Уильям был прав: не надо было хранить таблетки, но мне не хватило смелости от них избавиться. Что, если Зараза вернется? Что, если мне срочно понадобится лекарство? На самом деле я настолько хорошо себя чувствовал, настолько окреп, что в моменты неосторожности думал, будто мне вообще ничто не угрожает. Как можно чаще в свободное время я ускользал в верхнюю гостиную, чтобы почитать “Улисса”. Он просто мул, дохлый брюхоног без всякого запаса силенок, ломаный крейцер ему цена. От их соития никакого события! Нет и нет, я скажу! Иродово избиение младенцев, вот как надо это назвать. Скажите пожалуйста, овощи и бездетное сожительство! Давай ей бифштексы, сырые, красные, с кровью! Я по-прежнему мало что понимал, но это только подогревало во мне желание читать дальше. Поглощать каждую страницу. В библиотеке я поискал в “Книге знаний” имя человека на обложке: Джеймс Джойс. Ирландский писатель, известный психологическим анализом характеров, реалистичным подходом к темам и стилем, иногда граничащим с невнятицей.

Уильям теперь тоже чувствовал себя лучше; он начал каждое утро смывать свои таблетки в унитаз и через несколько дней уже спускался к завтраку без малейших симптомов Заразы. Только Лоуренсу по-прежнему было плохо, постоянные головные боли отдавались где-то в глазницах, и из-за этого ему то и дело мерещились вспышки света и зигзагообразные линии. Он часами отдыхал в игровой, но даже пазл “Мона Лиза” был ему не по силам, и он просто возил по полу ободранные детали – кусочек лба, кусочек подбородка. Собрать картину у него не получалось.

Мы заканчивали мыть посуду после завтрака, когда услышали над головой грохот и пронзительный крик Утренней мамы. Обычно ее ничего не пугало, поэтому мы поняли, что случилось что-то плохое, – но когда мы подбежали к лестнице и прикоснулись на удачу к крыльям грифона, раздался еще один вскрик. Мы нашли Утреннюю маму в комнате по соседству с нашей, она сидела на незастеленном матрасе, держа в руках пустую жестянку из-под “Стрепсилс”. На полу лежал перевернутый ящик с носками и майками. Его содержимое было разбросано повсюду.

– Я решила прибраться, – сказала она. – Открыла верхний ящик и обнаружила множество засунутых в угол вещей. Спрятанных вещей. Я вытащила его, чтобы посмотреть, а он упал на пол. И жестянка открылась.

Теперь она смотрела на меня своими прекрасными печальными глазами и повторяла мое имя, Винсент, Винсент, а я стоял и смотрел на свои сокровища, выставленные на всеобщее обозрение: рогатка, самые красивые перья и камни, фотография женщины в нижнем белье, пластиковый солдатик с разорванным парашютом, рисунок дельфинария, сделанный моим уехавшим другом. Винсенту от Фрэнка. Я оставлю тебе немного рыбы. В том, что это мое, сомневаться не приходилось. Но хуже всего были канареечно-желтые таблетки, раскатившиеся по всем углам.

– Это дело рук совершенно бессовестного мальчика, – сказала Утренняя мама, наклоняясь, чтобы поднять одну из них. – Ты ведь понимаешь это, да?

– Да, Утренняя мама, – ответил я и почувствовал, как при этих словах моя бессовестность затрепетала во мне, растекаясь где-то внизу живота.

Я сел на голую кровать напротив. У моих ног валялась картинка из “Женского мира”, вся потертая и в заломах. Женщина стояла, прикрыв глаза и потягиваясь, будто только что проснулась. Швы на облегающей ткани телесного цвета делили ее фигуру на части, как линии на мясных тушах в кулинарных книгах Дневной мамы. Революционная комбинация корсетного пояса и трусиков, – гласила надпись внизу. – Корректирующие вставки для проблемных зон. Эластичная нейлоновая ластовица. Незаметная удобная застежка. Я мог разглядеть ее, если прищуриться, – две кнопки между ног, которые легко расстегивались, когда возникала необходимость.

– Бессовестный поступок, – сказала Утренняя мама, перекатывая таблетку по ладони, – и к тому же опасный. Ты хоть понимаешь, насколько ты уязвим без лекарства? И в сочетании с твоим поведением… Зараза может убить тебя в мгновение ока.

– Я чувствую себя лучше, – тихо возразил я, не смея встретиться с ней взглядом.

– Прости, Винсент?

– Я чувствую себя лучше, – повторил я.

