1

Жители Ленска с опасением ждут весеннего наводнения, оно здорово поднимает уровень реки, угрожая бедствиями. Ледоход на Лене опасен. Я помню небольшие айсберги вдоль берегов сразу после отплытия из Кашуга. Это было 24-го мая, и я плыл мимо лесов, искорёженных льдом, который несла разлившаяся река. В этот период года природа наиболее враждебна и выпускает на волю своих собственных демонов.

Ночью 17-го мая 2001 года, когда семья Бориса спала на первом этаже своего дома, огромная льдина, растянувшаяся на более, чем 80 километров, заблокировала город. Воды Лены и её притоков за час поднялись на 14 метров выше уровня безопасности. Было затоплено пять тысяч домов, и четыреста человек погибло в этой катастрофе. Борис успел перевести свою семью на крышу.

Военные русские самолеты бомбили на следующий день ледяную пробку, используя двухсотпятидесятикилограммовые бомбы. Операция была успешна, но в тот же день после обеда прошел сильнейший дождь, настоящий потоп, который обрушился на район, уже наводнённый. Эти следующие одна за другой катастрофы заставили половину населения бежать из города на юг края. Таких переселенцев было более десяти тысяч. Борис и его семья выжили. Они любят свой город, не покинут его и готовы его восстанавливать.

Гроза, что следовала за нами по пятам, не слабеет. Уже два дня льет без перерыва. Я укрыт с семьёй на очаровательной дачке, которая служит столовой, спальней, кухней и сауной. Небольшое пространство очень сближает нас. Жену Бориса зовут Лили, она казашка и непрерывно готовит вкусные блюда. Мы не дегустируем их, мы едим их непрерывно в течение всего дня. У них есть сын Сергей, семнадцатилетний парень, который бегает за девочками. Между двумя свиданиями он всё же не забывает заняться моим каноэ. Он интересуется заплатами, которые поставил на брезент, потому что нос моего «корабля» поврежден трещинами и разрывами ткани. Ещё есть Саша, второй ребёнок Бориса; Саша говорит по-английски и служит переводчиком для всей семьи. Это красивая русская девушка двадцати лет, только что вышедшая замуж за Александра. Свадьба была отпразднована в Москве, сразу после катастрофы. Пережитое всё ещё продолжает занимать умы, так оно всех потрясло. Во всяком случае каждый год вскрытие реки угрожает жизни города. Представляю, какой страх вызывает проливной дождь, который часами размывает и заливает дороги.

Приклеиваюсь носом к окну и ещё больше ценю комфорт безопасности. Кажется, время остановилось с тех пор, как я вошёл в эту дачку. Размышляя о тысячах километров, которые отделяют меня от Ледовитого океана, спрашиваю себя об опасностях всё расширяющейся реки. Через несколько сот километров при приближении к Якутску ширина Лены станет более четырнадцати километров. «Преодолею ли я эту огромность?» Чтобы поддержать своё упорство, говорю Борису, что уеду завтра, несмотря на дождь.

Дача – это место временного проживания, так как рядом уже стоит трёхэтажный дом. Борис построил его собственными руками с помощью друзей всего за два года. Комнаты обиты панелями, но ещё без мебели. Я сплю в одной из них на надувном матрасе; рядом комната Сергея, забитая электроникой, и комната молодых. Это один из лучших домов квартала. Два первых этажа сложены из кирпича, чтобы дом лучше противостоял наводнениям. Третий этаж из дерева и должен служить стратегическим убежищем в случае поднимающейся воды. Здесь же сложен запас продуктов и лекарств.

Борис работает в «косметике». Это позволяет семье жить широко, гораздо лучше, чем многие другие. К тому же у него есть вездеход, полученный прямо с китайского завода. Видя это материальное благополучие, я предполагаю, что мой хозяин занимает важный пост в косметической лаборатории. Я расспрашиваю его на эту тему, перечисляя названия престижных марок. Саша переводит и начинает смеяться. Её перевод вызывает взрыв смеха всей семьи. Что смешного я сказал? Борис решает отвезти меня в город, чтобы показать свои помещения. Там я обнаруживаю две бутички, похожие на газетные киоски во Франции. Они не более трёх квадратных метров, где симпатичные девушки продают предметы туалета. Это бритвы, зубная паста, краска – всё разложено в пакетиках на полках. Как Борису удалось финансировать свой роскошный дом в 300 квадратных метров с помощью такого простого дела? Я знаю, что не государство помогло ему построить жильё. Если президент Путин был в Ленске после катастрофы, чтобы выделить жертвам специальные кредиты для восстановления, политическая мафия новой демократии не сделала свою работу по распределению средств. Помощь государства осела в карманах мафиози.

Мы заканчиваем осмотр киосков, устроенных вдоль стены ангара, в котором располагается овощной рынок, мясной магазин и разные лавочки, где бабушки торгуют продукцией со своих огородов. Здесь я закупаю провизию для себя, расспрашивая Сашу о русской мафии:

– Слово «мафия» не всегда имело негативный смысл. До революции мафия не состояла из бандитов. Это были кланы уважаемых семей.

Борис вмешивается в разговор:

– Плохая мафия всегда была в России. Она приспосабливается к своему времени и прячется за демократией. Я же поставил дом сам с верными друзьями.

Мы возвращаемся домой, бегло осмотрев город после потопа. Я благодарю провидение, что встретил на своём пути эту семью. Без неё я бы прозябал два дня на затопленных берегах. Оцениваю эту удачу ещё сильнее, когда Борис приглашает меня попариться в сауну. Русская баня окончательно избавляет меня от стресса. Сижу за общим столом, на теле обычное банное полотенце, рядом мои хозяева в том же одеянии, около – столик с яствами, и мы спокойно вкушаем время, которое, кажется, остановилось.

Уже знаю, что Лили, Саша, Александр, Сергей и Борис – мои друзья. Мне будет очень их не хватать. Они показывают мне фотографии и рассказывают свою жизнь. Вот Лили раскинулась на черноморском пляже, тело полностью покрыто лечебной грязью. Саша и Александр страстно целуются на тротуарах Москвы, Сергей вытаскивает щуку в 10 килограммов на берег ленского притока, а Борис наполовину голый на снегу в сибирскую зиму.

– В этот день было 30 градусов мороза, – подчёркивает он.

