На Рождество погода снова смягчилась. Вечером предстоял семейный ужин, но весь день Сент-Питер собирался провести один в старом доме. Он попросил жену собрать ему сэндвичей, чтобы не возвращаться к обеду. В кабинете в старом сундуке под манекенами хранилось несколько бутылок хереса. К счастью, профессор привез довольно много из последней поездки в Испанию. То была не предусмотрительность – тогда никому и в голову не пришло бы, что в стране установят сухой закон, – а счастливая случайность. Профессор тогда пошел с хозяином гостиницы, где жил, на аукцион и купил двенадцать дюжин хереса, который шел с молотка очень дешево. Домой профессор возвращался через Мехико и провез спиртное без пошлины.

Идя с сэндвичами по парку, он встретил Августу, возвращающуюся с мессы.

– Все еще ходите в старый дом, профессор? – укоризненно спросила она, но лицо между жестким черным меховым воротником и жесткой черной шляпой улыбалось ему.

– О да, Августа, но это не то же самое. Мне не хватает вас. Теперь на моих дамах по вечерам не бывает новых платьев. Не зайдете как-нибудь нарядить их, в порядке сюрприза для меня? Люблю видеть их элегантными.

Августа рассмеялась:

– Вы забавный человек, доктор Сент-Питер. Если бы кто-нибудь другой говорил на лекциях то, что говорите вы, я бы возмущалась. Но я всегда всех уверяю, что вы не имеете в виду и половину того, что утверждаете.

– А откуда вы знаете, что я говорю на лекциях, позвольте спросить?

– Ну как же, когда вы пренебрежительно отзываетесь о Церкви, ваши студенты идут и обсуждают это между собой, – серьезно сказала она.

– Право же, Августа, я никогда себе такого не позволяю.

– Ну, они так понимают ваши слова. Они не такие умные, как вы, и вам следует быть осторожнее.

– Неважно. Что они думают сегодня, забудут завтра. – Он шел рядом с Августой вялой, безразличной походкой, совсем не так, как шагал, когда бывал чем-то увлечен. – Кстати, это мне напоминает, я хотел вас спросить кое о чем. Тот отрывок в службе про таинственную розу, лилию Сиона, башню из слоновой кости – это «Магнификат»?

Августа остановилась и посмотрела на него:

– Помилуйте, профессор! Неужто вас совсем не учили Закону Божьему?

– Откуда? Моя мать методистка, в нашем городе в Канзасе не было католической церкви, а отец, вероятно, забыл свою религию.

– Такое случается при смешанных браках, – многозначительно сказала Августа.

– Ну да, надо думать. Но скажите мне, что же такое «Магнификат»?

– «Магнификат» начинается словами: «Величит душа моя Господа»; уж это-то вы должны знать.

– Но я думал, «Магнификат» – это о Деве Марии?

– О нет, профессор! Она как раз его сочинила.

Сент-Питер чрезвычайно заинтересовался:

– О, правда?

Августа говорила мягко, словно подсказывая ему и не желая слишком резко упрекать за невежество:

– Ну да, как только ангел возвестил Пресвятой Деве, что она станет матерью Господа нашего, она сочинила «Магнификат». А я-то думала, доктор Сент-Питер, вы всё на свете знаете!

– А вы все время обнаруживаете, как мало я знаю. Ну, вы меня не выдадите. Вы очень тактичны.

Их пути разошлись, и оба пошли дальше веселее, чем до встречи. Профессор поднимался в кабинет с таким чувством, будто Августа побывала там и зажгла яркий свет. (Она же точно сказала, что Пресвятая Дева села и сочинила «Магнификат»!) Августа часто работала в их семье в пору Рождества в те годы, когда праздники действительно были праздниками. Он привык к памяткам, которые она оставляла в его рабочей комнате, особенно одеяниям на манекенах, и полюбил их. Иногда эти ужасные женщины ее трудами становились совершенно как живые!