Мои братья стояли в дверях, не зная, заходить ли им в комнату. Уильям начал было отступать, но Утренняя мама поманила их своей веснушчатой рукой, и они тихонько вошли и сели рядом со мной. От матраса пахло затхлостью, залежалостью. На подоконнике лежали мертвые мотыльки.

– Ты ошибаешься, – сказала она.

– Нет. Я чувствую себя лучше. Мне точно лучше.

– Это чистое совпадение.

– Мы так ему и сказали, – пробормотал Уильям.

– Ага, – она повернулась к ним и приподняла бровь, – так вы оба знали, что он творит?

Лоуренс выглядел так, будто вот-вот заплачет.

– Ты будешь дальше наводить порядок? – спросил он с отчаянием в голосе.

– Дело не в наведении порядка, Лоуренс.

– Да, – пробормотал он.

Утренняя мама вздохнула и уставилась в потолок.

– Думаю, больше всего меня ранит твое коварство. Ты ведь притворялся, что пьешь таблетки каждое утро. Прятал их в пустой комнате, куда, как ты думал, никто никогда не заглянет. Это было заранее продумано.

Краска у нее за спиной, чуть выше матраса, была местами ободрана. На стене остались небольшие вмятины. Наша комната находилась как раз по другую сторону стены, и тут я вспомнил спавшего в этой кровати мальчика, которому постоянно снились кошмары – страшные кошмары. Он метался и брыкался во сне, пока кто-то из его соседей не нажимал на кнопку, вызывая Ночную маму. Так продолжалось, кажется, неделю или две, а потом он уехал в Маргейт. Хотя мы с братьями и завидовали ему, было хорошо наконец с ним расстаться и начать нормально спать по ночам.

– Это та сумасшедшая девочка из “Эдит Сондерс”! – выпалил Уильям. – Она сказала ему, что от лекарства мы болеем.

– Неправда.

Он просто пытался защитить меня, но я не хотел, чтобы он втягивал в это Джейн, не хотел, чтобы у нее тоже были неприятности. Я все гадал, когда смогу увидеть ее снова, надеялся, что у нас будет еще возможность поговорить – только о лекарствах, говорил я себе. Ни о чем больше.

– Которая девочка? – спросила Утренняя мама.

– Бледная, с длинной косой мышиного цвета, – сказал Уильям. – Джейн.

– Джейн, – повторила она, – Джейн, – и мы поняли, что она припрятала это имя в надежном месте и уже не забудет его.

– Да, это все она виновата. Она его подстрекала.

Глядя на Уильяма, я начал подозревать, что он защищает не только меня, но и себя тоже.

– Понятно. И ты хотел доставить ей удовольствие, этой Джейн? Она тебе нравится, Винсент, правда?

Никаких насмешек со стороны братьев. Никаких О-о, Винсент и поцелуев в пустоту, в губы воображаемой девочки. Лоуренс прижал пальцы к вискам, пытаясь справиться с очередным приступом сильной головной боли.

– Она… она мне нравится, да, – сказал я.

Утренняя мама проследила за моим взглядом, устремленным на мятую журнальную страницу, – я раздумывал, не наступить ли на нее как бы невзначай, чтобы скрыть заспанную женщину и ее удобную застежку.

– Что ж. Такие чувства нормальны для твоего возраста, и, к сожалению, тут ничего не поделаешь. Но мы должны принять меры, чтобы не подвергать опасности наше здоровье, верно?

Да, кивнули все мы, да.

– Тогда решено, – сказала она, и мы сами не поняли, о чем договорились. – Собери их, Винсент. Все до единой.

Она протянула руку, и я стал складывать таблетки ей на ладонь, подбирая их с пола, заползая за укатившимися под кровати, обтирая с них пыль и паутину.

– Лоуренс, будь умницей и приведи Дневную и Ночную маму.

– Еще слишком рано, – встревоженно откликнулся он. – Нам нельзя беспокоить Ночную маму, это одно из правил.

– Я временно отменяю это правило, так что будь добр, приведи мне их обеих, хорошо? Встретимся в верхней гостиной.

И Лоуренс ушел.

Утренняя мама положила таблетки в карман халата и совершенно невозмутимо принялась ходить по комнате и убирать остальные вещи: носки и майки в ящик, а камни и перья – в жестянку из-под “Стрепсилс”.

– Они могли бы пригодиться тебе на День рукоделия, – проговорила она с ноткой печали в голосе, прихлопывая крышкой перо зимородка медно-рыжего цвета и ломая его тонкий стержень. На картинку из “Женского мира” она почти не взглянула, молча смяла ее в комок, а вот рогатку осмотрела внимательно, проверяя прочность ветки орешника и натяжение резинки. – Оружие, Винсент? – спросила она все тем же печальным тоном, пряча рогатку в другой карман и качая головой.

