Тела моих детей растут, а мое уменьшается и возвращается к состоянию до беременности. «Послеродовые схватки», очередной причудливый термин материнского словаря, – часть этого процесса. Обычно матка не сильно больше абрикоса: семь сантиметров в длину, весит семьдесят граммов. Но во время вынашивания она вымахивает до исполинских размеров, увеличиваясь в десять раз. «Послеродовая схватка» – боль, внезапно пронзающая твой раздувшийся абрикос в любой момент: пока меняешь подгузник, кормишь ребенка из бутылочки или сцеживаешься. Бесцеремонное напоминание, что организм заново привыкает к пустоте и рутине.

Я никогда так не воевала со своим телом, как во время беременности. Я вообще-то никогда его не любила. Оно всегда было для меня источником насмешек и болезней. В детстве одноклассники не уставали по-всякому сравнивать меня с инопланетянином из-за длинных и тонких пальцев, к тому же руки сильно потели, поэтому я их ненавидела и старалась всегда держать за спиной. Вследствие дерматологического заболевания у меня выпали волосы на макушке: в шесть лет я была похожа на маленького заплутавшего францисканца. Я привыкла зимой и летом ходить в шапке, под которой скрывала не только детскую лысину, но и всё остальное, чего стыдилась.

Во время беременности мне пришлось показывать врачам не только обнаженное тело – машины вознамерились обнажить и мое нутро тоже. Постоянные УЗИ заставляли меня вступить в контакт с той частью себя, которую я пыталась игнорировать. Каждый раз среди прочих внутренних органов выделялась мускулистая и тенистая поверхность, матка – место, откуда, по Гиппократу, исходит шестьсот болезней, в том числе безумие. Матка представлялась грекам чем-то вроде человека, одержимого желанием иметь детей. Если она долго простаивает, как они утверждали, то раздражается и впадает в гнев. Тогда, писал Платон, «она рыщет по всему телу, стесняет дыхательные пути и не дает женщине вздохнуть, доводя ее до последней крайности»[12]. В древности блуждающая матка особенно докучала девственницам, вдовам и бездетным женщинам. Они теряли голос, задыхались, скрежетали зубами и закатывали глаза Именно греческое слово для матки, ὑστέρα, дало название главному женскому безумию.

На талисмане IV века до нашей эры написано: «Матка, говорю тебе, оставайся на своем месте». В Национальном музее этрусской цивилизации на вилле Джулия в Риме туристы восхищаются вотивными предметами, изображающими матки: они похожи на рыбок, у них плавники и скругленные силуэты. Ведь матка представлялась озорным зверьком внутри другого зверя, она шаталась по телу, куда ей хотелось, вверх-вниз, вправо-влево, и покусывала органы, которые попадались на пути. Вернуть матку на место можно было при помощи запахов, поскольку ей нравились приятные ароматы и она устремлялась туда, откуда они исходили, а отвратительный смрад ее коробил и она старалась его избегать. Если матка забиралась в верхнюю часть тела и перекрывала горло пациентке, которая внезапно немела, врач жег вонючие вещества у нее под носом. По словам моего гинеколога, никакой вины матки в том, что в начале беременности любой запах вызывал у меня тошноту, не было. Истинным виновником, говорила мне врач, следует считать хорионический гонадотропин – гормон, который, кажется, вообще не похож на рыбу.

В течение всей беременности я приходила в страшное волнение на приемах, когда лежала на койке, а на мониторе появлялось это пещеристое нечто. Я смотрела туда краем глаза и сосредотачивала взгляд только на четком выявлении плода А или плода Б. Прилагая невероятные усилия, от которых у меня даже лицо перекашивало, я пыталась удержаться исключительно на удивительных тельцах детей, чтобы ненароком не увидеть даже сантиметр меня самой. «Тело приносило женщинам столько проблем, что они зачастую предпочитали обходиться без него и идти по жизни, словно бесплотные духи», – написала в 1976 году Адриенна Рич, и ее слова нисколько не устарели, их вообще можно отнести к любому времени. В Италии эпохи Возрождения женщина, обнаружив, что беременна, первым делом писала завещание. В XIX веке многие врачи связывали родильное безумие со страхом умереть при родах. Случай Шарлотты Августы, дочери короля Георга IV, которую никакое богатство не спасло от гибели во время родов в возрасте двадцати одного года, произвел тяжелое впечатление на несколько поколений. Сегодня, пока ты это читаешь, дорогой читатель, больше восьмисот женщин, по данным Всемирной организации здравоохранения, умрут, пытаясь стать матерями. Причем та, с косой, неплохо разбирается в классовом устройстве общества и, являясь в родильные залы, меньше всего церемонится с женщинами из бедных стран. Впрочем, и американская мечта не спасает: в США риск умереть в родах для небелых женщин гораздо выше, чем для белых.