На следующий день, без разговоров, я готовлюсь к расставанию. Оба парня ставят на прицеп каноэ, потому что Борис хочет отвезти меня от Ленска на 20 километров. Наблюдаю, не вмешиваясь, за их действиями. Семья продолжает заниматься мной. Мы едем по мокрым городским улицам, добираемся до леса. По дороге – разрушенные деревенские дома. Среди них замечаю туалетную кабинку, зацепившуюся за вершину электрического столба. Поваленные дома свидетельствуют о силе наводнения, пережитого людьми в 2001 году. Борис говорит, что три деревни полностью были опустошены этой катастрофой. Земляная дорога тянется на 100 километров, потом исчезает в тайге. Лена течёт дальше, пробираясь сквозь тайгу, в новые, абсолютно дикие места. Пришло время прощаться.

– Через три ближайшие деревни ты встретишь хутора, где живут якуты, они редко видят иностранцев, – предупреждает Борис, крепко пожимая мне руку.

Я с трудом удерживаю слёзы. Решаем поехать одновременно, каждый в свою сторону. Иду к реке, к полосе тумана, который сразу же поглощает меня. В тумане вижу лишь на 50 метров. Ленск и семья Бориса теперь лишь прожитый эпизод путешествия.

2

Тайга изрыгает из своих лесистых недр сотни ручьев. Вода течёт отовсюду, сочится от подножия сосен или падает каскадами из каменистых расщелин. Множество лесных источников несёт воды, пришедшие с небес. Дождь из растаявшего снега охлаждает сейчас воздух и моё лицо. Всё это грозит опасно поднять уровень реки. Гребу с чёрными мыслями на уме: гигантская волна опрокинет мой скромный бивуак, и меня поглотят глубины Лены, когда я буду барахтаться, пленённый палаткой. Выходя из тумана, успокаиваюсь при виде нефтеналивного судна. Итак, я всё же вблизи огромных кораблей, активной жизни реки и неожиданных встреч. Если б во мне не было жажды приключений, я не мог бы зайти так далеко в своих страхах. Эта жажда – мотор, который вовлекает меня в события богатые, как я знаю заранее, эмоциями. Но эмоции связаны часто с опасениями, ибо схватка с дикой природой, с одиночеством и конфронтация с нравами незнакомого населения не привычны для меня. Обыкновенный человек, как я, согласившийся приспосабливаться вопреки всему, должен заставлять себя преодолевать эти проблемы.

Лицом к лицу с трудностями я подтверждаю термин одного хорошего писателя, который описал состояние, названное им «блаженством печали». Это чувство охватило меня при виде деревни Сальдикель, третьей деревни, указанной Борисом. Здесь я вижу красоту прошедшей драмы. Хутор вырисовывается через занавес тумана. Остовы домов поднимаются на десятки метров посреди разбитых, пустынных улочек. Тишина захватывает меня, даже если чудится иллюзия эха, пронёсшегося хаоса, чудовищной волны, похоронившей людей. Моё одиночество посреди слишком широкой реки под похоронными небесами, моё состояние общего изнеможения, а также воспоминания о семье из Ленска, внимательно поддержавшей меня после катастрофы, – всё это подчёркивает драматическое настроение. Случайно бросаю взгляд на противоположный берег и обнаруживаю там крест, который усиливает мою тоску. Он поставлен в память о душах, унесённых рекой, а у меня впечатление, что я вижу их блики на поверхности воды.

Проплываю мимо креста и устраиваюсь за кустами. Они хорошо маскируют меня. Три грозовых дня полностью изменили климат. Чтобы заснуть при температуре около пяти градусов, напяливаю на себя всю одежду. Сибирь – экстремальная страна. Разница в сто градусов разделяет сибирский холод и летнюю жару. Этот разрыв постоянно провоцирует климатическую нестабильность. Моё продвижение на каноэ может продолжаться лишь до середины сентября, когда в Арктике начинается сибирская зима. Следовательно, для меня начался бег против часовой стрелки, даже если я не люблю спешить. Однако, я соглашаюсь на это, потому что обещал моему «кораблю», что приведу его к солёным водам Океана.

Пять градусов охладили пыл комаров. Остаётся лишь горсточка непримиримых, которых укрощает лимонный одеколон Лили. Я мало сплю промозглой ночью, но утром открываю, что уровень воды понизился. Несмотря на обильные дожди и тысячи таёжных ручьев, впадающих в Лену, её уровень не поднялся. Это обескураживающее наблюдение подтверждает мою невозможность предвидеть поведение природы и напоминает также об осторожности, потому что непредсказуемость может сыграть со мной злую шутку, если я стану невнимательным.

Освежил лицо в воде странного цвета. Русло Лены образовано скалистым плато ярко-красного оттенка. Этот оттенок напоминает мне впечатления предыдущего дня. Неужели я только что умылся окровавленной водой? Определённо путешествие по Лене не перестаёт подсовывать мне острые ощущения. Эта беспокойная смесь, без сомнения, результат моего одиночества, которое всё больше с каждым днем.

Шесть часов непрерывной работы упорядочивают мои мысли, даже если я постоянно жду подвохов со стороны реки. Они не замедлили появиться в виде очередного креста. Будто небо решило регулярно напоминать мне о бренности всего живого. Знаю, что путешествия часто вызывают размышления о бытии, о Боге, но я не религиозен, хотя и признаю церкви с молящимися. При этом уважаю Природу с её добрым и злым характером.

Итак, очередной крест находится на вершине церкви, а она окружена дикими травами и стоит посреди покинутой деревни. Безжизненные дома не были разрушены весенним половодьем. Их немного, и они объединены солидной электрической линией. Решаю расположиться на другом берегу, чтобы убедиться вечером в отсутствии жителей. Вечерние сумерки не вызывают никакого движения. Лишь издалека доносится ржание пасущихся лошадей. На следующее утро, едва проснувшись, опять пугаюсь. Какой-то хищник сует морду в мою одежду, пропахшую пищей. Когда он исчезает, я выползаю из палатки, перевожу дух и развожу костёр. На противоположном берегу по-прежнему нахожу церковь в призрачной деревне.

Поднимаюсь на 500 метров вдоль берега, но сильное течение не позволяет высадиться. Тогда я пересекаю реку и оказываюсь среди болотистых зарослей в километре от деревни. Здесь полно крупной рыбы. Иду пешком по затопленному лугу. Деревня пустынна. Ни одной лодки у берега, ни одного дымка из печи. Но встреча всегда возможна, ибо сибиряки привыкли жить везде и нигде.

