Полин

Полин выскользнула за дверь. Когда та захлопнулась, край ее юбки едва не застрял в щели.

Отправляться на вокзал еще рано, но она боялась, что, если не поторопится, Дениз проснется и решит выглянуть в окно. Полин оставила ей записку, в которой просила все объяснить дяде. Пообещав отправить телеграмму, как только Тео найдется, Полин надеялась, что Дениз смирится с обманом, а дядя не будет винить во всем любовницу.

Полин не хотела, чтобы сумка с вещами была слишком тяжелой, но ей пришлось взять шерстяную юбку и запасные чулки на случай холодов. Зимнее солнце еще не взошло, Полин оделась потеплее, предвкушая долгий путь до станции. Ее шляпка с короткой вуалью вызывала зуд. Но, к счастью, кожаные сапоги с блошиного рынка оказались удобными.

Дойдя до угла, Полин заметила темноволосого мужчину в вязаной шапке и длинном темно-синем пальто, который перешел дорогу и направился в противоположную сторону. Его рост, стрижка, походка заставили сердцебиение Полин участиться. Она чуть было не окликнула мужчину, прежде чем поняла, что это не Тео. Последний раз Полин видела брата на этом самом углу. Она мучительно ясно помнила, как Тео оглянулся через плечо и улыбнулся. Его слова заглушил шум транспорта, затем он повернулся и пошел дальше.

Раньше Тео подтрунивал над Полин за излишнюю импульсивность. Импульсивно ли она вела себя сейчас?

«Я не могу просто сидеть сложа руки, Тео, – сказала про себя Полин, вспоминая лицо брата. – Я просто не могу. Иначе моей жизни придет конец».

Спустя сорок пять минут, держа перед собой, словно щит, сумку Дениз, Полин пробиралась сквозь хаос Северного вокзала к билетным киоскам. Люди беспорядочно толпились, а сама Полин была не настолько агрессивной, чтобы протиснуться ближе, в отличие от пышногрудой женщины, которая пару минут назад стояла рядом с ней, а теперь оказалась у билетного окошка.

– Нужно вежливо улыбаться, если хочешь протиснуться в очереди вперед, — заметил знакомый голос рядом с Полин. Французский язык с акцентом. С легким китайским акцентом, как у Тео до того, как они переехали и у него появился парижский акцент.

– Расталкивай локтями, но не прекращай улыбаться. В любом случае тебе не нужно стоять в очереди. Я уже достал билеты.

Полин обернулась и увидела, что Анри смотрит на нее сверху вниз. На его чисто выбритом лице заиграла встревоженная улыбка. Его буйные волосы были спрятаны под шляпой порк-пай[39]. От холода его щеки покрылись румянцем, стали розовыми, как у ребенка. В одной руке он держал чемодан, а через грудь был перекинут кожаный ранец.

– А, это ты, Анри. – Полин изо всех сил старалась казаться бесстрастной, но в глубине души она облегченно выдохнула. Он пришел.

– Иди за мной, – Анри поманил ее за собой. Он достал из нагрудного кармана пальто билеты. – Возьми один себе. Платформа нашего поезда находится на другой стороне вокзала. Мы уже можем пройти в свой вагон.

Наклонив шляпу, он протиснулся мимо пожилой пары.

– А что насчет ночлега? – спросила Полин, поспешив следом.

– Придется сначала добраться туда. Но в поезде должны быть и другие люди, направляющиеся в Нуаель. Поспрашиваю у них.

– Ты очень находчивый, – сказала Полин. – Я очень благодарна. Правда.

– Я журналист. – Анри довольно улыбнулся. Он казался уже менее встревоженным. – Мы часто используем находчивость и обаяние в своей работе. Этот вагон. – Он взял дорожную сумку Полин, и они двинулись по вагону в поисках свободного купе. – Твою сумку положить наверх или под сиденье?

Поезд прибудет в Нуаель после четырех часов. А может, и позже, потому что гражданские поезда ходили нестабильно и с большими задержками. Приоритет отдавался войскам со снабжением. Даже рядом с Анри Полин не испытывала удовольствия от перспективы расхаживать по Нуаелю ночью в поисках жилья. Но обратного пути уже не было.