Не только беременность заставила меня встретиться лицом к лицу с собственным телом – материнство тоже настойчиво напоминает, что мы состоим из плоти и костей. Потому что это я проверяю почки и сердца своих детей, я стригу им ногти, я вытираю им попы. Слово «мать» родственно латинскому mater, корень материи, всего, что имеет физическое существование. Но даже такая этимологическая прямота не в состоянии передать всеохватность этого опыта. Мы, матери, проводим очень много времени в заботах о разных частях тел наших детей. Открываем для себя тона их кожи, странности, шрамы, пятна. Признаем, что не бывает однообразных тел, не бывает двух одинаковых. Вездесущая телесность вынуждает меня принять, как бы я ни хотела от этого откреститься: и я, и мои дети живем через наши тела. И вскоре приходит понимание, что именно это богатство я готова защищать любой ценой: розовые костяшки их пальчиков, ключичные впадины, крошечные пунцовые мочки.

* * *

В конце 1970-х годов поэтесса Шэрон Олдс отправила свои стихи в литературный журнал. Ответное письмо ее поразило:

У нас литературный журнал. Судя по теме ваших стихов, вам больше подойдет «Домашнее обозрение для дам». Истинные темы поэзии… – темы мужские, но никак не ваши дети.

Шэрон Олдс действительно ставит в центр многих стихотворений тело ребенка – маленькое, скользкое, переливающееся. Там перечисляется множество повседневных материнских забот: страх перед температурой, переломами, приступом кашля; детские лекарства, заполняющие все полки; особенные движения, которые делает каждый из ее детей во сне. Но господину, который руководил журналом, всё это показалось банальщиной, женскими глупостями, далекими от мира искусства. Мне хотелось бы поговорить с ним и рассказать, что однажды мы с отцом вместе видели смерть. Тогда, со всей храбростью, на которую способен мужчина, я никуда не сбежала, а сидела у ног отца, лежавшего на больничной койке, кормила его с ложечки, подтирала зад, рассказывала ему истории в последние дни его жизни. Так же, как Ролан Барт у смертного одра матери. Заметка в его дневнике от 19 ноября 1978 года – точное описание того, что происходило со мной: «[Смешение функций]. В течение нескольких месяцев я был ее матерью. Сейчас чувствую себя так, будто потерял дочь (есть ли боль сильнее? Я не думал об этом)». Мы с Шэрон Олдс и Роланом Бартом хотим по секрету сообщить этому редактору: опыт заботы пробуждает волю защищать, почти безграничную, и вот это как раз одна из величайших тем всех времен, потому что несправедливость – не абстрактное зло, а конкретная рана, нанесенная живому дышащему телу.

Во вторник, 28 января 1986 года, в шестнадцать часов тридцать девять минут тринадцать секунд семь таких тел взорвалось в небе над мысом Канаверал. На глазах у миллионов застывших от ужаса зрителей космический шаттл «Челленджер» превратился в огненный шар, едва стартовав с пятью мужчинами и двумя женщинами на борту. Одной из них была учительница Криста Маколифф – первая не астронавтка, обычная гражданка, которой выпала честь полететь. Ее выбрали в рамках кампании по повышению популярности и престижа космической программы. За несколько лет до этого НАСА запустило новый проект по повторному использованию летательных аппаратов, который должен был позволить США вновь возглавить гонку технологий. Конгресс выделил колоссальную часть бюджета. Так началась «эра шаттла», полная надежд, которым суждено было вскоре растаять. Технические проблемы мешали следовать амбициозному календарному плану запусков. Политическую элиту раздражали огромные траты, а в глазах простых людей слишком частые полеты перестали быть волнующим звездным приключением и превратились в нечто малоинтересное.