Моё внимание привлекает стела за белой оградкой. Три чёрно-белых портрета молодых мужчин на мраморной доске, букет сухих цветов. Удивлён их совершенно европейскими лицами. Автомобильный руль около памятника, среди корней, объясняет причину их гибели – автомобильная авария. При этом тут нет дороги, а те, что русские используют, не позволяют превышать 30 километров в час. Продолжаю неуверенно путь с чувством, что проникаю в запретную зону. Раздаётся глухой шум. Лошади укрылись в пустых помещениях барака, чтобы избежать жары. Подхожу к церковной двери, где рядом вьется пчелиный рой. На двери железная доска и пять выгравированных строчек на кириллице объясняют историю святого места. Римские цифры указывают на XIX век, остальное я не могу перевести. Войдя внутрь, констатирую, что в церкви склеп. Внутри чисто, земля осела, как если бы по ней часто ходили, и одна могила наполовину присыпана. Дневной свет проникает сквозь квадратное окно и освещает скульптуру ангела на могиле. Он вдохновляет меня на молитву, которую я адресую семье в Ленске.

«Кто похоронен здесь?» – возникает вопрос в атмосфере этого успокаивающего места. Я ухожу умиротворённый, пропитанный позитивными волнами чувств. Вскоре на камнях перед рекой встречаю двух мужчин. Они раздеты, ноги раскинуты. Нет ни палатки, ни лодки, ничего поблизости, что могло бы сказать, откуда они пришли. Они не поднимают руку, чтобы ответить на моё приветствие. Я следую своей дорогой, не размышляя об их нескромной ситуации, и решаю вернуться на противоположный берег. Тут Лена более двух километров шириной, но посреди дороги есть остров, он послужит мне привалом. Здесь я обнаруживаю три пустые лодки, спрятанные в траве. Мелкий пляжный песок окаймляет берег острова и радует глаз. Говорю себе, что именно здесь можно переждать очередную грозу. Однако, отбрасываю этот приятный совет и продолжаю переплывать реку. Несколько редких грозовых облаков появляется в абсолютно голубом небе. Ветер разгоняет скромную серую облачную массу, как вдруг неожиданный дождь захватывает меня как раз посредине реки. Внезапно ветер меняет направление. Поднимается настоящая буря, её мощь всё усиливается, грозя отправить меня в воду. Лена темнеет, ветер вздымает её волны, которые грубо бьются в левый борт. Каноэ больше не подчиняется мне. У меня нет сил выправить его, чтобы плыть против ветра. Таково неистовство природы, ну, а я гребу и представляю катастрофу: моя экипировка тонет и моё тело вместе с ней; я бьюсь на поверхности, а корабль не видит меня и проходит по моему телу. Как раз на середине появляется корабль, он идёт против течения, но его капитан может спутать меня с волной. Гребу из последних сил, громко разговариваю сам с собой: «Давай, давай, держись!» Я максимально сконцентрировал волю и силы, что позволило сохранить равновесие и добраться до берега. Мои титанические усилия в течение получаса стоили в этот раз целого дня гребли.

Что же произошло? Был ли я неосторожен, не послушавшись своего же собственного совета? Или мне мешает усталость? Призывает ли меня Лена к порядку, сигналя об опасности чёрной бури, когда нельзя пересекать реку? Задаю себе множество вопросов, в то время, как вновь отправляюсь в путь, послушно следуя вдоль берегов…

3

Плотность событий со времени встречи с Борисом быстро отодвигает от меня неприятное происшествие, пережитое в Пеледуе. Даже если я знаю, что «нахождение в заложниках» у трёх недоброжелателей ещё долго и неотступно будет напоминать о себе. Это история, которую можно было бы принять и за шутку, но травма, нанесённая ею, нарушает мои положительные впечатления, которые я постоянно испытываю в России.

Утром шестьдесят пятого дня на реке мне захотелось побеседовать с моими товарищами по путешествию. Один из них – маленький плюшевый медвежонок, подаренный тулонской подругой и тихонько лежащий со дня моего отъезда на дне рюкзака. Устанавливая его на носу байдарки, доверяю ему роль вперёдсмотрящего и присваиваю имя Слава, в память о встрече с бездомным артистом из Киренска, который хлестал себя в бане берёзовым веником. Теперь мои одинокие беседы обращены к этому новому молчаливому другу.

Продвигаюсь вперёд по реке в то время, как одна за другой нас окружают постепенно три грозы. Сплошные полосы дождя воздвигают огромную стену, которая перекрывает все дороги. Молния освещает чёрные небеса и заставляет нас прижиматься к берегу. Если молния придвинется ближе, буду спасаться в роще. Редкие капли барабанят по брезенту лодки и орошают Славу первым крещением. Предупреждаю его, что наша поездка – дело непростое, и что он встретит трудности похуже дождя. После ожесточённой борьбы стена ливня пробита. Проникаем вглубь освещённой солнцем зоны и направляемся к деревне Дабан.

«Ты встретишь посёлки, населённые якутами. Будь внимателен! Они у себя.» Слова Бориса звучат в моей голове при приближении к Дабану, населённому на 80 % якутами. Здесь мне необходима остановка, чтобы закупить провизию и благодаря этому избежать Олекминска, города в 20.000 жителей, расположенного вниз по течению в двух днях пути отсюда. Спрашиваю мнение Славы по этому поводу. Он не отвечает прямо, но качает головой в знак согласия. Причаливаю к склону, который выводит на раскорчёванное поле. Возможно, деревня прячется в глубине луга. В предыдущие дни я заметил, что якуты ставят свои дома на землях, хорошо удалённых от реки. Без сомнения, они лучше русских знают нрав Лены. Двое мужчин выходят из леса и пересекают луг. Они в рабочей одежде, в поношенных резиновых сапогах с деревянными граблями на плечах. Их ходьба возбуждает ненасытность летающих насекомых. Приближаясь к ним, вижу, что их лица облеплены комарами. Но мне кажется, что комариные укусы ничуть их не беспокоят. Предлагаю им мой лимонный лосьон, но они равнодушно отвергают его. Без сомнения, они иммунизированы с самого детства. Затем они продолжают свой путь, предварительно объяснив мне, что их жёны находятся в пятистах метрах отсюда на маленьком островке, и настаивают, чтобы я заехал к ним перекусить. Благодарю их, интенсивно отмахиваясь от насекомых. Комары преследуют меня до лодки.

Несколько дальше, вниз по реке, вновь ставшей необжитой, где не было ни одной приметы находящейся поблизости деревни, какой-то человек выскочил из леса и присел, как хищник, за круглым валуном. Это был маленький русский, мускулистый, с располагающим лицом, обнажённый до пояса, в джинсах и кроссовках. Он делал мне знаки приблизиться. Я согласился выслушать его, предупредив Славу, что надо оставаться бдительными. Человечек по имени Алексей пальцем указал мне на приток, шириной в тридцать метров, который он хотел бы пересечь. Чтобы помочь ему, я маневрирую с трудом, скребя дно веслом. Вдруг он проворно запрыгивает в байдарку и садится напротив на мокрые рюкзаки. Его лицо в двадцати сантиметрах от меня, и он чрезвычайно доволен своей ловкостью. Я отвечаю смехом на его возбуждение и гребу с большими предосторожностями, чтобы не перевернуться – лодка плохо реагирует на дополнительный вес. Переправившись на противоположный берег, он тут же ловко выскакивает и исчезает в лесной чаще так же быстро, как и появился.

