20 июня 1918 года

Дорогая сестричка!

Я не собираюсь отправлять тебе это письмо, но сейчас отчаянно нуждаюсь в том, чтобы выплеснуть свои чувства. Бывают дни, когда я больше не могу сдерживать отчаяние и ужас. Возможно, если запишу эти воспоминания, они наконец покинут мою голову и останутся на бумаге, а когда я сожгу эти страницы, они обратятся в дым и вознесутся к небу. А боги узнают, что здесь произошло.

Ты, должно быть, уже в курсе, что Союзники совершили еще один рывок. Надеюсь, последний.

Все отряды Китайского трудового корпуса работают сутками напролет, чтобы снабжать фронт. Оружие, боеприпасы, топливо, одеяла, говяжьи консервы, печенье, мешки с картошкой, даже сено для несчастных лошадей – все это должно быть погружено на грузовики. Останавливаться нельзя, иначе солдаты перестанут продвигаться вперед. Моему отряду, уже привыкшему то и дело загружать и разгружать что-то, не нужно лишний раз объяснять. Они собственными глазами видели, как много людей отправилось на фронт.

Другая рота лишилась переводчика из-за болезни, и мой командир отправил меня к ним на несколько дней. Эти люди расчищали окопы и готовились к очередному наступлению.

Это была ужасная работа, несмотря на то что она проходила за линией фронта, в районе, где на данный момент боевые действия не велись. Нужно было работать быстро – на случай, если атаки возобновятся. Чтобы не стоять без дела, я забрался в окопы и начал помогать.

Те, кому повезло больше, работали над расширением траншей, рыли новые, делали настилы и укрепляли их. Эта работа предназначалась для королевских инженеров, но их было слишком мало.

Те, кому повезло меньше, расчищали уже существующие траншеи. Расчистка траншей – это душераздирающая работа, Полин.

Многие участки траншей были подтоплены, и мы пробирались через огромные лужи мутной воды, покрытые пленкой бензина. Работать иногда приходилось по колено в грязи, которая покрывала траншею по всей длине. Я помогал вытаскивать гнилую древесину и ржавое оружие, сбрасывал их на брезентовый тент, который другие рабочие поднимали из траншеи. Я не обращал внимания на раздувшиеся трупы крыс, старался не думать о вшах и блохах, которые уже успели пробраться под мою одежду. С каждым днем вонь становилась все ужаснее. На земле валялись гильзы, из окопов и земли торчали острые края шрапнели, но, по крайней мере, их было видно. Мы осторожно ступали, тыкали в лужи длинными палками, прежде чем перейти вброд. Затем рыли канавы, чтобы отвести воду.

На второй день я разбирал завалы, выносил ведра с металлическими осколками и обломками древесины. Бригада, которой я помогал, была опытной. Если попадался закопанный кусок металла, они останавливали работу и осторожно выкапывали по краям, чтобы убедиться, что им не попался неразорвавшийся боеприпас.

С помощью кирки и лома я расшатывал бревна и доски, подпирающие стены траншеи. Один удар киркой – и из-под двух досок выпрыгнула крыса. Я потерял равновесие, споткнувшись, и отступил к противоположной стене. Но опершись о нее, я почувствовал, как что-то коснулось моего затылка. Из стены траншеи торчала разложившаяся рука, болтавшаяся по локоть. Человек замертво упал у края окопа, его труп затоптали и погребли под слоями грязи и обломков. Грязные манжеты мундира говорили о том, что солдат был немецким ефрейтором. Меня вырвало в грязную воду. И я был не первым, кого в тот день постигла эта участь.

Затем я услышал протестующие крики. Бросив инструменты, я направился на шум. Бригадир пытался что-то объяснить британскому сержанту, а рабочие за его спиной кричали и активно жестикулировали. Но как только я подошел, они затихли, чтобы позволить мне поговорить с бригадиром.

– Считается, что обращаться с трупами без соответствующих почестей, – плохая примета, – сказал я сержанту. – Рабочие говорят, что трупы в их контракт не входили.