НАСА требовался эффектный ход, и оно решило запустить в космос первого в истории непрофессионала. Так каждый американец мог почувствовать себя астронавтом, и утраченная романтика вернулась. Целые недели чиновники перебирали тысячи имен. Многие говорили, что взять нужно поэта, опытного песнопевца, которому под силу будет описать светила. Но президент Рональд Рейган придерживался иного мнения и объявил об этом полному залу журналистов: «Я хочу, чтобы, когда шаттл поднимется в воздух, все Соединенные Штаты вспомнили, каким важным делом занимаются учителя нашей страны». И среди одиннадцати тысяч кандидатов выбрали Кристу, обычную женщину, похожую на нас с вами, мать двоих детей и жену. Ей и ее гибели Шэрон Олдс посвятила стихотворение «За и против знания». Она представляет Кристу в момент взрыва, но в образе собственной дочери:

Она ставит себя на место родителей Кристы, которые наблюдали запуск в непосредственной близости, в толпе вместе с еще пятьюстами зрителями. Они радостно выкрикивали цифры обратного отчета, одновременно с учениками их дочери, собравшимися в школьном классе и разбрасывавшими серпантин. На семьдесят третьей секунде полета их ослепляет вспышка. Мать и отец Кристы не понимают, что происходит. Оно должно вот так полыхать? Когда огненный шар падает в океан, они, как Олдс в стихотворении, хотят знать только одно: где их дочь? К черту метафизику, она хочет найти тело.

Вскоре инженеры НАСА сообщили родителям Кристы, что произошла катастрофическая ошибка, на их языке это означало, что сошлось несколько неблагоприятных обстоятельств и выживших нет. На следующий день Америка оделась в траур, и Рейган в обращении к согражданам сказал, что семь астронавтов, отныне героев нации, оставили позади земные связи и узрели лик Бога. Но поэтессе нужно не это:

Месяцы спустя комиссия экспертов, проводившая расследование, выяснила, что у шаттла уже случались неполадки и многие инженеры предупреждали о возможной катастрофе. В день запуска шестидесятисантиметровые сосульки покрывали часть стартовой площадки, и низкие температуры могли пагубно сказаться на слабом месте «Челленджера» – уплотнительных кольцах. Об этом руководству НАСА на закрытом заседании говорили технические специалисты, но их слова так и остались в том зале. Вот что послужило причиной катастрофы: кусок некачественной резины и халатность шишек из НАСА. Ответственный за полет Уильям Р. Лукас решил его не отменять, хотя знал о роковой вероятности. «Запускать в космос ракеты – удел великих держав. Иногда нужно идти на риск», – сказал он через много лет, сидя в удобном кресле в частном доме в Теннесси.

* * *

Парламентский срок между тем идет, а председателя правительства у нас так и нет. Но всё равно Конгресс и комиссии входят в нормальный режим работы, и мне приходится чередовать материнские заботы с поездками в столицу. Перед выходом, всегда в безбожную рань, я перебираю взглядом тучи в небе и произвожу абсурдные расчеты того, сколько капель дождя может угрожать коляскам моих детей. Даю подробные указания Томасу, который остается на посту. Любому, кто интересуется, я говорю, что горжусь таким перераспределением ролей, но на самом деле оно меня мучит. Безжизненность пустыни, которую я пересекаю на рассвете, напоминает мне, что в ближайшие часы нас с Давидом и Сарой будет разделять больше миллиона шагов. Мадрид для меня – это плач не моих детей. Я могу довольно беззаботно куда-то идти, даже в веселом настроении обедать с коллегами в ресторане, но стоит за соседним столиком заплакать ребенку, как мое сердце пронзают семь шпаг.

Я вижу Давида и Сару в каждом законопроекте, в каждом решении. На протяжении истории многие матери объединяли силы, чтобы отстоять социальную справедливость. Я никогда не думала, будто материнство автоматически делает тебя лучшим человеком, чем прежде, или что существуют какие-то специальные чувства, свойственные только биологическим матерям. Если меня вдруг подмывает впасть в этот примитивный эссенциализм, на ум немедленно приходят омерзительные образы арийских женщин с пухлыми младенцами на руках, женщин, которые воодушевляют своих мужчин совершать худшие преступления в истории человечества – ради потомков. Я нашла у мыслительницы Сары Раддик разрешение противоречий, сопровождающих меня на политическом и материнском пути. Она ввела термин «материнское мышление», обозначающий чувства и ответственность всех нас, тех, кто кого-то растит или воспитывает. Такое мышление побуждает нас часто выражать и защищать этическую позицию внимания к чужой боли. Пресловутая биология тут ни при чем: нет на земле человека, не способного обрести материнское мышление. Признавая это, мы освобождаем понятие материнства от узких рамок патриархата и, слово бомбу, забрасываем его в политическую сферу.