Они расположились у окна лицом друг к другу. Их вагон еще не заполнился, но платформа становилась все оживленнее с каждой минутой: нетерпеливые путешественники толкались, пытаясь пробраться к своему поезду; пожилые мужчины, закутанные в шарфы; женщины c детьми на руках, и повсюду – люди в форме. Французы, британцы, американцы, иногда даже итальянцы и португальцы. А также канадцы и австралийцы.

– Я рада, что ты здесь, – сказала Полин и отвернулась к окну.

Анри прочистил горло и заговорил:

– Если бы ты поехала одна и пострадала, я бы не простил себе этого.

Повисла тишина, затем Анри вскочил на ноги.

– Кажется, я вижу человека, который может помочь с ночлегом. Почему он едет в этом поезде для гражданских лиц? Сейчас вернусь.

Он выпрыгнул из вагона и поспешил по платформе навстречу высокому мужчине в британской форме. Они пожали друг другу руки в знак приветствия. Когда прозвучал свисток, Анри помог британскому офицеру затащить его брезентовый мешок в вагон. Поезд начал постепенно отъезжать от платформы. Шум разговоров внутри вагона слился с грохотом рельсов, который становился все громче по мере того, как они набирали скорость.

Солнце едва показалось над горизонтом, а серый утренний свет озарил уродливые кварталы вблизи станции. Дома с разбитыми окнами, почерневшие кирпичные стены, задние дворы, где белье на веревках развевалось над заросшими клумбами. Это был не тот Париж, который знала Полин. Город, даже после бомбежки блиставший своей элегантностью и очарованием, даже с мешками песка у памятников и заклеенными витринами.

Вскоре вид за окном изменился. Задние дворы стали больше и аккуратнее, за заборами виднелись кусты красного шиповника, покачивающиеся на голых стеблях, когда мимо проносился поезд. Появились огороды, яблоневые и грушевые сады, окруженные тополями, с которых от сильных порывов ветра слетали оставшиеся листья. Бобовые стебли служили пристанищем для настурций, которые взбирались по ним, укладывали их каскадами увядающих оранжевых листьев. Между кустарниковыми изгородями и березами мелькали аккуратные домики с яркими окнами.

Солнце окончательно взошло, и Полин впервые увидела настоящие сельскохозяйственные угодья – поля со стерней, золотистые краски которой были еще ярче там, где горизонт касался неба. Когда Тео водил ее смотреть картины в Академию изящных искусств, Полин была уверена, что некоторые художники-импрессионисты преувеличивали контраст между небом и пшеницей. Но теперь она увидела это собственными глазами.

Полин услышала обрывок разговора.

– Мне потребовалось время, чтобы освоить шаньдунский диалект. Но когда переправлялся на корабле в Канаду, узнал много интересного от рабочих.

– А вот и я. Прости, что так долго. – Анри вернулся в купе. – Тайна раскрыта, Полин. Мой друг едет с гражданскими, потому что сопровождает американок.

– Анри, представь меня, пожалуйста, – попросил мужчина с песочного цвета волосами. Именно он рассказывал о поезде из Шаньдуна в Канаду. Знаки отличия на его форме указывали на то, что перед ними врач.

– Я совсем позабыл про этикет, – усмехнулся Анри. – Полин Дэн, это мой друг из Канады, Роберт Адамс. Он сносно говорит на китайском, плохо на французском и еще хуже на английском. Боб, ты можешь общаться с Полин на китайском или на французском.

– Приятно познакомиться, месье Адамс, – сказала Полин на китайском. – Скажите, как давно вы работаете в лагерном госпитале Нуаеля?

– С мая прошлого года, – ответил он также на китайском. У доктора Адамса было узкое лицо и длинный нос картошкой. Роберт казался невзрачным, но его глаза, карие или зеленые (она не разобрала), смотрели на Полин с любопытством и дружелюбием.

– У вас очень хороший китайский. – Полин уловила лишь легкий акцент.

– Вы так добры, мадемуазель. Я несколько лет был миссионером в Китае.

– Мы познакомились в Лондоне, – сказал Анри. – Роберт взял отпуск перед тем, как отправиться во Францию.

– Анри объяснил мне цель вашей поездки в Нуаель, мадемуазель Дэн, – проговорил Роберт. – Расскажите мне больше, и, возможно, я смогу помочь.

