На кухонном полу валялись обрезки черных волос, и Нэнси чувствовала, как мать туго натягивает каждую прядь, продвигаясь ножницами по ее спине. Она тихонько водила пальцами по краю стола, представляя черное пианино из “Джим поможет” и мелодию, которую играла маленькая девочка, сидя рядом с мужчиной, обнимавшим ее за плечи.

– Что ты делаешь? – спросила мать.

Нэнси думала, что мать ее не видит. Она снова положила руки на колени.

– Ничего.

– Ну ты и непоседа. В любом случае, – и мать в последний раз щелкнула ножницами, – я уже закончила. Умница моя.

Она налила Нэнси сока и провела рукой по своим коротким седым волосам.

– Ты не поверишь, но когда-то мои волосы были такими же длинными и темными, как у тебя.

– А у меня вообще были волосы, – заметил отец, подметая обрезки.

Нэнси знала, что ее родители намного старше большинства – намного старше других родителей из телевизора.

– Мне нравятся твои волосы, мам, – сказала она.

Мать поцеловала ее в щеку.

– Иди помоги отцу. Мне нужно заняться каталогом.

Дом Флетчеров был полон вещей, которые мать Нэнси заказывала по почте: копия лампы Тиффани на журнальном столике, подставки под стаканы и чашки с “Лебединым озером”, часы с кукушкой из Шварцвальда (сертификат подлинности приложен) на стене в гостиной, валик под дверь от сквозняков в форме гигантской гусеницы. На протяжении многих лет она покупала хрустальные графины для хереса, декоративные клетки для птиц, широкоугольные бинокли и бинокли с изменяемым фокусом, наборы для туалетного столика в подарочных коробках, водонепроницаемые цифровые часы, шкатулки для украшений из искусственной кожи с автоматическими выдвижными полочками, наборы для пунша из двадцати шести предметов, банки для спагетти. В каталогах она обводила кружком нужные ей вещи, заполняла и отсылала бланки, а когда покупки доставляли, разворачивала их, изучала и определяла им место. Некоторые покупки она выставила на низком шкафчике в гостиной – фарфоровые статуэтки сапожника, кузнеца и сидящего на скамейке бродяги (эксклюзив, лимитированная коллекция), пару оловянных кружек ручной работы из Шеффилда, посеребренную миниатюрную пушку с лафетом, чтобы класть на нее шоколадки с мятной начинкой, – но зачастую, когда заказ приходил, она решала, что он выглядит не так красиво, как на картинке, что это дешевка и безвкусица и самое место ей в дальнем углу ящика с остальными разочарованиями.

В гостиной Нэнси поставила стакан на подставку с “Лебединым озером” и вместе с отцом принялась осматривать железнодорожную станцию. Это была часть большого макета деревни, который он сделал своими руками, нуждавшаяся в небольшом ремонте: крыша выцвела, и шесть пластинок с нее отошли. Отец снял их пинцетом, смазал клеем и заново закрепил, пока Нэнси смешивала серую краску. Они опробовали цвет на листе бумаги, и отец долго добавлял по капле то черного, то белого, пока не решил, что получилось идеально. Когда клей подсох, он позволил Нэнси нанести краску, а после второго слоя сказал, что ни одна живая душа не сможет отличить пластинки на крыше от настоящего сланца.

Он просунул руку между шторками, закрывавшими пространство между ножками-козлами, щелкнул потайным выключателем, и в деревне зажегся свет. Потом он запустил пассажирский поезд, и они с Нэнси смотрели, как тот едет между нарядными фахверковыми домиками, мимо школы, церкви и густого леса, где стволы и ветви деревьев были изготовлены на проволочном каркасе. Больше всего отец гордился ручьем, который состоял из слоев прозрачного клея, струящаяся вода выглядела настолько реалистичной, что казалось, будто время остановилось. Он смастерил и товары, выставленные в витринах: обувь, книги и сладости, даже отдельные яблоки, бананы и груши. Мать Нэнси сшила платья для витрины магазина одежды, белье, чтобы развесить его на веревках, и почтовые мешки для товарного поезда. В мешках были настоящие письма, которые Нэнси с отцом написали на крошечных кусочках бумаги, вооружившись лупой, чтобы разглядеть слова. Скорее бы уже в отпуск за границу. Рекс такой непослушный пес – на прошлой неделе украл связку сосисок! Вы скоро приедете в гости? Я тебя люблю. Скучаю. С помощью лупы отец Нэнси нарисовал одежду и прически пластиковым человечкам – кто-то из них сидел, кто-то стоял, кто-то ехал на велосипеде. У него была твердая рука – он работал гравером, вырезая имена и даты на трофеях, мемориальных досках и обручальных кольцах. Каждое утро перед уходом на работу он передвигал пластиковых человечков по деревне, чтобы каждый день выглядел по-разному. Одна из девочек напоминала Нэнси участницу ее любимого выпуска “Джим поможет” – ту, что летала по воздуху. Иногда Нэнси представляла, как эта девочка забирается к ней на плечо и начинает что-то говорить, нашептывая на ухо секреты, которыми делятся только с друзьями.

В этот момент в гостиную вошла мать Нэнси и достала несколько конвертов из нижнего ящика шкафчика. Видимо, она изучила последние каталоги и сделала выбор.

– Что у нас на ужин? – спросила Нэнси.

– Тосты с фасолью.

– Шазбот.

– Прошу прощения?

– Ничего.

– Ты любишь тосты с фасолью.

– Вообще-то нет.

– Ерунда. Ты никогда раньше этого не говорила. Покрути сережки, зайка.

– Говорю сейчас, я не люблю тосты с фасолью.

– Ну, если ты проголодалась и не можешь дотерпеть до ужина… – сказал отец, протягивая Нэнси вазу с фруктами, стоявшую на шкафчике.

