Начиная с 1940 года национальный проект мексиканской Революции окончательно формируется и задает направление, по которому видимая страна движется до наших дней. Устройство революционных сил завершается, и навязывается модель развития, в которой глубинная Мексика, аграрная и народная, является не целью, а лишь источником ресурсов для обеспечения роста другой Мексики, которая формируется как индустриальная, современная, городская и космополитичная. Стоит кратко проследить основные процессы, очерчивающие новое лицо воображаемой Мексики.

Важным фактором становится индустриальный взлет, произошедший под покровом Второй мировой войны и первоначально опиравшийся на импортозамещение. Так начинается процесс, интегрирующий тенденции, последствия которых ощущаем мы, мексиканцы 1987 года: технологическая зависимость, означающая постоянный отток прибыли, произведенной промышленностью, через выплату роялти, и растущая задолженность за импорт оборудования и деталей, которые не производит национальная промышленность; постепенный технологический застой и низкая конкурентоспособность мексиканской продукции на международном рынке из-за протекционистской политики, которая обеспечивает огромные маржи прибыли при минимальных усилиях и низком качестве; концентрация промышленности в нескольких городах, которые растут так же быстро, как и хаотично; жесткий контроль над требованиями рабочих через профсоюзы, которые в конечном итоге подчиняются решениям правительства. Проще говоря: экспансия жестокого, хищнического капитализма без какого-либо долгосрочного проекта, поддерживаемого всеми возможными способами государственным сектором в рамках так называемой смешанной экономики.

В сфере сельскохозяйственной деятельности официальная политика и преобладающие тенденции соответствуют выбору в пользу ускоренного промышленного развития. Традиционное земледелие отодвигается на второй план, и предпринимаются усилия, чтобы препятствовать разнообразным культурам, ориентированным в первую очередь на самообеспечение. Напротив, стимулируются (при помощи кредитов, инфраструктурных проектов, налоговых льгот, сертификатов о неприкосновенности [144] и, в случае необходимости, применения государственной силы) монокультуры, предназначенные для экспорта или для промышленного использования, а также животноводство, значительная часть продукции которого также идет на экспорт. Распределение земли останавливается. Устанавливаются «гарантированные цены» на основные продукты питания, но таким образом, что эти цены гарантируют возможность покупать сельскохозяйственную продукцию по низким ценам в первую очередь жителям городов, что позволяет снижать заработные платы в пользу промышленных предприятий. Различными способами предпринимаются попытки технологической модернизации сельского хозяйства, сводящиеся к механизации и внедрению семян, удобрений и инсектицидов, которые крестьяне не производят сами, что, следовательно, увеличивает их зависимость от господствующего общества и от международных интересов, которые в нем даже не скрываются. Отказываются от коллективизации сельского хозяйства, которую продвигал Ласаро Карденас: сельская Мексика, вопреки его проекту, оказывается подчинена индустриальной Мексике.

Города растут. Согласно официальной статистике, страна быстро превращается в преимущественно городскую. Города расширяются без плана и прогнозов, вырастая как грибы после дождя. Вместе с ними растут заброшенные городские районы, пояса нищеты, проблемы с транспортом, отсутствие услуг, загрязнение, скрытая или открытая безработица, конфликты и преступность. Также увеличивается, хотя и в меньшей степени, «прекрасный Мехико» [145]: красивые люди, каждое поколение всё светлее и выше, престижные районы, которые переходят от сирийско-ливанского колониального стиля к новым крепостям Педрегаля в Сан-Анхеле. Множатся ночные клубы, дорогие рестораны, вызывающая роскошь, снобизм, берущие свое начало от «третьей мексиканской империи», которую на протяжении многих лет поддерживала изысканная группа богатых, ностальгирующих по аристократии, стремящихся еженедельно общаться с несколькими печальными фигурами немногих европейских аристократов, укрывшихся в Мексике во время войны, до вызывающего демонстративного богатства mighty mexicans, «могущественных мексиканцев», на глянцевых страницах журнала Town and Country. Таким образом, кроме неравенства между деревней и городом, растет и повседневное неравенство на городских улицах.