– Мне нужно отыскать двоюродного брата. Он пробыл в Нуаеле до конца августа, а потом должен был отправиться в другой лагерь, так как их переводчик заболел. Я даже не знаю, как зовут его нового командира.

– Я узнаю в администрации, – кивнул Роберт. – У них должна быть информация о вашем брате.

Полин ощутила легкое облегчение. Конечно, это был знак того, что боги благоволят ей, они одобряют ее решение. Как еще объяснить этот подарок судьбы в виде доктора Адамса? Полин откинулась на деревянные рейки сиденья. Плащ перестал жать, ноги под чулками перестали чесаться.

– Вы его знаете? – спросила Полин. – Тео Дэн. Дэн Таолин. Он какое-то время лежал в больнице с гриппом.

– К сожалению, не помню, – ответил доктор. – С таким заболеванием лежали в отдельных палатах, вдали от других пациентов и персонала. Я не входил в число врачей, лечащих карантинных больных, так как являюсь хирургом.

– У Роберта в кабинете есть раскладушка, где я могу спать, – сказал Анри, – но мы еще не придумали, где можешь остановиться ты, Полин.

– Разве рядом с вокзалом в Нуаеле нет гостиницы?

– Есть, но довольно захудалая, – сказал доктор Адамс.

– А мне не нужны особые условия. Только кровать и умывальник.

– Мадемуазель Дэн, когда я говорил про захудалость, я не имел в виду, что номера там простенькие. Хотя так и есть, – пояснил Роберт. – Я имел в виду их постоянных клиентов и район.

– Все будет в порядке, – заверила Полин. – Комната нужна на пару ночей.

Доктор выразил сомнение.

Она действительно ехала в Нуаель. С каждым оставшимся позади километром тревога Полин усмирялась. Она беспокоилась о том, согласится ли Анри приехать, успеет ли вовремя добраться до Северного вокзала, сможет ли купить билеты на поезд. Остальное – решит ли Дениз послать Луи телеграмму сразу же после того, как обнаружит ее отсутствие или дождется его возвращения – от Полин не зависело.

Доктор вернулся в свой вагон поговорить с американками. Он сказал, что это были медсестры. Полин надеялась, что Роберт скоро вернется, чтобы посидеть с ними. Его присутствие не давало им с Анри говорить на личные темы. К счастью, сам Анри был занят. Он деловито что-то черкал карандашом в блокноте с серьезным выражением лица и слегка щурился.

Живя в Париже, Полин видела деревья и растения только в парках и на городских улицах. Живые изгороди и розы, горшки с травами и геранью на подоконниках. Сейчас же за окном открылся вид на поля и леса, отблески солнца на водной глади, чередование убранных зерновых полей и неухоженных земель. При таком количестве трудоспособных мужчин, призванных на войну, слишком много сельскохозяйственных угодий оставались бесхозными, слишком много работы пало на плечи женщин и стариков, оставшихся в деревне.

Дверь в купе открылась, и вошел доктор Адамс. С довольным видом он сел рядом с Анри.

– Мадемуазель Дэн, я взял на себя смелость найти для вас жилье в Нуаеле, – обрадовал он Полин. – Молодые женщины в другом купе – медсестры, приехавшие на службу в небольшой частный госпиталь, которым руководит американка миссис Ньюленд. Ее дочь сопровождает медсестер. Я разговаривал с ней, и она уверена, что для вас найдется койка.

– Как я могу отблагодарить вас, доктор? – сказала Полин. – Вы же были не обязаны это делать.

– Глупости какие. Я бы огорчился, если бы вам пришлось ночевать в привокзальной гостинице.

Полин не думала, что на пути к Нуаелю будет так много остановок. Амьен, Пикиньи, Анжест, Лонпре, Пон-Реми, Абвиль. На каждой станции – следы войны. Люди в униформе и раненые. Вагоны, в стороне ожидающие загрузки припасами.