«Мы голодаем, угля нет, нам не во что одеться и обуться. Наши дети страдают от холода, им нечего есть. Мы так больше не можем! Сегодня здесь собрались только мы, несколько женщин из района Драссанас, завтра соберется целый район, а потом и все женщины Барселоны, а если этого будет мало и наши требования не выслушают, мы призовем закрыть фабрики и заручимся солидарностью не только барселонских женщин, но и всех элементов, составляющих общество, всех, кто не может жить в сложившихся условиях!» – кричала Амалия Алегре, активистка Радикальной партии, восторженной толпе в январе 1918 года. Несколькими днями ранее, недалеко от моего дома, тысячи женщин, включая Амалию, подняли мятеж, протестуя против резкого и наглого повышения цен на энергию и основные продукты. Они напали на грузовики, заняли склад на улице Парламента и скандировали: «Долой спекулянтов! Женщины, выходите на улицу бороться против голода!» По свидетельству репортера, присланные жандармы от угля и женских криков стали чернее, чем их каски. «Если власти не могут сдержать рост цен, этим займутся домохозяйки! Они и так уже давно творят чудеса, стараясь прокормить семью!»

С годами память об Амалии Алегре и стольких других женщинах растворилась в многочисленных мужских образах революционной рабочей силы. Но Давид и Сара велят мне сохранить эту память. Они воплощение того, почему следует помнить. На заседании, которое каленым железом выжжено на мне, я касаюсь их тел за шестьсот километров от меня и разделяю ярость восьмидесяти одного человека – отцов и матерей, которые потеряли детей.

24 июля 2013 года в Ангройсе, под Сантьяго-де-Компостела, произошла железнодорожная катастрофа. Сегодня ее жертвы с балкона парламента слушают дебаты о создании комиссии по расследованию – они давно уже этого добиваются. Трагедия в Ангройсе обнажила худшие стороны двухпартийной системы, сумевшей утаить правду о десятках смертей. Как становится ясно из документального фильма «Франкенштейн 04155», который посвящен этому событию и от которого кровь стынет в жилах, обе партии, систематически сменяющие друг друга у власти, одинаково виноваты в аварии, а ведь ее можно было избежать. И на заседании тоже понимаешь, что зачастую интересы строительных компаний ставятся выше безопасности тел, о которых мы так трепетно заботимся.

Меня глубоко трогают слова жертв, доносящиеся с балкона во время депутатских выступлений: «Дамы и господа, не причиняйте нам больше боли». Вот тяжесть нашей ответственности в тот день, и до чего же она мала, эта тяжесть. Мы не успели отвести ранящее жало, теперь нам остается хотя бы не ранить сильнее. Но даже на это мы не способны. К концу заседания всем понятно, что двухпартийность непоколебима в своей безжалостности. Голосуют «против», и это приводит в отчаяние людей, которые потеряли в Ангройсе близких и теперь стоят на балконе. Слышатся крики: «Мы хотим правды!», «Правосудие!», «Хватит врать!» Председатель Конгресса просит всех, кроме депутатов, покинуть зал, и пока сотрудники палаты приглашают людей к выходу, некоторые из нас, и я в том числе, встают и аплодируют их бесплодному мужеству.

Перелистывая протокол заседания, пока пишу этот текст, я натыкаюсь на зафиксированное стенографисткой восклицание неназванной депутатки: «Какой стыд!» Понятия не имею, была ли это я; во всяком случае мне бы хотелось так думать. Но всё равно это чистый нарциссизм, никак не компенсирующий моего бессилия в тот день.

НАСА хотело, чтобы весь мир восхищался тем, как оно завоюет самую дальнюю звезду во вселенной. Наше правительство хотело, чтобы поезд летал из столицы в провинцию со скоростью света. А Амалия Алегре и ее современницы просто хотели угля, чтобы их дети не замерзали. Мы, матери, существа могущественные. Мы кузница храбрых, как говорил Наполеон. Но как же бесполезна эта кузница, когда власти беспощадно рушат всё, что мы пытаемся взрастить.

* * *

У меня не прекращаются тяжелые нервные срывы, и психиатр решает перенаправить меня к специалистам по тревожному расстройству в больнице Оспиталь-дель-Мар. Я привыкла, что мои дни протекают в сумерках, и в первое утро, когда я иду туда на прием, свет чуть не сбивает меня с ног. Больница находится в Барселонете, напротив пляжа: я впервые с тех пор, как стала матерью, вижу море. Оно, однако, далеко от средиземноморского покоя и волнуется, как будто под водой бьет хвостом огромная змея. Я велю морю утихомириться, но оно так же упрямо, как моя голова, и меня не слушается.

