Когда Уильям начал кричать, я зажег прикроватную лампу и откинул одеяло, чтобы подойти к нему, но Ночная мама уже вбежала в комнату.

– Тише, тише! – зашептала она, тормоша его, чтобы разбудить, и он открыл глаза и в ужасе уставился на нее, все еще не до конца вынырнув из своего кошмара.

Он дышал быстро и прерывисто. Ночная мама подняла с пола его подушку, и на какое-то невозможное мгновение мне показалось, что сейчас она его задушит этой подушкой. Потом она присела на край кровати. “Книги снов” при ней не было.

– Что тебе снилось? – спросила она и только мрачно кивнула, когда Уильям сказал, что это снова была девочка, нож и кровь.

Лоуренс уже сел на кровати.

– Худая девочка с длинными черными волосами? Которая бежит между деревьями?

– Да.

Уильям выглядел так, будто его вот-вот стошнит.

– Когда она мне снится, нет ни крови, ни ножа, – сказал Лоуренс Ночной маме. – Она все время оборачивается через плечо и смеется, и я нарвал ей букетик колокольчиков.

– Заткнись, – не выдержал я, и лицо Лоуренса вытянулось. Я не хотел грубить, но я видел, в каком состоянии Уильям.

Ночная мама погладила его по волосам:

– Все в порядке. Это было не по-настоящему. Ты здесь, с нами.

Он кивнул, но по-прежнему был весь бледный.

– А Винсент ей кричит, чтобы она остановилась, но она не останавливается, – не унимался Лоуренс. – Это игра.

Уильям застонал.

– Спасибо, Лоуренс, но давай не будем больше говорить о ней, – сказала Ночная мама.

– Почему нам снится одна и та же девочка? – настаивал он.

– Давай просто ляжем, – ответила Ночная мама.

– Но почему она нам всем снится?

– Девочки есть девочки. Все они одинаковые. И иногда у идентичных близнецов могут быть похожие сны, вы это знаете.

Она подошла к окну и встала к нам спиной, ее плечи дрожали. Мы что-то сделали не так? Мы переглянулись. Мокрое пятно на потолке опять разрослось, и птица-тень накрыла нас своими влажными крыльями. Когда Ночная мама обернулась, мы увидели, что она плакала.

– Пообещайте мне, что никому не скажете. Конечно, это просто глупый сон, игра воображения, но вы должны пообещать.

Мы никогда не видели ее такой расстроенной.

И хотя мы знали, что доктору Роучу и его отделу специалистов по сновидениям нужны все записи, мы пообещали.

Она поцеловала каждого из нас в лоб и сказала, чтобы мы ложились спать. Тем не менее, когда она вышла из комнаты, Уильям попросил меня пока что не выключать лампу.

– Это просто глупый сон, – сказал я.

– Кошмар, – поправил Уильям.

– Ладно, просто глупый кошмар.

– Он казался таким настоящим.

– Но на самом деле ничего не было.

– Тогда почему мы не должны никому рассказывать? – спросил Лоуренс. – Если это просто глупый сон, или кошмар, или что угодно, и на самом деле ничего не было.

Никто из нас не знал.

– И почему они записывают сны каждый день, и почему доктор Роуч так интересуется ими, если это просто игра воображения?

Этого тоже никто не знал.

– Наверное, это потому, что мы особенные, – сказал Уильям.

– Но почему мы особенные? – спросил Лоуренс.

– Потому что мы тройняшки?

– Таких много.

– Уже нет.

Закрывая глаза, я по-прежнему мог различить свет лампы, похожий на солнечные лучи, пробивающиеся сквозь веки, когда дремлешь в саду. Тогда она пришла ко мне, эта девочка, но не как сон – как воспоминание. Я сам создал ее, это загадочное создание, вырезал из бледно-зеленого мыла. Босые ноги, худые руки. Платье, которое развевается вокруг нее, трепещет на ветру, очерчивая контуры тела. Глубокие бороздки, прорезанные в волосах, чтобы те казались темными.

Теперь я окончательно проснулся.

Я протянул руку и тихонько выключил лампу, но мои братья не пошевелились.

* * *

Ночная мама вязала что-то крошечное из шерсти цвета слоновой кости самыми тонкими спицами, какие мне доводилось видеть.

– Что это будет? – сказал я.

– Детский чепчик.

– У нас же нет таких маленьких детей.

– Лучше ко всему быть готовым.

Книга под названием “Улисс” лежала открытой у нее на коленях. На этот раз она не пыталась ее спрятать.

– Почему вы записываете все наши сны?