– Это же игрушка, – сказал Уильям. – Для птиц и всего такого.

Но Утренняя мама возразила:

– Такая штука может нанести серьезный ущерб, – и он понял, что лучше не спорить.

Утренняя мама вернула мне только рисунок с дельфинарием.

Ночная мама уже ждала нас в общей комнате наверху, и было странно видеть ее там днем, в атласном халате и розовых бархатных тапочках. Волосы у нее были распущены, никаких черепаховых гребней, никакой помады на губах, и она выглядела моложе. Она сидела в своем обычном кресле, и я уже подумал, не достанет ли она “Улисса” и не начнет ли читать вслух, но, конечно, она никогда бы этого не сделала у всех на виду.

Я сел на пол рядом с братьями, рядом с пультом управления. Я чувствовал тяжесть книги, спрятанной внутри, под старыми именами. От их соития никакого события! Нет и нет, я скажу! Иродово избиение младенцев, вот как надо это назвать.

– Мы можем начать побыстрее? – спросила Дневная мама. – Мне нужно сбегать в деревню, чтобы отправить купон “Найди мяч”.

Утренняя мама откашлялась и сообщила, что вскрылось кое-что возмутительное и даже оскорбительное.

– Оказывается, Винсент не пьет лекарство. День за днем он стоял с невозмутимым видом и только делал вид, что глотает таблетку. Я нашла их все в одной из пустых комнат, куда он их намеренно прятал.

Я думал, Дневная и Ночная мамы ахнут, скажут, что я подвергаю себя большой опасности, и как же я не понимаю, что могу умереть без лекарства? Неужели я не боюсь?

Но Ночная мама ничего не сказала, и мне показалось, что на ее ненакрашенных губах мелькнула тень улыбки – вроде той, которая появлялась на лице Моны Лизы, когда мы собирали пазл. А Дневная мама просто отмахнулась:

– Какая разница?

– Какая разница? – переспросила Утренняя мама. – Доктор Роуч выдал нам протокол, которому надо неукоснительно следовать. Эти таблетки спасают жизни!

Дневная мама снова махнула рукой.

– Они там будут выстраиваться в очередь. Семьи.

– Насколько я знаю, желающих пока нет, – возразила Утренняя мама. – Никто не клюнул.

– Нас, скорее всего, и не спросят. – Дневная мама не поднимала глаз. Она утратила свою обычную веселость с тех пор, как мы сфотографировались для каталога.

– Но у нас может быть еще несколько месяцев в запасе, – сказала Утренняя мама. – Или даже год. А может, желающих вообще не найдется.

Дневная мама всхлипнула, а Ночная заметила, что это бесполезно, что мы должны смириться с грядущими изменениями и принять их, даже если доктор Роуч хочет придерживаться протокола и корчить из себя Бога до последней минуты, а так-то, наверное, хорошо иметь высокопоставленных друзей – друзей, которые с радостью принимают огромные пожертвования. Очевидно же, парировала Утренняя мама, что высокопоставленных друзей у доктора Роуча больше нет, потому что они бросили его на произвол судьбы, а еще очевидно, что Ночная мама давно сбежала с этого тонущего корабля, – но неужели “Капитан Скотт” ничего для нее не значит? Все те годы, что они посвятили этому делу, не говоря уже о самих детях?

– Ты не имеешь права. – Она ткнула пальцем в Ночную маму. – Я прекрасно знаю, что происходит, не думай, что я не в курсе.

– Понятия не имею, о чем ты, – отрезала Ночная мама.

– Хватит, – начала Дневная мама, но Утренняя ее перебила:

– Ты не записываешь сны. Кошмары. Ты не можешь менять правила под себя. Это не тебе решать.

– У нас нет доказательств, что кошмары были, – сказала Дневная мама.

– Кошмары были, и не раз, – настаивала Утренняя мама. – Ужасные кошмары. Я уверена в этом.

Мы с братьями беспокойно заерзали, мы чувствовали, что нам не полагается быть здесь и слышать то, что мы слышали.

И наши матери, должно быть, тоже это поняли, потому что Дневная мама обронила: “Сейчас не время”, и все три посмотрели на нас и больше ничего не сказали.

* * *

В тот день я не мог сосредоточиться на уроках, хотя мы проходили “Как Рим завоевал мир и потерял его”. В перерыве я съел только дольку яблока и кусочек сыра, а маленькую голубую пиалу с изюмом пододвинул к братьям. В голове у меня крутились слова Дневной мамы: какая разница? И Ночной мамы, моей Ночной мамы, призывающей нас принять грядущие изменения, когда эти изменения разлучат нас. Мы должны приветствовать их, сказала она. Я бы никогда не признался в этом вслух, не желая никого обижать, но она была моей любимой матерью – а теперь она счастлива уйти из приюта и отправить нас к незнакомым людям? Значит, мы для нее действительно просто работа?