Жёны тех двух якутов, что я встретил раньше с граблями, рыбачат на каменистом острове, который был бы затоплен, если бы Лена поднялась всего лишь на двадцать сантиметров. Как и Алексей, они одаривают меня приветливыми улыбками. Почему Борис предупреждал быть настороже? До сих пор я не встретил ни одного недружелюбного взгляда. Напротив, определённая ясность и простота контрастируют с нередко хмурым настроением русских. Я расспрашиваю якуток о деревне, не намекая на еду, обещанную их мужьями. Во всяком случае, мне достаточно трудно объяснить, что я знаком с их супругами. Женщины показывают, что деревня находится сразу же за поворотом, к которому я направляюсь. Пройдя его, замечаю новые силуэты на берегу. Пять девчат болтают, собирая букеты цветов. Проезжая, не могу не поприветствовать их. Они тут же определяют мой акцент и забавляются, окликая меня до тех пор, пока я не оказaлся слишком далеко. Потеряв лодку из виду, они встают и идут по берегу следом за мной. Возвращаются они в деревню или ждут, что я причалю, чтобы поболтать еще?

Водяной насос с толстой трубой позволяет мне пришвартоваться. Я предвидел, что деревня не будет видна с реки. Так и оказалось. Она находится в километре на опушке густого елового леса. Доверяю Славе охранять наши вещи. У меня отчётливое чувство, что я больше не один.

Мои бесконечные монологи с ежедневными радостями и осложнениями изменились. Бессловесный Слава обладает тайной властью общения. Всякий, кто в одиночку проникает в Храм Природы, через три-четыре недели начинает разговаривать с предметами.

Чистота якутской деревни удивительна. Нет нагромождения железок, отбросов, обезображивающих окружающую красоту. Напротив, домики прекрасно гармонируют с природой и между собой. Селение дышит спокойствием, жизнью, которую до сих пор я нигде не почувствовал. Для сравнения надо сказать, что общая бедность русского населения ответственна за горы повсеместного мусора, за постоянно накапливающиеся отбросы, а ужасное состояние дорог и взяточничество – это бич России.

Молодой человек на лошади, проезжающий по переулку, дополняет ощущение естественности, которое излучает деревня.

– Три продовольственных магазина сегодня закрыты, – объявляет мне всадник. – Но вы можете зайти к частникам.

На клочке бумаги он рисует краткий план и продолжает свою неспешную прогулку. Наконец, после многочисленных увёрток, дабы избежать собачьего лая и клыков, – никто не защитит меня, так как деревня пустынна, – нахожу указанный дом. Частную лавочку обслуживает девочка-подросток, которую страшно стесняет моё появление. Её смущают странные слова, употребляемые мной. К счастью, присутствующий здесь мужчина, более терпеливый, нежели девчушка, помогает мне сделать покупки. Но их недостаточно, чтобы обойти Олекминск. Я ухожу, размышляя о необходимости новой остановки через два дня.

Пока я спускаюсь в долину, шквальный ветер доносит тяжёлый шум грозы, собирающейся над холмами. Несколько неистовых порывов вызывают беспокойство за каноэ. Если вырвется крепление, лодку унесёт на середину реки. Но моё беспокойство исчезает при виде «корабля». Он не один. Есть невозмутимый Слава, но также мальчуган лет двенадцати. Он стоит на берегу, в нескольких метрах от лодки, и смотрит на мой путевой дневник, плавающий в воде. Я тут же вылавливаю его, раскладываю, чтобы просушить, и знакомлюсь с Самом.

– Кто ты? – спрашивает он на прекрасном английском.

– Меня зовут Филипп. Я плыву на байдарке по Лене. Ты говоришь по-английски?

– Да, я изучаю английский в школе в Якутске, – отвечает он, оглядывая небо. – Можно я останусь с тобой во время грозы?

Неожиданный вопрос заставляет меня присмотреться к нему повнимательнее. Это мальчик-якут с кругленьким личиком. Он более медлителен, нежели дети его возраста. Его спокойные, степенные движения и поведение удивляют меня, пока он умным взглядом созерцает природу, уже бушующую вокруг нас. Он предлагает спрятаться от дождя около двух челноков. На дне первого в дорожной сумке он находит старую куртку, напяливает её, и мы прячемся во втором под навесом. Гроза беснуется. В этом пристанище мне нравится чувствовать Сама, прижавшегося ко мне плечом. Его типичный профиль воскрешает на мгновение великолепные образы якутской души. Так, окружённые потоками воды, мы проводим час, пока солнце не позволяет, наконец, выбраться наружу.

– Я промок, – говорит Сам, трогая свои штаны. – Пробегусь немного.

На прощание он пожимает мне руку и убегает в залитые водой луга. Он бежит, чтобы согреться, тогда как я гребу к противоположному берегу. Сам бежит до опушки и исчезает в лесу.

– Какой удивительный ребёнок! – бормочет Слава.

– Он прав. Отныне, когда мне будет холодно, я тоже буду бегать, как Сам!

Теперь мой ум переключается со встречи на дрожащую поверхность реки. Я решил перебраться на другой берег, не консультируясь с небесами, и вот сейчас настойчивый ветер угрожает перевернуть меня. Разве уже недостаточно Чёрной Бури, предупредившей об опасностях, присущих этой великой реке? Но в конце концов Природа остаётся милосердной. Она сопровождает меня до берега, обещая больше не угрожать.