Многие, очень многие мексиканцы, которые по переписям и месту проживания считаются городскими жителями, не являются частью воображаемой Мексики. Это люди, которые в ней участвуют, но ей не принадлежат. Они рядом в бедах и трудностях города, работают когда могут и как могут, занимая тесное пространство, которое стараются сделать своим, особенным. Они там скорее из-за изгнания из заброшенной и обедневшей деревни, чем из-за иллюзии города. Они не разрывают связей с родным сельским миром. Более того, они воспроизводят то, что могут, в новой среде: разводят свиней и кур, готовят блюда родной кухни, празднуют свои праздники и формируют круг общения с людьми с похожей ностальгией и проблемами. Урбанизация зависит от них, но они не принадлежат к городскому миру.

Другие действительно принадлежат или, по крайней мере, хотят принадлежать и делают вид, что принадлежат. Это средний класс, о котором уже говорилось в первой части, ослепленный, оторванный от корней и удаляющийся с каждым днем от достижения целей и реализации своих мечтаний. Это класс, который получил мощный импульс благодаря Революции. Его рост – еще один из процессов, формирующих новое лицо воображаемой Мексики. Это ощутимое доказательство того, что Революция достигает своих целей: у среднего класса более высокий уровень образования, чем у большинства мексиканцев, он пользуется социальными льготами, живет в квартирах или небольших отдельных домах, потребляет в пределах своего бюджета, имеет амбиции и конформизм, которые соответствуют существующей системе и модели. Подняться по социальной лестнице или по крайней мере сохранить занимаемое положение – его единственная цель. С охлаждением официального национализма средний класс также отказался от символических связей, которые заставляли его чувствовать связь с глубинной Мексикой: он стал видеть свою патриотичность как нечто дешевое и провинциальное и заменил ее стремлением если не быть, то хотя бы казаться «гринго» [146], ведь именно туда направлены его модели потребления и поведения, реальные или только желаемые.

В 1968 году этот средний класс проявил глубокое недовольство, которое вылилось в студенческое движение [147]. Глубинная причина этого явления кроется в том, что количественный рост среднего класса не сопровождался открытием новых и более широких возможностей для участия в принятии решений, которые затрагивали их жизнь и интересы. Политический аппарат уже показывал признаки опасного склероза, а сама экономическая экспансия воображаемой Мексики, единственной среды для ожиданий среднего класса, пошла трещинами и сжималась, это оказалось предвестником восстания. Спустя почти 20 лет можно понять движение 1968 года как тревожный сигнал, предостережение, которое открытость эпохи Эчеверрии [148] и последовавший быстрый, но кратковременный нефтяной бум сумели приглушить до почти полной тишины. В любом случае в 1968 году произошло нечто фундаментальное: утрачено доверие обширного слоя, связанного с воображаемой Мексикой, к своему собственному проекту.

Существует еще одно явление, значение которого нельзя недооценивать, – это рост средств массовой ин-формации (и я пишу именно «ин-формация», а не «информация», что означает возврат к неинформированности). Об этом много говорилось, хотя и недостаточно. Нужно более точно различать: не одно и то же и не с одинаковым эффектом работают пресса, радио и телевидение – упомяну только основные СМИ. Даже на примере прессы нельзя обобщать: как можно одинаково судить о проблемах публицистической прессы, спортивных газет и журналов с комиксами? Радио по-прежнему остается средством коммуникации с наибольшим охватом, но телевидение, благодаря своему преимущественно городскому характеру и типу аудитории, которую оно привлекает, вызывает больше беспокойства и больше интересует критические анализы. Здесь я не буду углубляться в эти вопросы, потому что задача – лишь показать в общих чертах процессы, которые в последние десятилетия сформировали систему культурного контроля, действующую сегодня в стране. Для этого достаточно нескольких общих соображений.