В тот вечер, после отбоя, Лоуренс спросил:

– Как вы думаете, сколько еще ждать?

Никто из нас не знал.

– А если мы никому не нужны? Утренняя мама сказала, никто не клюнул.

Я вспомнил свой разговор с Ночной мамой об утонувших рыбаках, объеденных рыбами. Они всплывали на поверхность, покачиваясь в темноте, и их свитеры домашней вязки стягивали обглоданные ребра и напоминали имена своих хозяев тем, кто остался на суше.

Не успел я опомниться, как Утренняя мама коснулась моего плеча и спросила, что мне снилось. В голове у меня было пусто.

– Значит, у Винсента сегодня ничего, – сказала она, ставя прочерк напротив моего имени в “Книге снов”.

Обычно она расспрашивала бы меня дольше, пытаясь добыть хоть что-нибудь, что не до конца выпало из памяти, но сегодня ей как будто не терпелось с этим покончить. Она осторожно раздвинула синие бархатные шторы – местами они уже истлели – и подала нам стаканы с водой и лекарства, сначала Лоуренсу, потом Уильяму, как всегда, а потом мне.

– Я хотела бы, чтобы все было иначе, правда хотела бы, мой дорогой, – проговорила она, вытряхивая таблетку из пузырька, – но нам нужно наверстать упущенное, правда же? – Она вложила таблетку в мои сонные губы. – Это за рогатку, – сказала она, подождала, пока я проглочу, и проверила у меня за щеками и под языком. – Это за твою замусоленную похабную картинку. – Вторая таблетка. – Это за то, что считаешь себя слишком умным. – Третья. – Это за большую ложь. – Четвертая. – А это… – она задумалась, держа пятую таблетку у меня перед носом, как лакомство для Синтии, – это на удачу.

К середине завтрака мне стало не по себе. Яичница как будто задрожала на тарелке, превращаясь в горстку канареечно-желтых таблеток, которые то и дело соскальзывали с вилки. Я пил воду стакан за стаканом, пока во мне не поднялась волна, доходящая до грудины, и длинный сосновый стол не превратился в опилки под моими цепляющимися за него руками. Думают, что им слышно море, – сказал я. – Его пение. Рев. А это кровь. А потом столовая начала изгибаться и искажаться, как отражения по краям зеркального шара, и я сполз со стула на холодный линолеум.

Я мало что запомнил из последующих нескольких дней – только бессмысленные обрывки. Однажды я пришел в себя в игровой, где стены, окна и даже кушетка были сделаны из колючих кубиков, – я чувствовал, как яркие пластиковые шипы впиваются мне в спину. Надо мной, проплывая по шипастому потолку, улыбалась своей сокровенной улыбкой Мона Лиза, и сквозь дыру на месте ее глаза сияло небо. Потом она превратилась в мокрое пятно на потолке нашей спальни. Потом – в ничто. Наверное, газ был включен на полную мощность, потому что я просто плавился от жары, но, заставив себя сосредоточить внимание на камине – который, как я знал, был не мраморным, а обманкой, выкрашенной под мрамор, – я увидел, что он не горит. Семья с портрета над лестницей появлялась и исчезала, дама в розовато-лиловых шелках шуршала в изножье моей кровати и тянулась к руке своей дочери Марты Эмили, выцветшей до бурого цвета вышивки в углу. Когда я попытался сесть, джентльмен – отец – мягко положил руку мне на голову и сказал: Vérité Sans Peur. Время от времени появлялась Утренняя мама с таблетками и давала мне по три за раз, по шесть за раз, я не мог понять, я просто глотал, когда она велела глотать, и старался вести себя подобающим образом. Ночная мама тоже навестила меня однажды, средь бела дня, наклонилась ко мне через кушетку – которая больше не была сделана из колючих кубиков – и прошептала: Я не могу остаться, у меня мало времени, я должна была сказать раньше, но я испугалась и никогда себе этого не прощу, а вы должны сделать все возможное, чтобы попасть в семью, вы должны вести себя безупречно, один неверный шаг – и все, Маргейт – это не Маргейт, ни в коем случае не уезжайте в Маргейт, ты понимаешь меня, скажи, что понимаешь меня. Она поцеловала меня в лоб, и я ощутил запах ее крема для лица, свежий, прохладный и восковой, а потом почувствовал, как она сунула руку под одеяло и вложила что-то в мою ладонь, что-то бумажное, письмо или деньги, я не знал.