4

«Маленькая Лена» в деревне Качуг стала теперь «мать Лена»! Воды и небо сливаются. Их союз скрепляется зеленоватой береговой линией. Она едва заметна и исчезает в тумане. Гребу вдоль неровного берега. Это не прямая линия, а бесконечные гигантские изгибы и повороты, которые накручивают лишние километры. Несмотря на грандиозный пейзаж, замечаю три стоянки: здесь, в глубине островов, люди заготавливают сено на всю зиму для своего скота. Плывя, слышу, как один лохматый употребляет слово, которое я узнаю со встречи с тремя злоумышленниками: «Сюда!» Он хочет, чтобы я подошёл к ним. Это слово отталкивает меня, повергая в тревожное состояние. Не отвечая, гребу дальше, стремясь найти укромное место. Высокие заросли хорошо меня скрывают. Но вода тут грязна из-за серой пены. Не могу пить эту воду, не могу приготовить так необходимый мне суп. Ложусь растревоженный, усталый, с беспокойством о следующем дне – мне предстоит выйти в город Олекминск. Если ночью меня одолевают тревожные мысли, то я, разумеется, понимаю, что часто сам порождаю свои страхи. Я объединяю их и приписываю им сигналы опасности. Даже шумы, которые сам произвожу, пугают меня. Когда, лежа в палатке, задеваю ногами брезент, мне кажется в кромешной темноте и абсолютной тишине, что кто-то приближается ко мне; когда трава шуршит под ветром и царапает дверь, я жду нападения; а когда сухая ветка скребёт потолок палатки, замираю от страха в предчувствии нападения медведя. В эти моменты, скованный боязнью, я совсем не шевелюсь и пытаюсь понять причины шумов, с ужасной безнадёжностью ожидая реальное столкновение с голодным медведем. Просыпаюсь утром в холодном поту. Тяжёлые шаги ломают лесной ковер и увеличивают мой страх. Хватаю бидон с бензином, подарок Бориса, и зажигаю полено, погасшее ночью. Привожу в порядок свою стоянку, заботясь о деревьях, что приютили меня, и оберегаю их от огня. Новый дождь освежает воздух. Река очистилась от пены и крупного мусора. Съедаю последний суп, потом несколько ложек мёда. У меня больше нет ни продуктов, ни топлива для огня, ни батареек, ни спрея против комаров и особенно – нет больше сил. Каждое движение причиняет мускульную боль. С трудом поднимаюсь на ноги. Остановка в Олекминске- абсолютная необходимость. Даже если страх встречи со злоумышленниками преследует меня. Следовательно, надо обдумать дальнейшие действия. Я не буду подплывать прямо к городу, но буду двигаться вдоль берега. Буду избегать старого жилья, пока не найду больших новых деревянных домов с параболами. Буду продолжать путь вплоть до встречи с женщиной, дедушкой, с семьёй, где есть дети.

Начинаю двигаться с учётом моих утренних страхов. Две женщины идут по осыпи позади моего привала. Они направляются к группе, занятой укладыванием ящиков на борт моторки. Это они топали по лесному ковру; а я-то думал, что это медведь слоняется вокруг палатки. Выходит, всегда есть более простое объяснение. В любом случае убеждаюсь, что огонь предохраняет от медведей, потому что до сих пор ни один зверь не проявлял себя. Если я буду стараться поддерживать раскалённые угли вплоть до ночлега, я смогу спать спокойно до самой Арктики.

Берега песчаны. Вместо тайги дюны тянутся вплоть до холмов, как если бы пустыня Гоби пришла сюда окаймлять Лену. Чахлые стволы с чёрными безлистными ветвями поднимаются на вершинах холмов, создавая унылый пейзаж. Гребу, защищённый от дождя пончо. До города пять часов. Низкий тонус заставляет меня опять вынуть банку с мёдом. Восполняю силы каждые полчаса. Щедрый ветер дует в спину и облегчает работу. Благодарю его. На пляже появляется лагерь, человек около брезентовой палатки готовит что-то в кастрюле на огне. Ребёнок-якут один со своей удочкой. Национальная ли это привычка? Или, может быть, мальчик всего лишь пользуется каникулами, чтобы порыбачить? Он смотрит на меня без всякого интереса и забрасывает на глубину леску с наживкой. Несколько дальше останавливаюсь на липком песке, здесь берега сделали настоящий приют для каноэ. Вижу линию домов, их достаточно много, значит, город близко. Ветер удаляет грозу, и погода как раз, чтобы сфотографировать волнообразные дюны. Река вновь обретает своё величие. Гребу два часа, вплоть до ясных очертаний города. Олекминск тянется по берегу, переходящему в долину. Лодка с мачтой, но без паруса – впервые вижу такую на реке, – обгоняет меня на небольшой скорости; затем катер морщит спокойную воду. Причаливаю последним.

Первые четыре дома растут на глазах при моём приближении к западной окраине города. Решаю подойти к ним, повторяя про себя «Женщина, дедушка, семья с детьми». Обращаюсь к небу за помощью. Никогда ещё я так не крестился. Бог – это опора, которую я использую, не будучи верующим. Я взываю к человеку, к Иисусу, который, может быть, гнездится где-то в лабиринтах моего сознания и моей психики. Моя молитва услышана, ибо, высадившись у подножия четырёх домов, я как раз спасаюсь от ветра и новой грозы. Девочка одна на гальке. Она несёт красное ведро, улыбается очень приветливо и сразу же вызывает доверие. Стучу в первую калитку, не слышу ответа. Но двигаюсь к дому вслед за девочкой. В окне появляется человек. Он оборачивается ко мне, когда я бросаю застенчивое «Привет!» Это якут…

5

Олекминск под небесным разбушевавшимся потопом, но я смеюсь над ним. Моё снаряжение спрятано под перевёрнутым каноэ в саду якутской семьи и останется там три дня. Вокруг меня во внутреннем дворе, где я укрываюсь от дождя вместе с семьёй, незнакомые лица. Тут два неразговорчивых мальчугана лет десяти, они прячут свой взгляд под кепками. Когда один из них поднимает, наконец, голову, я вижу испуганное выражение. Я никогда не предубеждён в своих суждениях, но спрашиваю себя сейчас, счастливы ли эти дети. Есть также небольшого роста женщина, которая не расстаётся со своей кожаной сумкой, где сложены её документы, которые она часто перекладывает. Она – хозяйка дома и мать детей. Её муж-пьяница, давно покинул семью. «Он бродяжничает где-то в большом городе в поисках выпивки,» – доверительно рассказывает якутка. Я не в состоянии воспроизвести её имя. Впрочем, не могу произнести ни одного имени и членов семьи.

Около мальчиков сидит брат хозяйки дома. Это приветливый человек с испитым лицом. Кажется, он победил в себе страсть к водке, ибо следы дебошей почти не видны. Ещё есть старая женщина, она курит длинные сигареты; а также ангельского вида девочка, непрерывный смех которой развеивает обстановку.

Эти лица пробуждают воспоминания моих встреч во время предыдущих путешествий. Если якуты тюркского происхождения, то черты их лиц и характера ассоциируются с такими народами, как инуиты Канады или индейцы. Эта семья похожа на те, что я встретил на юге Дакоты или на северо-западе Канады. Их узкие глаза, матовая кожа, разрушительные следы алкоголя и равнодушие – общие элементы. Я не утверждаю здесь что-то негативное, я лишь констатирую факты. Я не упускаю случая напомнить здесь о геноциде, который причина исчезновения индейских племен или инуитов. Якуты, наоборот, не пережили геноцид, это лишь вторжение модернизма в глубину их нравов, связанных с природой, что разрушило их естественность. Хозяйка звонит своему другу Виктору, двухметровому украинцу, который везёт нас в центр города на своём такси.