Жителей Амьена эвакуировали еще в апреле, когда немцы начали обстреливать город. Железнодорожный вокзал разрушили, но после того, как Амьен заняли союзники, это здание стало первым, которое было восстановлено. На подъезде к городу стояли сгоревшие сараи и брошенная на полях сельскохозяйственная техника. Повсюду виднелись руины домов и магазинов. Разрушенные здания с обугленными стенами и провалившимися крышами. Лестницы поднимались к пустым дверным проемам. Церковь покосилась, подобно каменному скелету, сводчатые арки служили ей ребрами, а колокольня – длинной безголовой шеей. Однако сейчас здесь велись работы по расчистке территории, шиферная черепица была сложена у стен, воронки засыпаны гравием.

Париж пережил бомбардировки, но там даже близко не было того, что Полин увидела в Амьене.

В Амьене проводник объявил о часовой задержке, и доктор Адамс предложил сойти с поезда и сходить купить что-нибудь на ужин. Он шел бодро по явно хорошо знакомым улицам. Роберт вернулся с хлебом, сыром и ветчиной. Масло, намазанное на хлеб, на вкус было настоящим, в отличие от странного маргарина, который продавали в Париже.

Анри съел бутерброд и уже собирался что-то сказать, как вдруг встал и побежал в другой конец вагона, чтобы посмотреть в окно. На железнодорожном дворе притормаживал локомотив. Он тянул за собой дюжину открытых вагонов с танками. Шесть китайцев расположились на платформах, некоторые из них сидели на бронированных машинах. Как только поезд остановился, мужчины спрыгнули на землю. Анри открыл дверь тамбура, вышел, перелез через сцепку и поспешил по рельсам к вагонам-платформам.

Рабочие были высокими и мускулистыми мужчинами в длинных зимних пальто и шапках-ушанках. Полин заметила, что все танки повреждены: у одних нет турелей, у других отсутствуют корпуса и видны механизмы. Анри разговаривал с китайцем, который, в отличие от остальных, был одет в военную форму с двумя полосками. Вскоре к ним присоединился молодой британский офицер. Он кивал и указывал в сторону танков. Затем поезд двинулся, и китаец крикнул рабочим, чтобы они возвращались на места. Офицер дружески хлопал каждого мужчину по плечу, когда они забирались на поезд.

Полин слышала, как они дружно напевали в то время, как поезд набирал скорость.

– Эти ребята работают в Британском бронетанковом корпусе, – пояснил Анри, вернувшись в купе. – Я слышал, что там служат люди из Китайского трудового корпуса, но мне не удалось получить разрешение на посещение главных мастерских, где осуществляется весь ремонт. Их местоположение держится в секрете. Тот офицер мне тоже не сказал, где именно находятся мастерские, но подтвердил, что механики из трудового корпуса выполняют практически всю работу по обслуживанию и ремонту танков.

– Некоторые из этих танков годятся только в утиль, – сказал доктор Адамс.

– С ними едут люди, которые осмотрят танки на предмет запчастей и оценят, есть ли возможность восстановить хоть что-то. Их бригадир сказал, что им удавалось отремонтировать машины, которые были в еще более плохом состоянии.

– Ты знаешь, что за песню они пели? – поинтересовалась Полин. – Это разве не английский?

Анри покраснел, а Роберт рассмеялся.

– Мадемуазель Дэн, это очень неприличная песня. Вероятно, они научились ей у австралийских солдат.

В Нуаель-Сюр-Мер они прибыли с опозданием в два часа. Солнце уже опустилось за горизонт. Выйдя на платформу, Полин задрожала от холода и быстро натянула перчатки. Доктор Адамс подвел ее к группе женщин.

– Знакомьтесь, это Фрэнсис Ньюленд, – сказал доктор Адамс по-французски. – Фрэнсис, это Полин Дэн.

Полин сразу подумала, что Фрэнсис Ньюленд одета слишком скромно для богатой американки. Ее одежда была пошита качественно, широкий ворот верблюжьего пальто отделан тесьмой, но в остальном все довольно просто. Четыре американские медсестры за ее спиной, деловито указывающие носильщикам на свои чемоданы, были одеты более стильно. Сама Фрэнсис улыбалась очень мило и искренне.

– Мадемуазель Дэн, идемте со мной. – Французский Фрэнсис был безупречным. – У вас есть багаж?

– Это все. – Полин подняла саквояж Дениз. – Благодарю, мадемуазель Ньюленд, за ваше любезное предложение.

–À demain[40], Полин, – сказал Анри. – Встретимся завтра в госпитале в девять часов.