В ранние годы профессор, даже уйдя с головой в работу, всегда чувствовал, как ощущение праздника, особого тепла и аромата в воздухе поднимается в кабинет снизу, из дома. Лучшие места в своих творениях он создавал, чувствуя присутствие хорошеньких девочек в свежих платьях… цветов и зелени в уютной, потертой гостиной… красоты и хорошего вкуса жены… еще более изысканного, чем обычно, ужина, готовящегося внизу. Все время, пока профессор яростно работал над восемью большими томами, он не был нечувствителен к домашней драме, разворачивающейся на этажах под ним. Его разум радостно играл всеми этими происшествиями. Точно как королева Матильда, когда создавала длинный ковер, теперь выставленный в Байё – хронику деяний рыцарей и героев, – рядом с большим узором драматического действия она и ее придворные дамы вели маленький игривый узор из птиц и зверей, составляющий отдельную историю; так и для профессора важнейшие главы его истории переплетались с личными воспоминаниями.

В это рождественское утро, с воскресшим чувством прошлого в душе, профессор механически принялся за работу, и утро исчезло. Не успел он осознать, что оно проходит, зазвонили колокола Августиной церкви на том конце парка и сказали, что оно прошло. Профессор отодвинул бумаги и приготовил письменный стол к обеду.

По ощущению голода он понял, что работал усердно. Он с интересом заглянул в корзинку, выданную женой, – на самом деле плетеную сумку, которую когда-то купил полной клубники в Гибралтаре. Сэндвичи с курицей и листьями салата, красный калифорнийский виноград и две длинношеие рыжие груши изящных очертаний. Лучше и желать нельзя; и еще Лиллиан заботливо положила одну из лучших обеденных салфеток, зная, что он ненавидит некрасивое столовое белье. Профессор достал из сундука круглый сыр и бутылку и начал протирать до блеска бокал для хереса.

Наслаждаясь обедом, он вспоминал праздники, которые провел в одиночестве в Париже, когда жил в Версале в семье Тьеро воспитателем их мальчиков. Как-то в День всех душ Сент-Питер отправился в Париж ранним поездом и великолепно позавтракал на улице Вожирар – не у Фойо, в те дни у него не хватило бы денег даже нос сунуть туда. Позавтракав, он вышел погулять под мягким дождем. Небо было такого густого серебристо-серого цвета, что серые каменные дома вдоль улицы Сен-Жак и улицы Суффло обрисовывались в этом серебряном сиянии четче, чем при солнечном свете. Витрины магазинов были закрыты ставнями; на унылом подъеме к Пантеону ни пятнышка цвета, только мокрый, блестящий, как ртуть, серый, подчеркнутый черными бороздами и выветренными выступами, белыми, как древесная зола. Вдруг откуда-то из-за самого Пантеона на пустую улицу вышли мужчина и женщина, толкая ручную тележку. Тележка была полна розовых георгинов, все совершенно одинакового цвета. Молодой человек был хрупкий белокожий блондин с бледным лицом; женщина несла ребенка. И они сами, и колеса тележки были забрызганы грязью. Должно быть, пришли издалека из деревни – усталая, угнетенная жизнью пара. Они остановились на углу перед Пантеоном и боязливо оглядели пустынные, серебристые, промозглые улицы. Мужчина вошел в булочную, а жена принялась раскладывать цветы, связанные в большие букеты со свежими зелеными листьями каштана. Молодой Сент-Питер подошел и спросил цену.

– Deux francs cinquante, Monsieur[18], – сказала она с какой-то отчаянной храбростью.

Он взял букет и протянул пятифранковую банкноту. У женщины не оказалось сдачи. Муж, увидевший их из булочной, прибежал с батоном под мышкой.

– Deux francs cinquante, – крикнула ему жена, когда он подбежал. Он сунул руку в карман и начал рыться.

– Deux francs cinquante, – повторила она с мучительным напряжением.

Вероятно, раньше они договорились отдавать букеты по франку или по полутора. Мужчина отсчитал студенту сдачу и посмотрел на жену с восхищением. Сент-Питер был так доволен цветами, что ему не пришло в голову взять больше; но потом он всю жизнь жалел, что не купил два букета и не подарил мужу и жене еще капельку удачи. Никогда больше он не встречал георгинов такого прекрасного цвета и так очаровательно скомбинированных с ярко-зелеными каштановыми листьями.