Оплачиваю покупки и захожу в холл гостиницы. Он странно наклонён. Действительно, его стены от самого основания стоят под углом в тридцать градусов. Подпорки кое-как поддерживают сооружение, которое угрожает обвалиться. Якутка, что привела меня сюда, следует за мной по пятам, выхватывает из рук 500 рублей, которые я протянул хозяйке гостиницы, и настаивает, чтобы мы поднялись в номер. Она хочет проследить всю процедуру оплаты и заполнить формуляр, думая, что я не способен общаться. Во время оплаты она утаивает 200 рублей. Один иду в комнату, вставляю ключ, чтобы запереться, как вдруг сильный стук сотрясает дверь. Это пришла сопровождающая меня якутка, чтобы проверить мой приют. Крайне любопытная, она не забывает порыться и в некоторых моих вещах. Не вмешиваясь, наблюдаю за её жестами; я слишком рад быть тут, в этой небольшой удобной комнатушке. Она же садится в кресло, чтобы провести здесь два часа в ожидании ужина. Очень деликатно прошу её уйти, она уходит, прихватив мой последний пакет с семечками. Как только дверь закрылась, меня охватил жуткий смех. Наконец, я один и могу расслабиться. Такого со мной не было после ледяного отеля в Качуге.

В продолжение трёх дней моего выздоровления в Олекминске я забыл Лену, каноэ, снаряжение. Даже не забочусь о ремонте лодки, настолько я хочу забыться и отдалиться от своей экспедиции. Брожу по улицам или валяюсь на кровати. Утром ухожу по запасной лестнице, потому что якутка ждёт меня на ступенях отеля. Ей хочется опустошить мои карманы. И ей немало удалось за эти три дня. Ибо каждый раз она оставляет себе сдачу, помогая мне расплачиваться за такси и покупки. И просто выпрашивая деньги. Всего ей удалось выманить у меня 1.500 рублей. Однако, это не помешало мне оценить её внимание.

Заглянув к ним домой накануне отъезда, я обнаружил, что члены семьи чистят мою экипировку. Они открыли мешки, опустошили их и повесили сушиться. Всё содержимое моих рюкзаков они разложили вокруг каноэ в центре сада как трофеи, привезённые издалека. Каждый член семьи восхищался предметами, которые я использую. Хозяйка дома натянула на себя пончо, изображая клоуна, брат имитировал греблю, бабушка рылась в коробке с провизией, дети лазили по каноэ, а девочка играла, бросая Славу как мяч о стену. На короткое мгновение я рассердился, видя это вторжение в мои личные вещи. Но взял себя в руки и согласился на их помощь.

Короткое пребывание в городе заканчивается, к тому же я чувствую уже апатию к бездействию. Если моё тело требует иногда передышки, то оно также зовет меня к активности. Я больше не могу оставаться пассивным. Борьба с бездействием заполняет сейчас мой ум и тело. Это Лена зовет меня. Она напоминает, что моё ближайшее будущее находится на её водах, а не на улицах Олекминска.

Русский город, который я изучил один, без всякой защиты, помогает мне зарубцевать раны от плохих встреч. Тут я учусь понимать жизнь обитателей, разумно оценивая её опасности. Я понял городскую проблему, связанную с отсутствием работы. У государства нет никакого интереса к этим маленьким сибирским городкам. В то же время богатства вокруг неисчерпаемы: нефть, уголь, железо, огромные возможности гидроэнергетики, а также значительные лесные запасы. Эти богатства заморожены в ущерб сибирякам, влачащим жалкое существование. Олекминск похож на город после бомбёжки.

Отъезд приобретает реальные черты. Якутская семья и толпа незнакомых людей собирается на берегу. Наполняя каноэ провизией, я с беспокойством констатирую, что оно здорово протекает. Успокаиваю мою хозяйку-якутку, что займусь ремонтом несколько ниже по реке. Виктор, украинец, дарит мне набор для ремонта дыр в брезенте, клей, стеклобумагу и половину воздушной камеры. Он уговаривает меня принять его приглашение доехать до центра Республики Саха – Якутска, который находится в шестистах километрах отсюда. Но Лена уже уносит меня, а я поднимаю руку, приветствуя зевак на берегу. Небо серое. Три дня в Олекминске погода была хорошая, и вот опять небеса грозят дождём. Непогода встречает меня там, где я её оставил. Таким способом Природа желает мне счастливого пути.

6

Гребу по почти прямой линии 600 километров. Иногда река слегка изгибается к северу, постепенно расширяясь, так Лена становится максимально широка – 14 километров! К счастью, многочисленные острова уменьшают впечатление гигантизма. Стараюсь держаться южного берега, потому что здесь нет ни одного селения. Противоположный же берег забит деревнями, которые разрастаются, превращаясь в городки вокруг столицы Республики Саха – Якутска.

Более двухсот тысяч жителей ждут меня на этом будущем привале. Следовательно, я размышляю, проходя шестьсот километров от Олекминска, о тонкой стратегии, которая позволит мне осторожно слиться на улицах города с этим сибирским муравейником. Муравейник повышенного риска, потому что Якутск – самый криминальный город России. Моя стратегия проста: остановить плавание в одной из первых деревень, связанных с большим городом дорогой, а потом сесть на автобус. Я хорошо уловил слова Николая: «Маленькие деревни – маленькие проблемы!» Якутск – огромный город. Здесь я должен приготовиться к движению по реке вплоть до Арктики, что приведёт меня к концу путешествия по землям наименее гостеприимным на планете.

«Добраться до Якутска – это уже победа над собой.» Мой плюшевый медвежонок Слава не комментирует мои выраженные вслух мысли. Он хотел, чтобы я оставил его девчушке, которая свернула ему шею. Вооружаю его деревянным копьём, это – чтобы он простил меня, и убеждаюсь, что район, в который мы вступаем, по-настоящему дик. «Мы с тобой будем совсем одни перед лицом этой никогда нами не виданной грандиозности.» Редкие лодки на другом берегу так далеки, что я едва о них догадываюсь. Если бы не звук моторов, невозможно было бы узнать об их существовании. Мои возможности позвать на помощь ничтожны. «Надеюсь на тебя, Слава, ты должен предупредить меня об опасности.» Наконец, он отвечает: «Я займусь медведями!»