– Потому что вы особенные.

– Почему мы особенные?

– Ну слушай, вы же попадете в книгу! В цветной каталог!

– А до этого?

Она улыбнулась и какое-то время молчала. Потом сказала:

– Ты был совершенно очаровательным младенцем. Я была новенькой, когда вас сюда привезли, и ужасно нервничала – мне было всего шестнадцать. Я боялась тебя сломать. Но ты смотрел на меня своими большими-пребольшими глазами, и у тебя была привычка хвататься за мой палец… не столько держать его, сколько ощупывать, пытаясь понять, для чего он нужен. Пару раз ты даже его сосал. Забавно. “Зря стараешься, малыш, – сказала тебе я, – этим ты не наешься”.

– Откуда ты знаешь, что это был я? Может, ты вспоминаешь Лоуренса или Уильяма.

– Нет, мы были осторожны, с самого первого дня мы назначили каждому из вас свой цвет – зеленый для Лоуренса, красный для Уильяма и желтый для тебя. А во время купания мы обвязывали ваши запястья цветными веревочками. Мы делали так до тех пор, пока вы не научились себя осознавать и произносить свои имена.

– Веревочками? – сказал я. – Как посылки?

– Вроде того. Сейчас это звучит странно, но тогда у нас не было другого способа вас различать. И кстати, Дневная мама считала, что один раз во время купания все-таки вас перепутала. Лоуренс уже сидел в ванне, и она только собиралась завязать веревочки на вас с Уильямом, как вдруг Лоуренс ударился головой. Он заплакал, и она на секунду отвлеклась от вас, а когда повернулась, вы уже ползали по комнате, как гусеницы.

– Значит, возможно, что я – это не я?

– Ну что ты! – воскликнула она, увидев мое лицо. – Конечно, ты – это ты. И лично я не думаю, что она вас перепутала. Мы с ней потом сверились, когда началась моя смена, и я не сомневаюсь, что мы все определили правильно.

Она закрывала петли и разглаживала готовый фрагмент чепчика, прижимая его к раскрытой книге, лежавшей у нее на коленях. Мне показалось, что чепчик не подходит для детской головки: длинный и прямой, с небольшой выпуклостью сбоку, напоминающей пятку носка. Однако я знал, что он будет выглядеть по-другому, когда она сошьет швы, чтобы получился мягкий купол, – а сейчас как расплющенный мир на плоской карте, где две Новые Зеландии и два российских полуострова показывают, где должны сходиться края.

По радио сообщили: “Принц, заказавший это произведение, позже заметил в письме: «Месса Бетховена чудовищно нелепа и отвратительна, и едва ли ее вообще можно исполнить должным образом. Я рассержен и чувствую себя оскорбленным». Несмотря на это, месса продолжает служить примером кардинального отхода Бетховена от традиций”. Низкий мужской голос пропел первые ноты, и комнату заполнили нежные звуки хора.

– Но откуда вы узнали, что я – это я, а Уильям – это Уильям? – спросил я.

Ночная мама склонила голову набок.

– Кажется, по синяку, – сказала она. – По крошечному следу укола. Но давай поговорим о чем-нибудь другом. Хочешь, почитаю тебе еще?

– Хорошо.

– Сейчас посмотрю… Кое-что читать явно не стоит… Ну, вот.

И она снова начала читать мне эту похожую на сон историю, и хотя понятно было далеко не все, я просто качался на ее волнах, как Ночная мама советовала в первый раз. Зернистый песок исчез у него из-под ног. Ботинки снова ступали по склизким скрипучим стеблям, острым раковинам, визгливой гальке, что по несметной гальке шелестит, по дереву, источенному червями, обломкам Армады. Топкие окошки песка коварно подстерегали его подошвы, смердя сточными водами.

* * *

Сквозь полуприкрытые веки я наблюдал, как Утренняя мама садится на край кровати Уильяма и улыбается своей обаятельной грустной улыбкой.

– Мне кажется, кто-то от меня что-то скрывает.

– Нет, – сказал Уильям, просовывая пальцы в дырочки своего вязаного одеяла.

– Значит, тебе больше не снились кошмары?

– Нет.

– А я могла бы поклясться, что ночью кто-то из вас кричал, слышно было даже в моей комнате.

Уильям покачал головой, продолжая вплетать пальцы в одеяло. Еще чуть-чуть – и он растянет петли слишком сильно и что-нибудь порвет.

Я лежал неподвижно, ожидая своей очереди и притворяясь спящим.

– Возможно, тогда это был ты, Лоуренс.