Иногда я приходил в сознание в спальне, в одной из заброшенных спален на первом этаже, где на плинтусе были нацарапаны старые инициалы братьев Картер или Коннор: ТК, ЛК, ПК 17.05.75. Я пытался встать, но меня слишком крепко спеленали полосатым одеялом, я был слабее новорожденного, и голова была набита перьями и камнями. Я слышал, как доктор Роуч где-то поблизости разговаривает с Утренней мамой, говоря ей, что это вопреки всем правилам, не говоря уже о риске, и она отвечала: Эдит Сондерс рисковала. Все ваши ученые рисковали. Боже мой, даже Йозеф Менгеле рисковал! И посмотрите, каких чудес вы достигли. Маленькие лапки топочут по моей груди, маленький язычок лижет мочку моего уха. Не зазнавайся, – сказал доктор Роуч. – Помни, кто ты на самом деле. И я не знал наверняка, кого он имеет в виду – меня, или Утреннюю маму, или Синтию, или кого-то совсем другого, и я услышал, как его машина проползла мимо окна, и увидел, как серебристый ягуар на капоте вырастает в натуральную величину и поднимается на дыбы, готовый к прыжку. Мои братья приходили и уходили, рассказывая мне о периоде упадка Рима: как женщины носили китайские шелка и индийские бриллианты, жемчуга и рубины, как персики и абрикосы доставляли к ним на стол за огромные деньги, как национальный характер начал разлагаться, – и впервые в жизни я не мог отличить Уильяма от Лоуренса. Кто-то из них ткнул в меня рогом, который я нашел на прогулке. Ничего не чувствует, – сказал он. Пойду пройдусь, – сказал другой. – Может быть, вернусь не скоро. А потом его унесла метель.

* * *

Постепенно мир вернулся ко мне, а я к нему. Когда я окреп настолько, что мог стоять на ногах, Утренняя мама налила мне чудесную теплую ванну. Когда я в последний раз мылся, по-настоящему мылся? Я помнил, как матери откидывали одеяло, расстегивали мою пижаму, обтирали меня с головы до пят влажным полотенцем, но теперь мне не терпелось окунуться в воду, шелковистую и глубокую.

– Держись за меня, – сказала Утренняя мама, когда я опустил одну ногу в ванну. – Ты все еще очень слабый. Вот так. Теперь вторую. И садимся.

Мои ноги под водой казались такими бледными и тощими, ступни – костлявее обычного. Несколько секунд я сидел неподвижно, пока не убедился, что голова не кружится.

– Ночная мама говорила, что ты, возможно, однажды нас перепутала, – сказал я. – Когда мы были совсем маленькими, еще до того, как запомнили свои имена. Ты собиралась нас искупать в порядке очередности, но тут Лоуренс ударился головой, а мы с Уильямом так вертелись, что могли поменяться местами.

– В последнее время Ночная мама говорит очень странные вещи. – Она натерла мочалку бледно-зеленым мылом и стала мыть мне спину. – В любом случае, хорошо, что тебе стало лучше, потому что министр хочет в ближайшее время прислать съемочную группу, чтобы снять про вас фильм.

– Съемочную команду? Чтобы снять фильм?

– Да, и найти вам семьи. – Утренняя мама смыла пену с моей спины. – А ведь маленькими вы любили мыться. Вы смеялись и брызгались, я в итоге была вся насквозь мокрая, но я не возражала.

Она подняла мою руку, чтобы потереть ее, и рука ощущалась неповоротливой и тяжелой, не совсем моей.

– Буль-буль-буль, карасики. Как будто я снова купаю своего малыша.

– Я помню, – сказал я. – Ты напевала нам эту песенку.

– Правда? Какой ты умный мальчик – вы ведь тогда были совсем крошками. И что там дальше?

– Буль-буль-буль, карасики, моемся мы в тазике, рядом лягушата, рыбки и утята.

Она рассмеялась и сказала, что да, да, именно так.

Забавно, какие воспоминания иногда всплывают в голове.

* * *

Лоуренс сказал, что мне стало лучше, потому что лекарство подействовало на Заразу, а Уильям, который больше не мог спускать таблетки в унитаз, сказал, что мне стало лучше, потому что теперь мне опять дают по одной штуке в день. Я не знал, чему верить. Я хотел поговорить с Ночной мамой, спросить ее о таблетках, о бумажке, вложенной мне в руку, когда я болел, – я так и не смог ее потом найти – и о том, что она имела в виду под Маргейт – это не Маргейт. Но я не видел ее с тех пор, как выздоровел, ее смена начиналась в девять вечера, как только выключали свет, и, хотя бессонница вернулась, я не осмеливался прокрасться в верхнюю гостиную, чтобы посидеть с ней, пока она читает мне “Улисса”. Я даже не осмеливался ходить туда в свободное время, чтобы почитать книгу самому, как бы мне этого ни хотелось. Один неверный шаг – и все, – сказала она, и я слышал отчаяние в ее голосе.