Средства массовой ин-формации передают свои сообщения по-разному различным слоям мексиканского общества. Они сильнее влияют на тех, кто участвует в «воображаемой Мексике», потому что созданы в первую очередь для этой части нашего мира. По сути, эти СМИ односторонние, централизованные и ориентированы на городскую аудиторию. Их круг забот не включает в себя «глубинную Мексику»: она там представлена как нечто внешнее, необычное, живописное, но прежде всего опасное, угрожающее и глубоко неудобное. Для них мезоамериканская цивилизация не существует: это всего лишь туристическая категория. Основная аудитория, на которую рассчитаны эти СМИ, – «плененная» публика, участвующая в «воображаемой Мексике» или уже верящая в нее: для нее эти новости, мнения, образы и звуки предлагают образ жизни (культуру), который доступен не всем (конечно, все – это не все), но к которому нужно стремиться.

Средства массовой информации прежде всего укрепляют видение той Мексики, которой нет, побуждают «воображаемых» верить, несмотря ни на что, в реальность своего мира, в прочность и жизнеспособность своего проекта. Их послания, безусловно, выходят за пределы «воображаемой Мексики». Но что думает тараумара [149], увидев видеоклип?..

Индустриализация, урбанизация, расширение среднего класса, информатизация и другие сопутствующие или сходные процессы, казалось бы, должны указывать на существенные изменения в системе господства и культурного контроля в Мексике последних десятилетий. Так ли это на самом деле? Этот вопрос надо рассматривать с позиции угнетенного, из его глубинной реальности, потому что изменения, какими бы важными они ни казались с точки зрения господствующих, необязательно являются таковыми для тех, кто подвергается угнетению.

Изменились или умножились фронты экспансии, угрожающие и посягающие на территории, где сосредоточено сердце глубинной Мексики. Лишение земель и давление на общинные земли и эхидос [150], а также на мелкие крестьянские владения в некоторых районах происходят, как и 400 лет назад, из-за ненасытной жадности крупного скотоводства. Но существуют и новые интересы, претендующие на эти земли: рост городских агломераций, нефтяная эксплуатация, туристические центры и даже экологическая охрана, понимаемая, разумеется, в духе воображаемой Мексики. Различия между фронтами территориальной экспансии, безусловно, существуют: одни требуют в большей мере местной рабочей силы, чем другие, где-то выплачиваются более высокие зарплаты, хотя эта иллюзия длится от силы несколько месяцев. Скотоводство, города и нефтяные поля разрушают растительность и по-разному меняют экологические ниши, тогда как заповедники стремятся их сохранить. Но, помимо этих различий, все они одинаково осаждают и уродуют территории народов и общин, сокращают жизненные пространства и вынуждают глубинную Мексику по-разному обороняться.

Политика замещения посевов, по сути, не затрагивает целостность территорий. Но переход от диверсифицированного сельского хозяйства к монокультурному оказывает такие же разрушительные последствия для мезоамериканской цивилизации, поскольку подрывает производственную систему, на которой основана экономика, ориентированная на самообеспечение, и ставит крестьян в зависимость от кредитов, рынка, технологий и даже управления в сферах, которые раньше были под их контролем. То же самое, разумеется, можно сказать о программах модернизации и механизации сельского хозяйства.

Конфликты, порожденные борьбой за землю, куда чаще, чем сообщает пресса, приводят к навязыванию насильственных решений. Ни Независимость, ни Реформа (уж тем более не она), ни Революция не привели к тому, чтобы отношения между воображаемой Мексикой и глубинной Мексикой перестали определяться знаком насилия ― реального, кровавого, смертельного, будь то со стороны шаек скотокрадов, банд наемных убийц или регулярных вооруженных формирований. Центральным остается конфликт за землю, однако насилие вступает в игру также для того, чтобы решать в конечном счете (в качестве единственной инстанции) избирательные споры, разногласия между общинами, религиозные противоречия и борьбу за власть любого типа. Против глубинной Мексики всегда остается последнее средство – убийство, тюрьма, поджог и пытка. По закону или вне закона.