Теперь красивая грустная улыбка обращена к Лоуренсу. Бровь приподнята.

– Я уже рассказал тебе свой сон. Я строю замок из песка в Маргейте, и каждый раз, когда мне нужно сходить за водой, море подступает ближе. Очень удобно.

– И совсем не страшно, – согласилась она. – Но тот, чьи крики я слышала, был напуган, кем бы он ни был.

– Я ничего не слышал, – упорствовал Уильям.

– Ты, наверное, спал мертвым сном, – сказала Утренняя мама. – Уж я-то знаю, как кричат люди, которым снится кошмар. За эти годы я слышала их сотни раз. Самое удивительное, что никаких записей нет. – Она еще раз проверила последнюю страницу в “Книге снов”, будто могла что-то пропустить. – Ни слова. Ладно, я спрошу Ночную маму. Я надеюсь, она мне расскажет. Подозреваю, она просто забыла сделать запись в книге. Что думаете?

– Может быть, ты слышала пони, – предположил Лоуренс. – Иногда они ржут по ночам.

Утренняя мама не обратила на него внимания.

– Уильям, посмотри на меня. Перестань теребить одеяло и посмотри на меня. – Она схватила его за запястье. – Моя задача – записывать все, что вам снится. А ваша задача – рассказывать мне.

– Не было никакого кошмара.

Утренняя мама вздохнула и подошла к моей кровати:

– А тебе что снилось, Винсент?

– Я в саду, – начал я, закрыв глаза. – Я ищу клад за теплицей и слышу шум океана, а может, это ветер шумит в деревьях. Кто-то ищет меня, какая-то юная леди. Я вижу ее в зеркальном шаре, огромном, как луна, вижу, как она идет на цыпочках по верху каменной стены, прямо по битому стеклу, и всякий раз, когда она делает шаг в мою сторону, я отступаю на шаг.

– Кто эта юная леди?

Я заколебался.

– Та, которая приезжала, – сказал я как можно тише. – Джейн.

Лоуренс и Уильям не могли удержаться от смеха. Они всю неделю дразнили меня, интересуясь, не снились ли мне особенные сны с ее участием. Я пытался пересказать им то, что она говорила о лекарстве, но каждый раз, когда я упоминал ее имя, они начинали хихикать.

– Ты бы видел эту парочку за фуксией, – злорадно сообщил Уильям Лоуренсу однажды вечером, когда мы переодевались в пижамы. – Ее рука была у него в кармане, а его – у нее под платьем.

– Неправда!

– Я собственными глазами видел. Вы оба вовсю там шарились.

– О-о, Винсент, – паясничал Лоуренс, обхватывая себя руками и чмокая воздух, в восторге от того, что в кои-то веки они с Уильямом объединились против меня. – Я хочу за тебя замуж, Винсент.

– И ей это нравилось, маленькой развратнице, – продолжал Уильям. – Терлась об него как ни в чем не бывало.

– Врешь и не краснеешь, – сказал я.

Но чем больше я протестовал, тем больше они меня дразнили. В конце концов я сдался.

– А ну тихо, вы двое! – прикрикнула Утренняя мама. – Как она выглядит, Винсент?

– Длинная коса мышиного цвета. Бледная кожа, очень бледная, как зеркальный шар. На ней сарафан, который ей мал.

– А ты уверен, что это та юная леди? Это не может быть кто-то другой?

– Я уверен.

– Очень хорошо, – сказала Утренняя мама, пряча ручку в карман халата. И дала нам таблетки.

Всю свою жизнь я принимал лекарства. Я глотал таблетки и пил микстуры, иногда утром натощак, иногда позже, во время еды, иногда перед сном. Моя кожа пережила тысячи уколов, и я часами просиживал с иглой, прикрепленной пластырем к сгибу локтя или к тыльной стороне ладони и причинявшей боль при каждом движении, ожидая, пока целые пинты жидкости наконец вольются мне в вену. И да, я не умер – но и не победил Заразу. Так ли уж важно, если я пропущу один день? Не выпью всего одну крошечную таблетку? Я сунул ее за щеку, взял стакан воды из рук Утренней мамы. Посмотрел, как Лоуренс и Уильям глотают. Перекатил таблетку под язык, где она осталась лежать, как выпавший зуб, и выпил воду.

– А теперь подъем, – сказала Утренняя мама. – Сегодня мы должны закончить тему “Откуда берется каучук”.