Уильям и Лоуренс только посмеялись надо мной, когда я рассказал им о ее странном визите.

– Проделки мозга, вот и все, – сказал Лоуренс.

– Винсент рехнулся! – Уильям прыгал вокруг и кривлялся. – Он чокнутый! Он псих!

– Да нет же, – пытался возразить я, но он ухмыльнулся и придвинулся так близко, что его лицо перед моим носом расплылось.

– Чокнутый! Псих! – заорал он.

– Ты думал, что игровая сделана из колючих кубиков, – напомнил мне Лоуренс.

Тут мои братья сходились: самые странные воспоминания времен моей болезни – это наверняка просто сны. И жизнь, казалось, возвращалась в нормальное русло. Мы ничего больше не слышали о переселении от министра по вопросам одиночества, поэтому начали верить, что этого никогда не произойдет. Мои сны тоже стали обычными. Я поднимался по лестнице в спальню, но лестница была в десять раз больше, чем на самом деле, и грифон куда-то исчез. Я катался на “Небесных колесах”, поднимаясь все выше и выше, пока не оказался среди звезд над “Страной Грез”, и хотя мне были видны люди далеко внизу, они не понимали, что меня нет. Иногда мне снилась Джейн. Иногда та девочка, которая бежала по лесу, залитому лунным светом.

Однажды, собираясь бросить свою грязную одежду в бельевую трубу, я услышал голоса Утренней и Дневной мам, доносившиеся из узкой шахты.

– Ему очень повезло, – говорила Утренняя мама.

– Повезло? – спросила Дневная мама. – Серьезно?

– Конечно. Если представить альтернативный вариант.

На следующий день Утренняя мама сказала, что, по ее мнению, я достаточно окреп, чтобы пойти с ней в деревню.

– Мне нужно вернуться задолго до приезда доктора Роуча, и мне бы не помешала лишняя пара рук.

Мы шли по дороге вдоль живой изгороди, размахивая авоськами. Яблоня-дичок сияла бледно-желтыми плодами, словно пустота в сердцевине ствола никак ей не мешала, а перед нами паслись три гнедых пони, и кобыла кормила своего жеребенка. Я собирал спелые ягоды ежевики, а Утренняя мама не возражала и даже не советовала мне быть осторожным, чтобы не поцарапаться и не испачкать рубашку. Когда мы пересекали каменный мост, я увидел форель, которая сновала туда-сюда среди водорослей, колыхавшихся в реке, как зеленые волосы. Приятно было выйти на улицу в конце лета, и я почувствовал, как все, что мне мерещилось во время болезни, растворяется в свежем ярком воздухе.

– Я схожу за продуктами, а ты купи хлеб, – сказала Утренняя мама, протягивая мне горсть монет. – Этого должно хватить. Встретимся снаружи.

Я остановился у витрины, чтобы понаблюдать за маленьким булочником, который стоял среди пирогов. Он постучал ложечкой по стеклу и кивнул головой: да, да, заходи и покупай. Внутри меня окутал запах дрожжей и сахара, и рот наполнился слюной при виде фруктовых пирогов, корзиночек с джемом и крученых булочек “Челси”.

– Смотрите-ка, кто к нам пришел! – воскликнул мистер Уэбб. – Я бы хотел пожать вам руку, молодой человек.

– Что я такого сделал? – спросил я.

– Он хочет знать, что он сделал! Ты всего лишь спас жизнь моему внуку.

Я совершенно ничего не понимал.

– Вы меня, наверное, с кем-то перепутали.

– Ничего я не перепутал. Ты герой, вот кто ты такой. Ты и твои братья.

Он вышел из-за прилавка и, схватив меня за руку, потряс ее так сильно, что все мое тело содрогнулось.

– Бедняжке напророчили в лучшем случае несколько месяцев. Опухоль размером с мячик для гольфа, не меньше, уже и в позвоночник пошла. Оперировать нельзя. Но потом в курс химиотерапии добавили новый препарат, и сработало. Ужасные побочные эффекты – тошнило его зверски, и несколько дней он даже встать не мог из-за головокружения, но сработало. И все благодаря тебе.

– Извините, но я правда не понимаю, о чем вы.