– Да-да, приходите завтра в госпиталь, – поддержал Роберт. – Фрэнсис, передай привет своей матушке.

Роберт и Анри зашагали прочь по платформе. На мгновение Полин захотелось побежать за ними. Но она отвела взгляд и направилась вслед за Фрэнсис Ньюленд и медсестрами. Они вышли на улицу, где их ждал шарабан, запряженный четверкой лошадей. Кучер помог им забраться. Полин была последней, и мужчина бросил на нее недоумевающий, но лишенный неприязни взгляд. В шарабане имелось три ряда сидений. Кучер сложил их багаж на заднем ряду. Четыре американские медсестры посмотрели на Полин с любопытством, но не заговорили. Фрэнсис устроилась рядом с ней позади девушек.

Итак, она наконец-то в Нуаеле, где Тео прожил большую часть своей службы. Железнодорожная станция находилась на окраине, и, чтобы добраться до шато, не нужно было ехать через весь город.

– Вот мы и на месте, – сказала Фрэнсис, указывая на длинный забор из столбов и колючей проволоки. – Этот забор окружает лагерь китайских рабочих.

Полин увидела ряды хижин Ниссена[41] и деревянных бараков. Забор простирался, казалось бы, на километр, у ворот стоял военный в британской форме. С поста часового он помахал медсестрам, что-то шутливо выкрикнул, и девушки засмеялись. Лагерь, окруженный колючей проволокой, напоминал острог, в котором содержали заключенных.

– Я тоже была ошеломлена, когда увидела это впервые, – сказала Фрэнсис, заметив взгляд Полин.

На лагерь опустились сумерки, а легкий ветерок доносил до них аромат готовящейся еды, мужские голоса и смех. Полин уловила запах риса. Складки на ее лбу разгладились. Рис. Время ужина, и они варят рис. Почему-то Полин утешала мысль, что у ее соотечественников даже далеко от дома есть рис.

Шарабан наехал на небрежно заделанную яму, затем на еще одну. Увидев выжженную воронку на обочине и сгоревший фермерский дом, Полин поняла, как именно на дороге появились ямы, и вздрогнула. Она находилась за линией фронта, но все еще в зоне досягаемости немецких солдат.

– Не волнуйтесь, – сказала Фрэнсис, – весь год здесь не было воздушных атак. Немцы в других областях сейчас. Во всяком случае, в шато на теннисном корте нарисован большой красный крест. Нас не будут бомбить.

Через десять минут лошади прошли через кованые ворота и шагнули на широкую подъездную аллею, колеса шарабана заскрипели по гравию. Шато было не таким, каким Полин себе представляла. Достаточно большое, но не величественное и не старинное. Трехэтажный дом из серого камня с мансардной крышей и такими же окнами. К шато примыкали два крыла, расположенные под прямым углом и окруженные садом. Шато походило на роскошные парижские особняки, скрытые от посторонних глаз за живой изгородью из тиса и стенами, увитыми виноградом.

Дверь на террасу открылась, осветив четыре мраморные ступени. Очевидно, миссис Ньюленд не беспокоилась о светомаскировке. Шарабан подъехал к террасе. На порог вышла полная, хорошо одетая женщина. Она повернула голову, чтобы поговорить с девушкой, которая шла позади и внимательно слушала. Полин уловила обрывки разговора. Дама постарше давала инструкции по поводу шитья. Ее французский был беглым, но с довольно специфичным акцентом.

Затем она что-то прокричала по-английски, и Фрэнсис ей ответила.

Полин попятилась, стоя рядом с лошадьми. Слуги занесли багаж и коробки, принадлежащие медсестрам. Кучер повел лошадей и шарабан прочь, оставив Полин растерянно стоять у подножия террасы. Она старалась держаться ближе к Фрэнсис. Миссис Ньюленд закончила беседу с молодой француженкой, которая несла в руках холщовый мешок. Наверное, это портниха.

Фрэнсис жестом пригласила Полин подняться на террасу.

– Матушка, это Полин Дэн, – сказала она по-французски. – Я познакомилась с ней в поезде. Доктор Адамс нас представил. Ей нужен ночлег на несколько дней.