Чтобы лучше использовать течение, иду в пятидесяти метрах от берега. Отличный ветер подгоняет меня. Часто подправляю направление, потому что Лена стремится вынести меня на середину. Плыву мимо песчаных гор до тысячи метров высотой. Они покрыты осыпями, мхом, а ниже – небольшими сосенками, которые окаймляют стремительную Лену. Затем берег на протяжении примерно шести километров становится плоским, удобным для жилья. Здесь до горизонта тянутся великолепные леса. Ветер всё ещё дует мне в спину и, кажется, не нагоняет облака. Это настоящий сибирский мистраль. Если бы у меня была мачта с парусом, я побил бы все рекорды.

Шесть часов спортивной навигации, когда непрестанно надо бороться за то, чтобы лодка не перевернулась, привели меня к огромным валунам. Они преграждают дорогу. Уровень реки понижается каждый день, и дно оказывается на поверхности. Гребу крайне осторожно, чтобы лодка не задела острые камни. Но вскоре попадаю в сильные течения. Они порождены многочисленными притоками, которые завихряются среди огромных порогов. Ищу возможный проход, разуваюсь и пешком пересекаю эту зону, таща за собой каноэ. Итак, с большим напряжением я преодолеваю этот громадный перекат, но легкий поворот предшествует очередному чудовищному перекату. Теперь я гребу от одной необъятности к другой.

Поздним часом, почти ночью причаливаю к одному из тех негостеприимных мест, которых я так опасаюсь. Едва ступаю на берег, как, удивлённый, замечаю ребёнка в чёрном. Девочка неподвижна, она грустно смотрит в мою сторону. Что она делает здесь, вдали от жилья в наступающих сумерках? Медленно приближаясь, понимаю, что это не человек. Это обыкновенный сучковатый пень, скульптура природы, одна из тех галлюцинаций, что приходит с наступлением ночи. В таком одиноком месте образ ребёнка, кажется, предупреждает об опасности.

Вообще природа из своих подручных средств может создать любые, иногда страшные формы. Позже даже возникает впечатление, что они движутся. Но я никогда их не беспокою. Я оставляю их в покое.

Несколько дальше всё же заставляю себя обследовать берег, но следы прогуливающегося медведя останавливают мой энтузиазм. Возвращаюсь к реке и, наконец, выбираю пляж, вдоль которого идёт судно. Подтягиваю к костру ствол массивного трехметрового дерева и знакомлюсь с новыми насекомыми. Они похожи на комаров, их писк ещё тоньше, но они не кусают. У них длинное брюшко и чёрная волосатая головка. Есть также удивительная особенность. Они реагируют на вибрацию голоса. Если я пою им известный русский припев «я люблю тебя», они исчезают, как безумные!

7

Огромность не оставляет меня. Она лишь испытывает до конца дня, накапливая усталость. Но уже с утра я вновь с энтузиазмом воспринимаю её. Музыка хорошо поддерживает меня в одиночестве ежедневных трудов.

В те моменты, когда нужна поддержка в борьбе со встречным ветром, я вновь и вновь слышу в наушниках песню Лео Ферре, который повторяет «Спасибо, дьявол!» Когда же Лена успокаивается и освещается заходящим солнцем, меня сопровождает музыка «Кармина Бурана». Низкие голоса перекликаются с таёжными лесами и дивными тонкими звуками небес. Царственные воды Лены обращаются к рыбам, а я напрягаю слух, чтобы лучше понять язык и музыку Природы.

Погружаясь в эту бесконечность, чувствую, что необычные эмоции сменяют одна другую. То под нахлынувшими семейными воспоминаниями я счастлив, что скоро конец моим скитаниям; а то, измученный встречными ветрами в этом диком краю, теряю присутствие духа. Эти сильные эмоциональные перепады, сопровождаемые музыкой, обогащают душу. Именно поэтому каждое утро я вновь и вновь рассчитываю на эту безбрежность.

Пройдя на весле дневную норму, выделяю время на поиски привала. Этот час соответствует положению солнца, когда оно приближается к горизонту, потому что часы, найденные в Пеледуе, я так и не использую. Места, что я прохожу теперь, часто не вызывают доверия. Нахожу смущающие детали: то тайга слишком близко, то берег слишком широк, а то трава очень уж густа… Эти требования удерживают меня на реке, а свет в это время блекнет и погружает меня в тревогу. Найду ли я приют? Задаю себе этот вопрос уже почти семьдесят дней, и, к счастью, все мои поиски приводят каждый раз к успеху. Это воодушевляет.

Через 240 километров после Олекминска нахожу идеальное место. Это крупная галька на берегу в 60 метров, где река отступила, понизив летний уровень воды. Рядом ручей с обильной чистой водой. Широкая, в десять метров, осыпь нанесла земляной холм. Раскидываю палатку рядом с осыпью и скалой, чтобы защититься от сибирского мистраля.

Ночью кто-то с лодки замечает мой костёр. Открываю молнию палатки и ищу в темноте силуэт лодки. Замечаю её, когда она приближается к берегу. Двое вылезают и громко говорят, направляясь ко мне. Спешу одеться, так как они уже рядом. Возмущение тем, что мой покой нарушен, даёт силы противостоять их опьянению. Реагирую медленно, хотя моя неспешность раздражает наиболее старого из них.

– Паспортный контроль! – повторяет он жёстко.

Не реагирую и подбрасываю дрова в огонь, потому что воздух ледяной. Если водка греет визитёров, то я трясусь от холода. Старый орёт так сильно, что клочья пены лезут изо рта. Не позволяю на себя нападать и спрашиваю, какое право имеет он контролировать меня:

– Ты из милиции?

Мой вопрос ещё больше озлобляет его. Мы стоим лицом к лицу. В результате напряжение спадает, потому что огонь перекинулся на его брюки; тут он соображает, что тоже закоченел. Тогда, чтобы согреться, он ложится у огня.

Его русский друг Андрей – высокого роста, похожий на плюшевого медведя, идёт в лодку за водкой и паштетом; Казбек – кавказец, умиротворённый теплом костра, успокоенно рассматривает меня. Мы кладём обрубок пня на камни и раскидываем ночной праздничный закусон. Соглашаюсь есть и пить в их компании. Этот дуэт далек от подозрительного трио из Пеледуя. Казбек пьян, но добр. В его взгляде нет убийственного бешенства, что я заметил у шефа банды. Показываю ему свой документ и даже не опасаюсь повернуться к нему спиной, когда он точит нож. Я не боюсь его присутствия. Отношения двух друзей, которые выпивают и плавают по реке всегда вдвоем, забавны. Казбек журит Андрея, когда тот хочет выпить ещё. Андрей защищается, уходя в себя и глядя подобострастно на друга. Инфантильные отношения двух приятелей комичны. Они провоцируют мой сумасшедший смех, поскольку и я сам охотно пью теперь с ними. Андрей ползет по земле к палатке. Он хочет провести ночь в тепле. Я тяну его за ногу, напоминая, что это мой дом.