Когда она и мои братья спустились вниз, я выплюнул таблетку на ладонь и проскользнул в соседнюю спальню, пустовавшую уже много месяцев. Открыл комод, сгреб в сторону чужие носки и майки и в самом дальнем углу обнаружил свои сокровища – рогатку из раздвоенной ветки орешника, остаток мотка резинки из швейных запасов Дневной мамы, фотографию женщины в нижнем белье, которую я вырезал из выпуска “Женского мира”, оставленного без присмотра, пустой мешочек-сюрприз, пластикового солдатика с рваным парашютом и рисунок дельфинария в Маргейте – его подарил мне Фрэнк Харрис, один из уехавших мальчиков, мой друг. Я достал жестянку из-под “Стрепсилс”, где хранил лучшие перья и камешки для жертвоприношений садовым богам, положил туда таблетку и снова спрятал жестянку в глубине ящика, где ее никто не найдет.

До самого вечера я прислушивался к себе, пытаясь обнаружить признаки того, что Зараза начала распространяться. Не чувствую ли я слабость? Не поднялась ли температура? Не появились ли синяки? А сыпь? Не болят ли суставы? Может, сердце колотится слишком быстро или в висках стучит? Может, я на грани обморока или меня тошнит? Нормально ли дышится? Зараза могла напасть на нас множеством способов – но я не чувствовал разницы. Никаких симптомов, но и никаких признаков улучшения. Видимо, министр была права, Джейн просто пошутила про лекарства. Министр понимает, как устроены люди и почему они говорят то, что говорят, – нельзя стать министром по вопросам одиночества, ответственным за благополучие страны, если не понимаешь людей. Тем не менее я не выпил таблетку и на второй день, и на третий, пряча улики в жестянку от “Стрепсилс”, и поскольку Зараза никак не проявлялась, я продолжал пропускать прием лекарств. Через неделю уже нельзя было отрицать: я почувствовал себя иначе. Мне не просто стало лучше, я выздоровел. Каждую ночь я засыпал без малейших усилий, даже не думая об этом, и просыпался, только когда Утренняя мама трогала меня за плечо и говорила: “Винсент. Винсент. Расскажи мне, что тебе снилось”. Больше никакой бессонницы. Больше никакой слабости. Я мог бы вырвать с корнем дерево, поднять над головой лошадь. Как такое могло случиться?

Я все чаще и чаще думал о книге Ночной мамы и о том, насколько она отличается от “Книги знаний”. Мне бы очень хотелось почитать что-нибудь новое.

Однажды, в свободное от занятий время, я прокрался в верхнюю гостиную, закрыл дверь и стал искать “Улисса”. Его не было ни за подушкой в кресле Ночной мамы, ни под диваном, ни под ковром, ни между радиоприемником и стеной. Чучело щуки смотрело на меня из своей витрины, а вокруг него крошились в труху засушенные камыши. Мой взгляд упал на пульт управления рядом с радио. Как будто стеклянная панель со старыми именами лежит криво… или мне кажется? Я ухватился за нее с обеих сторон, и вся конструкция приподнялась, открыв кровеносную систему проводов и крошечных перегоревших лампочек – и книгу Ночной мамы. Я открыл ее, начал читать, и странные, туманные строки оплели меня. А думает он когда-нибудь про яму ждущую его самого? Говорят про это думаешь если внезапно дрожь проберет в жаркий день. Кто-то прошел по твоей могиле. Предупреждение: скоро на выход. За другими. Моя в том конце к Фингласу, участок что я купил. Мама бедная мамочка и малютка Руди. Я понимал, что эта книга рассказывает мне историю так, как никогда не смогла бы “Книга знаний”; насколько я мог понять, здесь происходили какие-то события, но между ними – как пушок чертополоха, легкий и почти прозрачный, как пылинки в луче света – вклинивались все тайные мысли. Все секреты, которые существуют только у человека в голове. Строчка за строчкой они выносились вовне и становились истиной. Я был тогда счастливей. Хотя был ли это я? И сейчас я это я ли? Двадцать восемь мне было. Ей двадцать три. Когда переехали с Западной Ломбард-стрит что-то сломалось. После Руди никогда уже не получала от этого удовольствия. Времени не вернешь назад. Воду не удержишь в ладонях. Я читал, пока Дневная мама не позвала нас ужинать. Был День солонины, и я страшно хотел есть.

* * *

Братья мне не поверили, когда я признался им про таблетки – когда я пересказал им все, что Джейн прошептала мне на ухо.

– Он с ума сошел, – заявил Уильям. – У него вся кровь отхлынула от головы в причинное место и мозги усохли.