Полин показалось, что портниха ахнула в этот момент. Миссис Ньюленд не протянула ей руку, а лишь посмотрела на Полин, поджав губы. Не зная, как поступить, она сделала быстрый реверанс.

– В самом деле, Фрэнсис? – Миссис Ньюленд говорила по-французски, но вела себя так, будто Полин здесь нет. – Ты привела в наш дом какую-то неизвестную китаянку. Мы не благотворительная организация.

– Я заплачу за жилье, мадам, – сказала Полин, не обращая внимания на то, как о ней отозвалась миссис Ньюленд. – Пожалуйста, скажите мне сколько.

– Ей следует поехать в гостиницу. – Миссис Ньюленд по-прежнему обращалась к дочери. – Или в лагерь с такими же, как она.

Миссис Ньюленд ушла в дом и закрыла за собой дверь, оставив Полин в темноте террасы. Фрэнсис и молодая прачка стали свидетельницами ее унижения.

– Прошу прощения, Полин, – произнесла Фрэнсис. – Матушка может быть жутким снобом. Но если она ничего не узнает, то не расстроится. Я найду вам кровать в комнате для слуг. Матушка не узнает, так как туда не спускается. Если вы, конечно, не возражаете.

Но Полин возражала. Она не хотела оставаться там, где ей не рады. Лучше бы она сняла комнату в захудалой гостинице.

– Я не хочу, чтобы у вас были проблемы с матушкой, – сказала Полин. – Не волнуйтесь. Я просто вернусь на вокзал и попробую снять комнату в гостинице.

– Если позволите, я вас прерву, – заговорила портниха. Луна на мгновение вышла из-за туч и осветила волосы француженки, гладко зачесанные в тугой пучок. Она была худощавой, с маленьким невзрачным лицом.

– Это моя подруга, Камилль Руссель, – представила девушку Фрэнсис.

– В гостинице нет свободных комнат, да и вообще это не самое приятное место, – сказала Камилль, – но, возможно, я могу помочь. У нас с мужем возле дома есть небольшая постройка, садовый домик, а в ней кушетка. Вы можете остановиться там. Я живу в тридцати минутах ходьбы отсюда.

У Полин отлегло от сердца.

– Я была бы очень благодарна вам.

Камилль заколебалась, она выглядела смущенной.

– Пожалуйста, поймите меня, мадемуазель. Я не хотела бы просить вас об оплате, но мой муж…

– Мадам Руссель, спасибо за то, что вообще предложили. – Полин достала несколько купюр из сумочки. – Этого хватит? Если все пройдет хорошо, я пробуду у вас только до пятницы.

– Этого с лихвой хватит. И даже на еду. – Камилль улыбнулась. – Если вы, конечно, не против есть мою стряпню, мадемуазель.

Улыбка Камилль изменила первое впечатление Полин. Она вовсе не была невзрачной.

Камилль

Камилль крепко сжала руль велосипеда, когда она вывозила его со двора шато. Она проверила, надежно ли закреплен прицеп, повязала на голову шерстяной шарф, а в мыслях крутилось лишь одно.

«Полин Дэн. Двоюродная сестра Тео».

Он говорил, что они похожи. И теперь Камилль в этом убедилась. Тот же чистый лоб, разрез глаз, высокие скулы. У Тео челюсть была мощной и острой, у Полин – имела мягкий изгиб. Ее маленький подбородок делал ее гораздо моложе своих лет.

Тео явно не знал о приезде сестры, иначе точно отправился бы на вокзал встречать ее. И скорее всего, Полин не знала, что Тео отбыл в лагерь в Вимрё. Возможно, она приехала с плохими новостями, которые могла сообщить лишь лично. Вдруг что-то случилось с его отцом.

Но какой бы ни была причина ее приезда, ради Тео Камилль должна позаботиться о безопасности Полин. Даже если она рискует навлечь на себя гнев Жан-Поля. Камилль раздумывала, стоит ли ей рассказывать Полин о том, что она знакома с Тео. Но это привело бы к ненужным вопросам. Он не говорил своей семье о ней, ведь роман с замужней женщиной – не то, о чем следует писать в письмах. Рассказывать семье или нет – право Тео. Если он вообще захочет это сделать.