Через минуту он спускался с холма, размышляя, кому бы подарить букет, когда мимо потянулась под дождем жалкая процессия. Девочки из благотворительной школы для бедных, в уродливой темной форме и в круглых фетровых шляпах без лент и бантов, шли парами под надзором четырех монахинь в черных чепцах. Все девочки смотрели вниз, кроме одной – хорошенькой, естественно, – а она косилась вбок, как раз на студента и его цветы. Их глаза встретились, она улыбнулась, и только он протянул букет, монахиня налетела, как черная ворона, и загородила от него хорошенькое личико. Годфри боялся, что девушке грозит расплата за эту улыбку. Он провел день в Люксембургском саду и вернулся на вокзал Сен-Лазар вечером с одним только обратным билетом в кармане, очень довольный, что успел домой в Версаль к семейному ужину.

Когда он только поселился у Тьеро, мать семейства показалась ему суровой и придирчивой, скупой на стирку и жадной на сыр и фрукты, которыми он ужинал. Но позже она была очень добра к нему; никогда не баловала, но на нее можно было положиться. Три ее сына стали его самыми дорогими друзьями на всю жизнь. Гастон, которого он любил больше всех, погиб – был убит во время Боксерского восстания в Китае. Но Пьер все еще жил в Версале, а у Шарля был бизнес в Марселе. Когда профессор бывал во Франции, их дома становились его домами. Тьеро были ему ближе собственных братьев. Как раз во время гостевания во Франции с Лиллиан и двумя маленькими дочерями, однажды летом, профессор впервые задумал написать работу о ранних испанских первопроходцах и сразу обратился к Тьеро. Дав жене достаточно денег, чтобы дожить во Франции лето и вернуться домой, он взял то немногое, что осталось, и поехал в Марсель обсудить свой проект с Шарлем Тьеро-сыном, чья торговая фирма вела дела с Испанией – закупала там пробку. Ясно было, что в ближайшие несколько лет Сент-Питеру придется бывать в Испании как можно больше и жить придется очень экономно. Тьеро всегда с радостью помогали ему. Не деньгами – для этого они были слишком французы и слишком практичны. Но шли на любые хлопоты и немалые расходы, чтобы сэкономить ему несколько тысяч франков.

Тем летом Шарль приютил его на три недели в своем доме, утопающем в олеандрах, в Прадо, пока его маленький бриг «Надежда» не отплыл из нового порта с грузом в Альхесирас. Капитан был из Верхних Пиренеев, а его небольшая команда – все провансальцы, моряки, обученные в суровой школе Лионского залива. В путешествии все как будто питало план работы, формировавшийся в уме Сент-Питера: шкипер, второй помощник – старый каталонец и даже само море. Один день выделялся среди других. Весь день они плыли вдоль южного побережья Испании; от розового рассвета до золотого заката хребты Сьерра-Невады вздымались справа, одна снежная вершина за другой, превыше любого полета фантазии, сверкая, как хрусталь и топаз. Сент-Питер лежал, глядя снизу вверх, с палубы кораблика, низко сидящего в лиловой воде, и план большого труда разворачивался в воздухе над ним, такой же неоспоримый, как сами горные хребты. И верный. Профессор принял его как неизбежный, никогда с ним не мудрил, и план его не подвел.

Профессор вернулся в новый дом уже под вечер Рождества, но в таком счастливом расположении духа, что ничего не боялся, даже семейного ужина. Напротив, с нетерпением его ждал. Жена слышала, как он напевал свою любимую арию из «Тайного брака», пока одевался.

В тот вечер обе дочери пришли почти одновременно. Когда Розамунда сбросила плащ в прихожей, отец заметил, что на ней новое ожерелье. Кэтлин стояла, глядя на отца, и явно пыталась набраться храбрости и что-то сказать, когда Луи помог ей, вмешавшись:

– А ты, Китти, еще не видела наши драгоценности! Как тебе? Только посмотри.

– Я смотрю. Оно невероятно прекрасно!

– Видишь, золото очень старое. Сколько труда я потратил, чтобы его найти! Ты знаешь, Рози не любит ничего броского и не обращает внимания на цену. Прежде всего вещь должна быть красивой.