Это была семейная шутка, фрукты были восковыми, хотя на груше действительно остался след от укуса. Отпечаток крошечных зубов, впившихся в искусственную мякоть. Родители Нэнси говорили, что это она укусила грушу, когда была маленькой, – забралась на стул и схватила ее, – но сама Нэнси этого не помнила. Ой, да ты была совсем крошкой, сказали они. Мы вошли в комнату и застали тебя на месте преступления, но как можно было на тебя сердиться? Протирая фрукты от пыли, мать всегда поворачивала грушу следом от укуса внутрь, чтобы гости его не увидели, – впрочем, у них никогда и не бывало настоящих гостей, только мастера, которые приходили чинить то, что не мог починить отец. Он выползал из-под раковины в ванной или закрывал щиток и бормотал: “В этом я ничего не понимаю” – таким безнадежным тоном, будто у него из рук ускользнуло что-то важное. Тогда приходилось вызывать сантехника или электрика, а Нэнси на всякий случай должна была спрятаться в своем шкафу. Обычно это длилось недолго, и мать давала ей сэндвич с джемом, если она пообещает не испачкать вещи – клетчатые бриджи, юбку в горошек, платье с пышными рукавами, кардиган из ангоры со стеклянными пуговицами, а главное – хлопковый чехол на серебристо-зеленом платье. Длинная стена шкафа примыкала к стене гостиной, а короткая – к коридорной, так что, в зависимости от того, где была проблема, Нэнси иногда слышала голоса мужчин. Это плохой знак, говорили они, и: Лучше перестраховаться – завтра может быть слишком поздно, и: Я пойму, в чем дело, когда вскрою ее.

Ей хотелось побольше узнать об этих мужчинах. Как они выглядят, где живут, есть ли у них семьи. Однажды, когда на кухне засорилась раковина и отец, хоть убей, не смог с ней справиться, Нэнси решила не прятаться в шкафу. Приникнув к двери своей спальни, она услышала, как открылась входная дверь, сантехник представился Барри Седжвиком, и мать сказала: Слава богу, вы пришли, мистер Седжвик, а он ответил: Я смотрю, у вас тут неприятности, дорогуша?

Нэнси прокралась по коридору в сторону кухни и вскоре увидела спину сантехника – широкоплечего мужчины в темно-синем комбинезоне, – но саму Нэнси ни он, ни ее мать не замечали.

– Вы только покажите мне, что не так, – говорил он, – я мигом все исправлю.

Какой добрый голос. Он наклонился, чтобы поставить коробку с инструментами, и Нэнси смогла разглядеть его лицо. У него были темно-русые бакенбарды до середины щек, пухлые уши, гораздо больше и розовее, чем у отца, а на лбу такие же глубокие морщины. Он не видел ее и, наверное, так и не увидит, и она сможет стоять и смотреть на него сколько заблагорассудится, застыв во времени, как ручей из высохшего клея в макете деревни, а когда он уйдет, уйти вместе с ним. Пройтись по магазинам. Сходить в кино или даже в школу. И тут он поднял глаза.

– Привет, дорогуша.

– Здравствуйте, – сказала Нэнси.

– Что ты делаешь? – воскликнула мать, врываясь в коридор.

– Пить хочу, – сказала Нэнси. – Я за соком.

– Ты же видишь, что пришел мистер Седжвик. Это неудобно.

Но сантехник улыбнулся и жестом пригласил Нэнси на кухню.

– Ты мне не помешаешь. Бери свой сок, дорогуша.

– Спасибо. – Нэнси протиснулась мимо матери, переступила через ящик с инструментами Барри Седжвика и открыла холодильник.

– Прогуливаем школу?

– Горло побаливает, – пояснила Нэнси. – Ничего серьезного.

– Мы просто перестраховываемся, – вставила мать. – Иди приляг, зайка.

– У вас есть дети, мистер Седжвик? – спросила Нэнси.

– Четыре девочки, – сказал он. – Ох, грехи мои тяжкие.

– И они учатся в школе?

– Все, кроме младшей.

– И ходят туда каждый день? Но не по выходным?

Он удивленно посмотрел на нее.

– Да.

– Повезло им.

– А теперь беги, – велела мать. – Мы не можем больше беспокоить мистера Седжвика.

– Она у вас такая умница, миссис Флетчер, – сказал он.

– Они когда-нибудь ходили в кино? – спросила Нэнси. – Ваши девочки?

Прежде чем он успел ответить, мать взяла ее за руку и вывела обратно в коридор:

– Пойдем. Тебе нужно отдохнуть.

– Выздоравливай скорее! – крикнул ей вслед Барри Седжвик.

Нэнси сидела в своей комнате, пока он не ушел. Позвоните, если я вам снова понадоблюсь, дорогуша, – слышала она его слова, – я приду и все улажу, но помните, этих проблем легко избежать, если с самого начала такого не допускать. Ее кровь бурлила. Мир наверняка полон таких людей, как Барри Седжвик, добрых людей, которые верят, что она им не помешает. Люди с дочерями, которые ходят в школу и в кино.

Нэнси ожидала, что мать рассердится, но та пришла к ней в комнату в слезах.

– Никогда больше так не делай, – сказала она, всхлипывая. – Ты даже не представляешь, как это опасно.

– Чем опасно? Он милый! И он подумал, что я должна быть в школе. Почему я не могу ходить в школу?

И снова мать повторила:

– Ты даже не представляешь.

А когда отец вернулся домой и узнал, что натворила Нэнси, он побледнел, покачал головой и сказал, что надо быть осторожными, очень осторожными, потому что часто люди оказываются не теми, за кого себя выдают. Не теми, кем кажутся.

И на этом все закончилось.