Камилль подкатила велосипед с прицепом к фасаду особняка и положила саквояж Полин в прицеп поверх мешка с бельем. Китаянка выглядела уставшей и истощенной после долгого дня в поезде. И хотя Полин улыбалась Камилль, она оставалась крайне настороженной. Кто бы ее в этом обвинил? Особенно после встречи с миссис Ньюленд.

– Пойдемте. Много времени это не займет.

Они пошли по длинной подъездной дорожке. Камилль толкала велосипед, а Полин шла рядом.

– Вы очень смелая, раз решились отправиться в путешествие одна, – сказала Камилль.

– Я приехала с другом Анри. Простите, что торможу вас. Если бы не я, на велосипеде вы бы быстрее добрались до дома.

– Нет нужды торопиться. Мой муж вернется поздно, поэтому готовить ужин еще рано.

Над ними сверкала полная луна, как серебряная монета, – заливая поля холодным светом. От земли поднималась пелена тумана. Идеальная ночь для атаки с воздуха, но Полин не нужно об этом знать. Камилль знала эту дорогу от и до, поэтому время от времени предупреждала Полин о выбоине или осыпающейся насыпи.

– Вы работаете в шато? – поинтересовалась Полин.

– Нет-нет, я работаю на почте. Но часто шью для шато. Их портнихи сейчас слишком заняты.

Поскольку мадам Ньюлед превратила свой дом в госпиталь, портнихи ежедневно стирали постельное белье и повязки. В печах непрерывно кипела вода для одеял и одежды, кишащих вшами. Они едва поспевали, не говоря уже о том, чтобы чинить одежду или пришивать пуговицы.

Заметив, что Полин утомилась еще сильнее, Камилль вновь заговорила:

– Идти осталось недолго. Видите старый сарай в поле? Он стоит на полпути до моего дома. Но что вас привело в Нуаель?

– Мой двоюродный брат. Он служит переводчиком в Китайском трудовом корпусе.

– Значит, вы приехали его навестить?

– Он не знает, что я приехала. У нас… семейная ситуация. И мне нужна его помощь.

– Значит, он работает здесь, в Нуаеле?

Полин покачала головой.

– Брат сейчас в другом лагере. Но где именно, я узнаю завтра. Я договорилась о встрече с одним человеком в китайском госпитале, он поможет выяснить, куда отправили брата. А вы не подскажете, где находится госпиталь? Я не видела его по дороге сюда.

– Прямо за лагерем, – ответила Камилль. – В темноте вы его не увидите. Если хотите, могу отвезти вас туда утром по дороге на работу.

Еще пятнадцать минут по дороге, а затем пологий подъем. Камилль не сбавляла темпа, ведя велосипед вверх по склону. На гребне холма она указала на коттедж с двумя дымоходами и шиферной крышей. Полин, не спрашивая, побежала вперед и открыла перед Камилль садовую калитку.

Камилль прислонила велосипед к стене коттеджа у кухонной двери и взяла из прицепа саквояж Полин.

– Идите за мной, – сказала Камилль. – Садовая дорожка выложена из дробленых белых ракушек, так что дорогу хорошо видно. Особенно в свете луны.

На следующий год после переезда из шато в коттедж Камилль помогала Огюсту прокладывать эту дорожку. Она насыпала и сгребала дробленые устричные ракушки на гравийное основание, пока ее отец строил большую хижину, которую он называл своим садовым домиком. В то время Камилль часто выходила из дома после наступления темноты, чтобы полюбоваться дорожкой и тем, как блестят белые ракушки.

Время от времени саквояж Полин задевал кусты на краю тропики. Даже зимой сухие листья благоухали. Камилль специально посадила здесь лаванду и розмарин. Знакомые ароматы успокаивали ее.

– Мой отец называл это место садовым домиком. – Камилль открыла дверь в хижину. – Это просто большой сарай с окном и крыльцом. После смерти отца мой муж сдавал его в аренду рабочим, которые приезжали на уборку урожая. Но больше они не приезжают.

– Почему?

– Из-за войны, – вздохнула Камилль. – Рабочих на фермы приезжает все меньше. Местные фермеры трудятся из последних сил. А на полях у нас работают только старики и женщины. К тому же урожай в этом году был очень плохим.