Крест по-прежнему рядом со штыком. Всё еще есть священники-предатели, которые ревниво охраняют свою власть, не столько небесную, сколько земную и тайную. Есть фанатичные люди, которые запирают умы и унижают тела, они по-прежнему здесь. Но есть, конечно, и другие, они всегда были. Это меньшинство священников, желающее идентифицировать себя с глубинной Мексикой и порой разделяющее ее судьбу, духовенство, как внутри церкви, так и в сообществах, которым оно хочет служить. И оно перешло на эту сторону, разумеется, не без конфликтов в своих институциях. На поле сражения за души появились новые игроки. Среди них протестантские миссионеры, многие из которых – иностранцы. Они пришли в места, где живут индейцы, чтобы вызвать кровавые распри. Их индивидуалистическое мировоззрение ослеплено реальностью общинной организации. Их жизненная модель, любой мелкий городок американского Среднего Запада, – единственная и бесспорная. Индивидуализм, экономия, умеренность (как они это понимают) – высшие ценности, которые они пытаются навязать, чуждые и искусственно противопоставленные мировоззрению и социальным практикам глубинной Мексики. Также на сцене присутствуют атеистические миссионеры, активисты, те, кто стремится «пробудить сознание масс», – обратная сторона той же медали. Они считают себя, подобно другим, единственными обладателями абсолютной истины, избранными для спасения и освобождения народа. Они не пытаются понять глубинную Мексику и не считают это нужным: для них это неправильная реальность, которую надо исправить. Их борьба – не за души, а за сознания, а их доктрина – не религиозная, а «революционная». Некоторые из них умирают в борьбе, но еще больше новообращенных гибнет, пройдя через их учение. Безо всяких суждений о личных мотивах различных миссионеров ясно одно: сознание мексиканцев глубинной Мексики, их убеждения и верования продолжают отвергаться и воспринимаются как чистый лист, на котором каждый считает своим правом и обязанностью написать свое собственное послание.

Начальная школа добралась практически до всех уголков страны. Это считается победой, еще одним достижением Революции. Несомненно, доступ к систематическому образованию – это законное и неоспоримое право всех мексиканцев. Но возникает вопрос: какое образование, с каким содержанием и для чего? Школу нельзя защищать саму по себе, не учитывая степень ее ответа реальным нуждам и чаяниям тех, кто в ней учится. Были направлены усилия на создание единой школьной системы, несмотря на существование некоторых программ «особого образования» для отдельных групп и секторов населения. Ищется подход для унифицированного обучения, опираясь на вечную идеологическую установку: для укрепления нации необходимо единство общества. И результат может быть только один: школьное обучение игнорирует культуру большинства мексиканцев и стремится заменить ее, а не развивать. Это образование, задуманное и спланированное из центра, из города, из сферы власти. Образование, ориентированное на воображаемую Мексику, служащее ее интересам и в соответствии с ее убеждениями. Это образование, которое отрицает существующее и вызывает у ученика шизофреническое расщепление между его реальной жизнью и часами, проведенными в классе. Именно к этому образование так явно стремится, потому что за убеждением, будто школа – это путь к спасению, стоит более глубокая вера: то, что ты знаешь, не имеет ценности, то, что ты думаешь, не имеет смысла. Имеем смысл только мы, принадлежащие к воображаемой Мексике. Мы знаем, что тебе нужно учить, чтобы потом заменить тебя на другого.

По мере продвижения по ступеням образования разрыв между школой и глубинной Мексикой становится всё больше. Университетские модели преподавания, их парадигмы и содержание исходят извне – в лучшем случае из продвинутых центров западной цивилизации. Любая возможность органической связи со знаниями глубинной Мексики отвергается. Эта мудрость не только игнорируется – она отрицается. Архитекторы не знают традиционных строительных систем и не понимают смысла и функции тех пространств, которые не соответствуют представлениям городских слоев среднего и высшего класса. Врачи не только не знают, но и презирают народную фармакопею, юристы не имеют ни малейшего понятия о праве обычаев, регулирующем повседневную жизнь большинства мексиканцев. Агрономы не учитывают знания крестьян, продолжающих сельскохозяйственную традицию семи тысяч лет, зародившуюся здесь, с самого изобретения земледелия, экономисты игнорируют то, что происходит в «неформальных кругах», где миллионы мексиканцев решают значительную часть своих проблем выживания, потому что они этого попросту не знают. И этот список можно было бы продолжать бесконечно. Грубо говоря: подавляющее большинство мексиканских специалистов не знает страны, в которой живет. И здесь снова речь идет не о проекте развития, а о проекте замещения.