Лоуренс опять завел свое О-о, Винсент с чмоканьем и объятиями, но я прервал его.

– Подождите здесь, – сказал я, принес из соседней пустой комнаты коробочку от “Стрепсилс” и показал непроглоченные канареечно-желтые таблетки. – И я чувствую себя отлично. Объясните, почему так.

– Совпадение, – отмахнулся Уильям.

– Ты не можешь просто бросить пить лекарства! – сказал Лоуренс.

– Померяемся силой? Двое против одного.

Они переглянулись и устремились ко мне. Обычно Уильяму удавалось одолеть меня в два счета: он хватал мою голову и начинал ее крутить, как тугую крышку на банке, или без предупреждения сбивал меня с ног. Лоуренс тоже мог стиснуть меня медвежьей хваткой и придавить к земле, а потом усесться верхом, крича, что он объявляет остров Винсент королевским владением. Однако сегодня они даже вдвоем не могли со мной справиться. Когда Уильям навалился сзади, а Лоуренс схватил меня за запястья, я в считаные секунды сбросил обоих. Когда они повторили атаку плечо к плечу, рассчитывая прижать меня к стене, я раздвинул их в разные стороны так же легко, как вешалки с одеждой в шкафу. Они опустились на кровать Лоуренса, тяжело дыша, не сводя с меня глаз.

– Все еще думаете, что это совпадение?

– С чего бы им хотеть, чтобы мы болели? – спросил Уильям. И тихим голосом добавил: – Они нас любят.

– Ты порвал мою пижаму, – пробормотал Лоуренс, теребя оторванную пуговицу.

– Просто попробуйте не пить лекарства несколько дней. Посмотрим, что будет.

– Но это против правил, – сказал Лоуренс. – И очень опасно – ты же лишаешь себя защиты. Тебе разве не страшно?

Его голос задрожал, а на глазах выступили слезы.

– Уже нет. Ты не представляешь, каково это – чувствовать себя… обычным.

– Ну, может, сейчас тебе и хорошо, но я готов поспорить, что Зараза выжидает своего часа и потом вернется с новыми силами.

– Возможно, – согласился я, – но сейчас я могу с ней бороться.

– Ты поедешь в Маргейт без нас, – сказал Уильям. – Никакие семьи не нужны. Тебя сразу отправят туда.

Я не осмеливался думать об этом, но подозревал, что он прав. Скоро наши матери заметят, что я поправился, доктор Роуч кивнет по-особенному, когда придет осмотреть нас и взять у нас кровь, и однажды ночью, а то и на следующую ночь я найду у себя на кровати брошюру Маргейта. Когда я доберусь до побережья, когда выйду из фургона только с самыми нужными вещами в рюкзаке, что я сделаю в первую очередь? Отправлюсь в “Страну Грез” и покатаюсь на “Небесных колесах” и на “Автодроме”? Или буду объедаться сахарной ватой – может, предложу ее тираннозавру, а может, и нет, – наблюдая, как мотоциклисты без рук несутся по Стене смерти? Или пойду в дельфинарий посмотреть, как Бритт, Турок и Резвач показывают свои трюки? А может, сначала спущусь под землю, изучая загадочные коридоры Ракушечного грота, и дойду до центральной залы с куполом и отверстием в самом верху, напоминающим о небе? Мне не нужно даже быть в каталоге, который министр составляет для семей, я сразу перееду в Большой приют в Маргейте, где, скорее всего, есть множество книг. И меня поселят так высоко, что я буду видеть океан из каждого окна и засыпать под его шум вместе с остальными мальчиками и девочками, попавшими туда до меня.

– А вдруг Утренняя мама найдет твою жестянку? – спросил Лоуренс. – Или Дневная, раз уж на то пошло.

– Да, тебе надо избавиться от улик, – подхватил Уильям.

– Они никогда не заходят в эти комнаты, – сказал я.

– Просто он, наверное, знает, что таблетки ему еще понадобятся, если Зараза вернется, – сказал Лоуренс, жалобно морща лоб. – Мы не можем потерять тебя, не можем.

– Мне они не понадобятся. – Я сел рядом и обнял его за дрожащие плечи. – Поверь мне. И если вы оба тоже перестанете их принимать, мы все сможем отправиться в Маргейт.

На следующий день, когда Утренняя мама раздала нам лекарство и воду, Лоуренс пристально посмотрел на меня и коротко, но решительно кивнул: глотай. Я снова спрятал таблетку под язык, подождал, пока Утренняя мама выйдет, и выплюнул ее себе в руку.

И Уильям сделал то же самое.