Внутри хижины Камилль зажгла масляную лампу и застелила кушетку простыней и одеялом, которые достала из комода, служившего также небольшим столиком. Она указала на стоящий под кроватью горшок, который предложила использовать, чтобы не идти в темноте до туалета. Полин отказалась от предложенной еды, желая поскорее лечь в постель. Она выехала из Парижа рано утром.

Напомнив закрывать оконные ставни на ночь для светомаскировки и прийти утром на завтрак, Камилль покинула гостью. Она снова задалась вопросом: какой семейный кризис привел Полин в Нуаель? Пусть она и говорила вежливо, в голосе гостьи проскальзывало напряжение всякий раз, а вынужденная улыбка то и дело соскальзывала с ее лица и уступала место тревоге.

На тропинке, ведущей к коттеджу, Камилль не удержалась и наклонилась, чтобы сорвать несколько пучков лаванды. Она растерла их между пальцами и вдохнула аромат лета.

Жан-Поль должен был вернуться с минуты на минуту. К счастью, ей не нужно готовить ужин. Камилль развела огонь в печке, разогрела оставшийся фасолевый суп и нарезала хлеб с сыром. К утру, возможно, куры снесут по паре яиц на завтрак.

Затем она устроилась в столовой с шитьем. На куртках от униформ не хватало пуговиц, брюки были с мелкими дырами и изношенными швами. Юбка из тонкой шерсти, расшитый подол порван. Услышав скрип садовой калитки, Камилль поняла, что Жан-Поль вернулся домой. Она отложила шитье и на всякий случай выглянула в окно, а затем поспешила на кухню, чтобы развести огонь в дровяной печи.

Войдя в дом, Жан-Поль и слова не сказал, он бросил рюкзак и сел в кресло. Камилль встала перед ним на колени, расшнуровала ботинки мужа и сняла их. Она поставила обувь сушиться у печки и принесла тапочки Жан-Поля.

Он скрутил сигарету и закурил, пока Камилль накрывала на стол. Ей не нравилось, что муж курит в помещении, но сказать ему об этом она не могла. Когда Камилль поставила кастрюлю на стол, Жан-Поль бросил окурок в печь. Он начал отламывать куски хлеба, пока жена разливала фасолевый суп по тарелкам.

– Ты сегодня ездила в шато, да? – Жан-Поль отломил еще хлеба от буханки. – Я встретил Люси по дороге домой.

– Да, им нужно было кое-что зашить, – сказала Камилль, затем протянула мужу деньги. – Жан-Поль, до пятницы в нашем садовом домике поживет квартирантка. Женщина из Парижа. Вот деньги за комнату и питание.

– Из Парижа? О… – Он пересчитал купюры. – Значит, ты позволила ей думать, что комната здесь стоит столько же, сколько и в отеле в Париже? Молодец.

Жан-Поль положил деньги в бумажник и хлебнул супа. Когда он обедал с другими, то ел аккуратно, следя за своими манерами, но в отсутствие публики поглощал пищу как дикарь.

– Утром она присоединится к нам за завтраком, – сказала Камилль, радуясь, что деньги улучшили настроение Жан-Поля. – Ее зовут Полин. Полин Дэн. Она китаянка.

– Кто-кто она? За кем-то из лагерных приехала? Пусть остается, конечно, но чтобы не таскала сюда этих желтолицых.

Жан-Поль встал из-за стола и вытер рот рукавом.

– Она порядочная молодая женщина. Приехала к своему двоюродному брату. Он переводчик.

Почти небрежно и без предупреждения Жан-Поль ударил Камилль по лицу, отчего она зашаталась на стуле. При этом он улыбался и пребывал в хорошем настроении.

– Это за то, что привела кого-то в наш дом, не спросив разрешения. Да еще и китаянку. – Жан-Поль похлопал по своему кошельку. – Но я надеюсь, что она останется у нас подольше. Деньги нам не помешают.

Камилль отнесла шитье на кухню, где продолжила заниматься делами за большим дубовым столом. Она знала, что Жан-Поль любит наблюдать за ее работой на кухне, являя тем самым образ домашнего спокойствия. Его преданная жена. Его послушная жена. Жан-Поль допил коньяк, подаренный Марселем, и поднялся по лестнице, тяжело ступая. Камилль услышала, как скрипнул каркас кровати. Она продолжила шить.