Политический порядок, созданный Революцией, исключает прямое участие большинства мексиканцев. На федеральных выборах никогда не голосовала даже половина граждан. Иногда доля реально поданных голосов была тревожно ничтожной. На муниципальных выборах, как правило, мнение жителей даже не учитывается при выдвижении кандидатов: их назначают сверху в соответствии с расстановкой сил и стратегическими интересами групп, не имеющих ничего общего с реальностью и нуждами на местах. И если это вызывает недовольство и решительные протесты, в дело вступают силы правопорядка. В этом нет ничего нового: все об этом знают. Самое тревожное – это способ рационализации происходящего и предлагаемые пути решения проблемы. Формальная демократия, развившаяся на Западе после Французской революции и принятия Конституции США, заменила в воображаемой Мексике подлинный и глубокий смысл демократии. Чуждую модель навязывают как единственно легитимную форму участия в политической жизни страны: универсальный механизм, игнорирующий формы и критерии, с помощью которых реальная жизнь большинства местных сообществ определяет доступ к власти и легитимность авторитета. Реализация избирательных прав, как они закреплены в демократической системе воображаемой Мексики, предполагает участие граждан в политической культуре, которая чужда большинству из них: понятия об авторитете и представительстве, критерии и механизмы назначения лиц, занимающих властные посты, социальные сети организаций, задействованные в этих процессах, язык и интеллектуально-эмоциональные стимулы, взывающие к участию в этом, – всё различается в конституции воображаемой Мексики и в реальности Мексики глубинной. Маргинализация политической жизни, таким образом, проистекает не только из манипуляций и противостояния внутри господствующих групп, но и из их общей и сознательной позиции не признавать и не допускать механизмы социального авторитета, исторически установленные в глубинной Мексике. Для них не предусмотрено место, и, как и в остальных аспектах мезоамериканской цивилизации, не существует никакого проекта, ориентированного на создание условий для того, чтобы системы распределения власти, реально существующие в этих сообществах, могли освободиться от внешних структур господства и развиться до уровня, совместимого с национальными требованиями страны, которая признает свое культурное многообразие в качестве основы для демократической политической организации.

С точки зрения сторонников воображаемой Мексики, широкие слои населения страны оказываются «незрелыми» для демократической системы, которую им стремятся навязать, а иногда и откровенно враждебными по отношению к демократии: они не голосуют, не состоят в партиях, не пишут обращения своим представителям и т. п. Таким образом, посредством этой идеологической алхимии, реальный народ превращается в препятствие на пути демократии.

В итоге национальный проект, к которому привела Мексиканская революция, также отрицает мезоамериканскую цивилизацию. Это проект замещения, а не развития – он стремится не к росту подлинной культуры большинства, а к ее исчезновению, как к единственному пути распространения культуры воображаемой Мексики.

Это проект, который на уровне идеологии утверждает идею метисации, но на деле полностью привержен лишь одной цивилизационной ветви – западной. Всё индейское остается в прошлом, отобранном у самих индейцев и представленном как общее достояние всех мексиканцев, хотя это присвоение лишено подлинного содержания и сводится к смутной идеологической гордости за деяния «наших» предков. От современных индейских культур с концом националистического подъема первых послереволюционных десятилетий остается только фольклорный образ и ощущение многогранного чувства неудовлетворенности из-за того, что они означают отсталость и бедность, а главное, из-за неосознанного восприятия того, что здесь, в глубинной Мексике, повседневно отрицается воображаемая Мексика.