– Ну как же? – Он растерянно нахмурился. – Испытания лекарств. Ты должен знать. Ты и твои братья – и все такие, как ты. Да вы заслуживаете рыцарского звания, про Аластера Роуча уже молчу.

– Испытания лекарств?

Воздух в булочной давил на меня, как сырое тесто, липкое и густое.

– Ой, – сказал он. – Я увлекся. Ляпнул лишнего. Они думают, что вы взбеситесь и устроите резню, если узнаете, – ну разве не чушь? Но ты правда даже не подозревал?

И тут я понял: что-то не так, катастрофически не так.

Я заставил себя улыбнуться.

– Я рад, что вашему внуку лучше. Можно мне фермерский белый и круглый цельнозерновой?

– Все что угодно, за счет заведения! – Насвистывая, он открыл бумажный пакет. – А как насчет чего-нибудь в обратную дорогу? Эклсская слойка? Слойка с яблоками?

– Нет, спасибо, – сказал я.

– Да брось. Бери. Мне будет очень приятно.

Мне нужно было уйти оттуда. Я ткнул в слойки с яблоками:

– Тогда что-нибудь из этого, спасибо.

– Секундочку. Ужасно жаль, что вас закрывают. Преступление, вот что это такое.

Я видел, что Утренняя мама ждет меня за дверью. Я сунул деньги, которые она мне дала, обратно в карман и бросился к ней.

– Отлично, идем, – сказала она. – Нам нужно поторопиться. Ты как себя чувствуешь?

– Все в порядке, – ответил я.

– Ты какой-то бледный.

– Все в порядке.

– Что там? – спросила она, указывая на мой лишний пакет.

– Он угостил меня слойкой с яблоками.

– Добрый человек. Хотя и немного странноватый.

– Да, – сказал я. – Сегодня он был в хорошем настроении, потому что его маленький внук поправился.

– Вот как. – Утренняя мама отвернулась и заглянула в витрину магазина одежды.

– Он совсем выздоровел.

– Какие замечательные новости.

– Да.

Наши отражения скользили по манекенам, по бесстрастным женщинам с нарисованными волосами и негнущимися конечностями. Я достал из пакета слойку и откусил кусочек. Она была безвкусная и вставала комом в горле, но я продолжал жевать, пока не доел до конца.

* * *

Я механически ответил на стандартные вопросы доктора Роуча: да, я чувствую себя нормально, нет, у меня больше нет тревожных симптомов, да, я делаю утреннюю зарядку и сохраняю правильный настрой. Синтия вбежала в оружейную и прижалась к моей ноге, глядя на меня голодными глазами, а я как раз вертел в руках миндальное пирожное с кокосом, которое не хотел есть, поэтому скормил ей кусочек.

– Вот бесстыдница! Да-да, еще какая! – сказал доктор Роуч.

Выключили свет, в доме воцарилась тишина, и только после этого я решился рассказать братьям о мистере Уэббе. Его слова звучали странно, когда я повторял их в темноте, и я даже подумал, что Уильям и Лоуренс заснули, потому что ни один не проронил ни слова.

– И что это вообще значит? – наконец спросил Уильям.

– Я не вполне понимаю, – сказал я. – А вы что думаете?

Они не знали.

В течение следующих двух дней мы обсуждали это при любой возможности, вполголоса переговариваясь за утренней зарядкой, перешептываясь за едой.

– Что вы замышляете, а? – с улыбкой спросила Дневная мама. – Что вы там затеяли?

Мы улыбнулись в ответ, но не перестали пытаться понять, в чем дело. В “Книге знаний”, в разделе “Наука и искусство врачевания”, я нашел краткое упоминание об испытаниях лекарств: Работая вместе со своими партнерами по Гетеборгскому договору, британские ученые находятся на переднем крае современных медицинских исследований. Новые лекарственные препараты сначала тестируются in vitro (в лаборатории), а затем in vivo (на живых организмах), прежде чем будут признаны безопасными для человека.

И тогда я наконец понял, что мы здоровы, что мы никогда и не были больны. Джейн была права: лекарство не помогает, от него становится плохо. Нет никакой Заразы. Мы – лабораторные крысы. Нас приносят в жертву.

– Они обманывали нас все эти годы? – спросил Уильям, когда мы лежали в своих кроватях. – Наши матери? Доктор Роуч?

– Все, – сказал я.

– Может быть, наши матери не знают, – возразил Лоуренс.

– Все знают, – ответил я.

– А как же Зараза?

– Нет никакой Заразы.

Они помолчали, осмысляя.

– Значит, те мальчики, которые умерли… – начал Уильям.

– Лекарство, – сказал я.

– Не Зараза?

– Заразы не существует.

– Значит… значит, мы герои?