– Когда им не нравится что-то делать, они сразу же ссылаются на контракт, – огрызнулся сержант. – Но задача состоит в том, чтобы очистить траншеи, и, если там тела, они их убирают. Британцев и французов грузят в один грузовик. Мы их похороним как следует. Немцев – в другой грузовик.

Он достал пистолет и добавил:

– Передай им, что, согласно моему контракту, я имею право стрелять в них в случае неподчинения.

Объяснять рабочим этот жест не было необходимости. Мужчины помрачнели и нахмурились.

– Сержант говорит, что поскольку погибшие – иностранцы, то с ними будут проведены соответствующие ритуалы по их обычаям, – передал я рабочим. – Офицеры также будут молиться своему иностранному богу, чтобы он благословил вас за вашу доброту.

Чтобы показать им, что все в порядке, мне пришлось присоединиться к отряду, который занимался трупами. Мы работали в перчатках и по возможности использовали лопаты, чтобы перекладывать трупы на брезентовые тенты, затем заворачивали их, выносили из траншей, укладывали рядами и шли обратно. Рабочие все время кричали: «Тут еще один!»

Трупов было так много, Полин. Измученные товарищи оставили павших умирать в мучениях, услышав сигнал к отступлению. От грязи несло экскрементами, земля впитала чесночный запах иприта[42]. Мои глаза слезились. Я плотно завязал платок вокруг рта и носа. Это не заглушило запах, но, по крайней мере, легким стало легче.

Отряд работал без перерыва, пока траншеи не были очищены. На следующий день люди спускались вниз со свежей древесиной, чтобы укрепить стены, копали и засыпали там, где было необходимо. Затем продвигались дальше, готовясь увидеть новые трупы.

Я пробыл там три дня. Моя одежда пропиталась грязью, масляной водой и прочей гадостью. Даже десять стирок не вымоют вонь из моей одежды, а эти воспоминания не стереть из памяти. Я думал о пациентах психиатрического отделения китайского госпиталя. О тех, кто вздрагивал от любого шума. О тех, кто успокаивался, только плетя ивовые корзины. О тех, кто смотрел пустыми глазами в стену. Они не страшились засухи, неурожая, голода и изнурительного труда. Но все же они оставались простыми крестьянскими мальчишками из китайских деревень. Они не представляли, что будут жить в охраняемом лагере, подвергаться наказаниям от командиров из-за пустякового недопонимания. А с неба на них будут сыпаться бомбы.

Вечером, когда приехал грузовик, чтобы отвезти нас обратно в лагерь, я оказался рядом с бригадиром, который спорил с сержантом.

– Иностранные ритуалы для мертвецов? – фыркнул бригадир и сделал глоток чая из фляги. Он взял сигарету, которую я предложил. – И как это работает? Никаких благовоний, никаких бумажных денег или бумажных домов, которые можно сжечь. Голодные призраки будут веками досаждать этим землям.

Есть ли нашим богам дело до того, что происходит за пределами Китая? Даже если дело касается нашего же народа? Может, конечно, им и есть дело, вот только, как говорят в армии, это не их юрисдикция.

Только находясь рядом с Камилль, я забываю об этом ужасе. Когда-нибудь я расскажу тебе о ней. Она моя путеводная звезда.

Т.

30 августа 1918 года

Дорогая Полин!

Прости, что пишу не часто. У меня почти не было выходных, за исключением больничных. Но не беспокойся, мне повезло быстро оправиться от этого ужасного гриппа. Как только появляется свободное время, я иду в госпиталь и помогаю пациентам писать письма.

Я получил письмо от отца о том, что он едет в Шанхай на похороны дедушки Дэна. Я постараюсь найти благовония для дедушки или хотя бы зажгу что-нибудь ароматное в память о нем. Его смерть многое изменит в Шанхае, а значит, и в Париже.

Союзники изо всех сил стараются как можно скорее завершить войну. Наш отряд часто переезжает, поэтому сейчас я не в Нуаеле. Фактически меня приставили к другому отряду на замену их переводчика, который лежит в больнице с гриппом.

Как только я обустроюсь в новом лагере, тут же напишу тебе длинное письмо. Пока конечного адреса у меня нет, писать нет смысла.

Т.