил в точности, что сказала жена: «Ну, Годфри, такого студента я вижу в первый раз. Мы приглашаем на ланч бедного потного бродягу-мальчишку, чтобы сберечь его гроши, а он уходит, оставляя княжеские дары».

Да, размышлял профессор, прошло много лет, но эти слова все еще верны. Такие люди, как Броди, путешествуют налегке, но одна из вещей, по которым их узнаешь, – роскошная щедрость, и когда они уходят, о них можно сказать только то, что они оставили по себе княжеские дары.

С хорошим репетитором молодой Броди легко нагнал три года математики за четыре месяца. Латынь, признался он, давалась ему тяжело. А в математике не надо трудиться – достаточно только внимательно слушать. Его репетитор никогда не видел ничего подобного. Но Сент-Питер все еще не подпускал парня близко. Как молодой преподаватель, полный рвения, он не раз обманывался. Теперь он знал, что чудесное редко выдерживает проверку, что блеск нестоек, а необычное согласно закону природы становится обыденным.

В те первые месяцы миссис Сент-Питер виделась с подопечным чаще мужа. Нашла для него хорошее жилье, проследила, чтобы он обзавелся подходящей летней одеждой и чтобы больше не обращался к ней «мэм». Он часто приходил тем летом домой к профессору играть с его маленькими дочками. Проводил с ними часы в саду, строя деревни хопи из песка и гальки, рисуя на гравии карты Цветной пустыни и Рио-Гранде и, когда некому было подслушать, рассказывая о своих приключениях в обществе друга Родди.

– Мама, – выпалила Кэтлин как-то вечером за ужином, – ты только подумай! У Тома нет дня рождения.

– Как это?

– Когда его мама умерла в фургоне переселенцев, а он сам был еще совсем маленький, она забыла сказать О’Брайенам, когда у него день рождения. Она даже забыла сказать, сколько ему лет. Они решили, что ему должно быть полтора года, потому что он такой крупный, но миссис О’Брайен всегда говорила, что для полутора лет у него было слишком мало зубов.

Сент-Питер спросил ее, говорил ли когда-нибудь Том, как получилось, что его мать умерла в фургоне.

– Ну, видишь ли, она была очень больная, и они ехали на Запад ради ее здоровья. И однажды, когда они встали лагерем у реки, отец Тома пошел поплавать, и у него сделалась судорога или что-то такое, и он утонул. Мать Тома видела это, и ей стало хуже. Она была там совсем одна, пока чужие люди не нашли ее и не отвезли в следующий город к доктору. Но когда довезли, ей было так плохо, что она не могла выйти из фургона. Они завезли ее во двор к О’Брайенам, потому что они жили ближе всего к доктору и миссис О’Брайен была добрая. И через несколько часов она умерла.

– А об отце Том что-нибудь знает?

– Только то, что он был школьным учителем в Миссури. Его мама ничего другого не сказала О’Брайенам. Но О’Брайены были к нему ужасно добрые.

Сент-Питер заметил, что в историях, которые Том рассказывал детям, не было никакой мрачности. Кэтлин и Розамунда воспринимали его вольное детство как веселое приключение, в котором они c радостью поучаствовали бы. Они любили играть в Тома и Родди. Родди был замечательным другом, на десять лет старше Тома, и знал все на свете о змеях, и пумах, и пустынях, и индейцах.

– И он отказался от хорошей работы кочегаром на железной дороге Санта-Фе и уехал с Томом пасти скот за гроши, просто чтобы быть с Томом и заботиться о нем, когда у него было воспаление легких, – рассказывала Кэтлин родителям.

– Не только поэтому, – мечтательно добавила Розамунда. – Родди был гордый. Ему не нравилось получать приказы и жить на жалованье. Он хотел быть свободным, и сидеть в седле весь день, и подкладывать его под голову, как подушку, ночью. Ты же знаешь, Китти, Том так сказал.

– В любом случае, он был благородный. Он всегда был благородный, благородный Родди! – подвела черту Кэтлин.

После первого дня, когда Том вошел в сад и представился, он никогда больше не рассказывал о своей жизни ни профессору, ни миссис Сент-Питер, хотя его часто просили об этом. Когда его спрашивали, он рассказывал о Нью-Мексико, об отце Дюшене, священнике-миссионере, своем учителе, об индейцах; но только с двумя маленькими девочками говорил свободно и доверительно о себе. Сент-Питера иногда удивляло, как юноша может уделять так много времени играм с детьми. Все то лето и осень он приходил после обеда и присоединялся к ним в саду. Зимой заглядывал два-три вечера в неделю поиграть в «пятьсот»[23] или взять урок танцев.

В атмосфере профессорского дома явно было что-то притягательное для юноши, который всегда жил трудной жизнью. Он наслаждался миловидностью, и свежестью, и веселостью девочек, словно красотой цветов. Видимо, ему было приятно и то, что они к нему тянутся. Румянец удовольствия заливал лицо Тома – которое теперь было намного светлее, чем когда он впервые приехал в Гамильтон, – если Кэтлин хватала его руку и пыталась сжать до боли, восклицая:

– Ой, Том, расскажи нам про тот раз, когда вы с Родди пришли на водопой и увидели, что он пересох, а потом расскажи про то, как гремучая змея укусила Генри!

Он шептал:

– Скоро расскажу, – и вскоре профессор слышал их в саду через открытые окна: смех и восклицания девочек и голос Тома, неповторимый, только ему одному присущий – зрелый, уверенный, редко меняющий высоту, но полный легких, очень трогательных модуляций.

Он не мог бы пожелать лучшего товарища для своих дочерей, а они учили Тома вещам, которые были ему нужнее математики.

Сидя так в кабинете, много лет спустя, Сент-Питер думал, что те первые годы, когда Броди еще не совершил ничего примечательного, были действительно лучшими. Профессору было приятно вспоминать очаровательную троицу, на которую он постоянно натыкался, – в гамаке, натянутом между липами, на подоконном сиденье или перед камином в столовой. О, какие славные времена были тогда в этом старом доме: семейные праздники и гости, маленькие девочки порхают туда-сюда, Августа приходит и уходит, нарядные платья висят в профессорском кабинете по ночам, покупки к Рождеству, и секреты, и приглушенный смех на лестнице. Когда у человека в доме прелестные дети, благоуханные и счастливые, полные милых фантазий и щедрых порывов, почему он не может их удержать? Неужели нет другого пути, кроме пути Медеи?