– Что ж, это определенно красивая вещь.

Луи начал расхаживать взад-вперед, любуясь женой:

– На ней такое хорошо смотрится, правда? И все же, знаешь, мне она нравится и в простых нарядах тоже. – Он погрузился в размышления, словно был один и разговаривал сам с собой. – Я до сих пор помню браслетик, который был на ней в вечер нашей первой встречи. Бирюза в серебре, верно? Да, бирюза в матовом серебре. Он у тебя еще есть, а, Рози?

– Кажется. – В голосе Розамунды прозвучало недовольство, и она вернулась в прихожую в поисках чего-то. – Где фиалки, которые ты принес для мамы?

Вошла миссис Сент-Питер, за ней горничная с коктейлями. Скотт начал обычные сетования на сухой закон.

– Почему вы, журналисты, не пишете об этом правду? – спросил Луи. – Вот где вы могли бы что-то сделать.

– И потерять работу? Ну уж нет! Народ этой страны, общество этой страны расколото надвое, и не знаю, соединится ли когда-нибудь. Мне не так трудно, я могу пить крепкий алкоголь. Но вы с профессором любите вино и всякие изыски.

– О, для нас это ничего! Мы едем во Францию на лето, – Луи обнял жену и потерся щекой о ее щеку, говоря ласково: – и будем пить бургундское, бургундское, бургундское!

– Пожалуйста, Луи, возьмите меня с собой, – взмолилась миссис Сент-Питер, чтобы отвлечь его от жены. Ничто не смущало и не сердило Макгрегоров так сильно, как приступы нежности, которые иногда накатывали на Марселлусов при посторонних.

– Возьмем, и папу тоже. Таков наш план. Профессора я беру для безопасности. Если бы я путешествовал по континенту один с двумя такими красивыми женщинами, этого бы не потерпели. Случилась бы подстроенная ссора, и стилет, и тогда кое-кто овдовел бы, – последние слова были обращены к жене.

– Луи, поди сюда, – Миссис Сент-Питер поманила зятя. – Я должна кое в чем признаться. Боюсь, тебе сегодня нечем ужинать.

– Нечем ужинать?

– Нет. Здесь нет ничего, что понравилось бы тебе или Годфри. Сегодня обед Скотта. У вас такие разные вкусы, я не могу найти компромисс. А это всё его, от супа-пюре до замороженного пудинга.

– Но кто сказал, что я не люблю суп-пюре и замороженный пудинг? – Луи вытянул руки, демонстрируя их невиновность. – А зеленая фасоль в сливочном соусе есть? Я так и думал! И ее я тоже люблю. Истина заключается в том, Дражайшая, – он встал перед ней и коснулся пальцем ее подбородка, – истина заключается в том, что я люблю все ужины Скотта, это он не любит мои! Это он нетерпимый.

– Правда твоя, Луи, – рассмеялся профессор.

– И так во всём, – сказал Луи чуть жалобно.

– Китти, – сказал Скотт, когда они ехали домой той ночью, Кэтлин на переднем сиденье рядом с мужем, – тот серебряный браслет, о котором говорил Луи, ведь это одно из украшений Тома, да? Как думаешь, Розамунда все еще помнит его под всей этой помпезностью?

– Не знаю, и мне все равно. Но, о, Скотт, я так сильно тебя люблю! – горячо воскликнула она.

Он стянул шоферскую перчатку, зажав ее между коленями, и засунул руку к руке жены в муфту.

– Точно? – шепнул он.

– Да! – яростно сказала она, изо всех сил сжимая костяшки его пальцев.

– Китти, ужасно мило с твоей стороны, что ты рассказала мне все с самого начала. Большинство девушек не сочли бы это нужным. Я единственный, кто знает, да?

– Единственный, кто когда-либо знал.

– И я как раз тот, кому другая девушка не рассказала бы. Почему ты рассказала, а, Кит?

– Не знаю. Наверное, уже тогда чувствовала, что ты – по правде. – Она опустила голову ему на плечо. – Ты же знаешь, что ты по правде, да?

– Да уж наверное!