– Так считает мистер Уэбб.

– Тогда почему все в деревне смотрят на нас как на уродов?

– Угрызения совести, – сказал Уильям.

Мы вздрогнули, когда дверь открылась. Это была Ночная мама.

– Пора успокоиться, мальчики. Хватит болтать.

Она подошла и поправила одеяло Лоуренса, провела рукой по щеке Уильяма. Мы видели, как блестят ее черепаховые гребни в свете, падающем из коридора, как сверкают мелкие белые зубы, когда она наклоняется к каждому из нас по очереди и напоминает, что сон необходим. Но что же нас смущало? Что было не так? Она выглядела как Ночная мама и говорила как Ночная мама. Та же улыбка в голосе, тот же тембр, темный и глубокий, как вода, шелестящий, как перья. На ней была одна из шелковых блузок Ночной мамы, и пахло от нее все тем же кремом для лица – свежим, прохладным, немного восковым.

Поцелуй.

Поцелуй.

Поцелуй.

Она выскользнула из комнаты в своих лакированных туфлях, и ее знакомый силуэт маячил в коридоре несколько мгновений, прежде чем она закрыла дверь.

Я не помню, кто заговорил первым. Возможно, Уильям, а возможно, и я.

– Это не Ночная мама.

Невнятный, как сон, шепот в тишине. Мы все об этом подумали. Мы моргали в темноте, такой густой, что хоть открывай глаза, хоть закрывай – ничего не менялось.

– И кто же это тогда?

– Не знаю.

– Я тоже не знаю.

– Это не она.

– Не она.

– Не она.

Когда Утренняя мама разбудила нас, мы почти забыли об этой ночной ошибке, о странной подмене. Но, протирая глаза и потягиваясь под одеялами, мы начали вспоминать и поняли, что нам снились тревожные сны: матери в масках, поцелуи в лоб, окутывающие нас мраком, голос, повторяющий хватит болтать, хватит болтать, пока чья-то рука зажимала нам рты, лакированные туфли, которые ходили сами по себе и оставляли за собой следы из пепла. Но вместо этих снов мои братья пересказали самые обычные – те, что уже снились им раньше.

– Ну, Винсент, – сказала Утренняя мама, присаживаясь на край моей кровати и открывая Книгу, – что насчет тебя?

Она смотрела на меня сверху вниз, занеся ручку над страницей. Я покосился на Уильяма, и тот почти незаметно покачал головой.

– Как только будешь готов, – улыбнулась она.

Сон о туфлях вертелся у меня на языке, но почему-то я знал, что не должен этого говорить. Я сглотнул.

– Я прохожу под арками здания “Куин Мэри” в “Стране Грез”, – сказал я, – и оно превращается в настоящий корабль и уплывает. Я машу всем, кто наблюдает за мной с берега, пока их не скроет дым из труб.

И Утренняя мама написала: Я прохожу под арками здания “Куин Мэри” в “Стране Грез”…

Потом мы приняли таблетки, нисколько не чувствуя себя героями, а когда выбрались из постелей, прохладный воздух проник под наши пижамы, Утренняя мама раздвинула шторы, и в ее рыжеватых волосах заиграл свет. Мы увидели бледное небо, затянутый дымкой сад, зеркальный шар, мерцающий в папоротниках, как огромный глаз, – все было как всегда. Но мы знали, что все изменилось.

Одеваясь, мы разговаривали шепотом, хотя Утренняя мама уже спустилась вниз и не могла нас подслушать. Что вообще происходит? Сначала оплошность мистера Уэбба, а теперь история с Ночной мамой. Действительно ли ее подменили или она нам просто приснилась – эта новая мама, которая выглядела почти так же, как прежняя? А если она настоящая, то откуда она взялась? Мы попытались определить, что именно в ней показалось неправильным. Манера говорить? Одежда? Может, она была выше, чем обычно? Под босой ногой я почувствовал узел из полосатых лоскутков Филипа Коула.

– Я понял, когда она наклонилась надо мной, – сказал Лоуренс. – Ее лицо. Она выглядела старше.

Да, согласились мы, так и есть. Возможно, всего на пару лет, но она выглядела старше. Она и была старше.

– Другая мама, – сказал я.

– Другая мама, – повторили мои братья.

Наверное, решили мы, надо рискнуть и спросить обо всем у других мам, Утренней и Дневной, – про мистера Уэбба, про Ночную маму.

Но именно наши матери давали нам лекарства.

И обманывали нас все это время.

Так что, наверное, будет лучше, если министр найдет нам новые дома. Наверное, не стоит ни о чем спрашивать у матерей. Наверное, не стоит говорить им ни слова.