Жауме, психолог, к которому я попала, с самого начала сосредоточивается на моей ипохондрии. Снаружи море бьется о ржавые перила волнореза с такой же силой, как в моем мозгу бьется уверенность, будто я больна тысячей болезней. Многие жертвы родильного безумия были, как и я, убеждены, что смерть подстерегает их за дверями врачебного кабинета. В 1852 году в запутанных коридорах Эдинбургской лечебницы Джин Мэйн умоляла дать ей лекарство, которое исторгнет огненные шары, жгущие ей горло, и вскрыть гнилые кишки. Судя по истории болезни, она точно знала, что страдает «всеми болезнями, которые только может наследовать плоть». Джин не ведала утешения; когда медики отказывались отвечать на ее просьбы, она злобно угрожала и клялась раскроить им черепа. Не знаю утешения и я, пока в немом отупении сижу за столом, а по другую его сторону Жауме делает заметки. Не знал его и американец-ипохондрик, который (я где-то читала) завещал написать на своей могиле: «Я же говорил, что болен!»

История ипохондрии так же длинна, как история человечества; со времен Большого взрыва кто-нибудь всегда да угадывал в мерцании звезд собственный скорый конец. Само слово, происходящее от корней ὑπο, «под», и χόνδρος, «реберный хрящ», впервые использовал в IV веке до нашей эры Гиппократ для описания проблем селезенки, печени и желчного пузыря. Со временем термин приобрел нынешнее значение, поскольку ипохондрики часто жаловались на невыносимую, убийственную боль как раз в упомянутой области. Андре дю Лоран, врач эпохи Возрождения, описал три типа меланхолии: происходящую из мозга, симпатически передающуюся всему телу и возникающую в ипохондрии, то есть в подреберье – мою, которая роднит меня с обладателями самых поэтичных симптомов в истории безумия. В старинных медицинских трактатах до нас дошли случаи безымянных и всё же очень знаменитых ипохондриков – например, господина, который считал, что у него стеклянные ноги, и отказывался ходить, чтобы не разбить их, или пекаря, убежденного, что состоит из масла, вследствие чего его невозможно было заставить приблизиться к печи, так как он боялся растаять. Один человек очень испугался при виде крокодила и с тех пор твердо верил, что лишился руки и ноги, ведя себя так, будто их и вправду не было. Он спасся от крокодила, но не от себя самого. Мой любимый пример – история древнегреческого поэта Писандра Родосского, который думал, что его душа сбежала от тела, и жил в постоянном страхе где-нибудь ее повстречать.

Говорю Жауме, что, если бы я повстречала свою душу и могла показать ему, он бы сам убедился: она черна как ночь. Да еще и отвратительно смердит. Виной и смертью. Разочарованием детей, которые еще и говорить не научились, а уже получили кучу доказательств слабости родной матери. Говорю, что в той, кто сидит перед ним, нет ни капли непорочности, что я живу в мерзости и корчах некомпетентности. «А, чистоты», – произносит Жауме, усмехаясь. И отвечает, что я в своих идеях вообще не уникальна, поскольку никакой чистоты, к которой так стремлюсь, не существует. «Нет ничего более грязного, чем человеческий разум», – говорит он. И поясняет, что среди самых распространенных симптомов послеродового тревожного расстройства – как раз неизбывные, навязчивые, повторяющиеся мысли о всяком ужасе, которые парализуют меня и в крайних случаях способны заставить молодую мать панически избегать ребенка. «Будем работать, чтобы ты до такого не дошла», – заключает он, занося всё, чего я стыжусь, в скрижали компьютера.

Я выхожу на улицу. Море по-прежнему похоже на кипящий котел, но теперь это не смущает. Убивает меня яркий свет, словно удар наотмашь по лицу. Бегу к остановке и совершенно обессиленная сажусь в автобус. Я жажду оказаться в своей спальне с задернутыми шторами, как человек в пустыне жаждет воды. Древние греки считали, что причина меланхолии – избыток одной из четырех телесных жидкостей, черной желчи. Из-за ее черноты, как говорил Гален, мозг человека темнеет, и, подобно тому, как ночь страшит не только маленьких детей, но и отважных мужчин, черная ночь, царящая в голове меланхолика, понуждает его жить в постоянном страхе. Наша душа привыкла к вечному туману, мы враги солнца. Я с плачем возвращаюсь домой и успокаиваюсь, только задернув занавески. В колыбелях спят мои дети. Я на них даже не взглянула. Это всё, что я могу им предложить? Бегство сломя голову от всех небесных тел?