Неповоротливые дебаты задевают проблемы России: работа, отсутствие дорог между деревнями, расовые и национальные конфликты. Казбек подбирает три берёзовые ветки:

– Ты белый. Твоя кожа бела, как эта кора. Андрей – украинец, он тоже белый. И я, кавказец, белый, как снег.

Он поднимает три ветки, что представляют нас, и находит четвёртую, коричневого цвета:

– Эта ветка – якут. Она не белая!

Андрей молчит. Он украдкой смотрит на своего друга и лукаво улыбается. Казбек повторяется много раз, лицо его хмуро, он ломает якутскую ветку, будто хочет уничтожить народ. Стараюсь его урезонить:

– Якуты – такие же люди, как ты…

Видя единое мнение обоих собутыльников, молчу. Понимаю, что алкоголь усиливает эмоции, но всё-таки не извиняю их. Что сделали якуты, чтобы их так ненавидели? Даже необыкновенная приветливость Бориса не помешала ему задеть их. Неужели и в Сибири есть определённый расизм? И не насаждался ли он не только русскими? Потому что до сих пор ни один якут не говорил плохо о других. Во время моего путешествия в Северную Америку я слышал такие же речи – американцы оскорбляли индейцев, например, на юге, в Дакоте. В этой священной земле, близкой к горам, белый человек выбил скульптуру в скалах – символ своей самостоятельности, своего суверенитета.

Канадцы употребляли такие же оскорбления в адрес инуитов. Оказывается, русские ведут себя так же. Неужели белые считают себя лучше из-за цвета кожи? Уже заранее знаю, что якуты не разочаруют меня. Потому что ни индейцы,

ни инуиты никогда не были враждебны ко мне. Преходящая неприветливость американских племён связана с их зависимостью от наркотиков, которые они употребляют, чтобы забыть, что они всё ещё зависят от геноцида. Объяснил это моим незваным гостям, как мог.

В конце концов, оба приятеля поднимаются с сырой земли и покидают мой привал. Тепло обнимаю их. Казбек крепко сжимает меня в своих объятиях, а Андрей заводит мотор, готовясь к отплытию. Сумеют ли они, шатаясь, найти свою дорогу в ночи? Их силуэты уменьшаются и постепенно исчезают. Моя дорога короче, но я не в состоянии идти. Кажется, что вход в палатку удалился на сто метров, когда он лишь в двух шагах. Ползу по мокрым камням и начинаю раздеваться, так как меня охватывает удушающий приступ жары. Холодная галька освежает кожу. Меня тошнит, после этого я засыпаю.

На другой день эффект от выпивки мучает меня весь день и мешает отправиться в путь. Использую этот день вынужденного отдыха для ремонта лодки. Наклеиваю на корпус брезент, адезивную ленту, куски камеры, подаренной Виктором, шофёром такси из Олекминска. Каноэ в удручающем состоянии. Солнце выбелило и ослабило брезент. Нос лодки полностью покрыт заплатами, потому что я не поднимаю её, когда перетаскиваю из воды на сухой берег. Если бы у меня была ткань на замену, мои опасения были бы меньше, а так я сомневаюсь, что мой «корабль» может доплыть до Арктики. Если же это удастся, он заслужит тысячу похвал.

8

Корабль из семьи «голубых монстров» остановился перед великолепными скалами. Его сходни позволили пассажирам спуститься на мелкий пляжный песок. Некоторые теперь разминают ноги, другие курят сигареты, провожая меня глазами. Скалы тянутся вдоль Лены высокой пятидесятиметровой стеной, доходящей иногда до воды. Пики желтоватых утёсов поднимаются над красными стенами. Грани, почерневшие от стекающей воды, контрастируют с плитами известняка невероятной белизны. Из трещин, покрытых мхом, стекают каскады, придавая всему пейзажу экзотический вид. Это лишь начало великолепного спектакля, потому что скалы протянулись более, чем на сто километров.

Русским, что за мной наблюдают, кричу «добрый день» по-французски. Их внимательные взгляды выражают любопытство; меня воспринимают как существо в гигантском зоопарке, которое можно наблюдать в естественной обстановке. «Марсианин на борту плывущей ракеты!» – говорю я своему дорожному компаньону, другу Славе – плюшевому медвежонку, который вовсе не оценил следящие за ним взгляды. Это русские туристы, которые, возможно, живут в Якутске. Их присутствие подтверждает, что я вхожу в наиболее урбанизированную зону реки. Каждый день замечаю всё больше судов. Но они не беспокоят меня, потому что широко раздвинувшиеся берега оставляют каждому достаточно места.

Пройдя мимо восхищённых зевак, делаю передышку, как раз перед входом в грот. Надо, чтобы он был достаточно тёмным, чтобы можно было снять первобытную живопись бронзовой эры. Вход – это вертикальное и узкое отверстие метров пятнадцати. Внизу на мелких камнях образовалось что-то вроде естественных ступеней. Продвигаюсь, как если бы я оказался во дворце. Карабкаюсь по осыпи и останавливаюсь в пяти метрах от темноты. Каменный блок, висящий над входом, угрожает свалиться при малейшей вибрации. Отменяю визит.

Изоляция, в которой я живу каждый день, делает меня осторожным. Знаю опасность нехороших ран. Утром, чтобы разжечь огонь, я поднял толстое полено, внезапно оно покатилось. К счастью, я успел отскочить. Но однажды мимо меня пролетел острый деревянных сук, похожий на бандитское лезвие. Обыкновенный порез может оказаться смертельным. Чувствовать своё тело истекающим кровью, в то время, как твоё судёнышко посреди реки, было бы трагическим концом.

Медленно двигаюсь вдоль ровного берега. Повсюду – вертикальные утёсы или райские пляжи. Внезапно их сменяет лунный пейзаж. Песчаные дюны поднимаются до опушки леса и перекрывают мне дорогу. Эта полоса песков выступает из реки, так как уровень воды всё время снижается. В результате мне придётся грести посредине, удаляясь от твёрдой земли на многие сотни метров. Вероятнее всего, это передвигающиеся пески, они образовали временный остров до пяти квадратных километров. Приближаюсь к нему.

Небо сегодня исключительно красиво, оно светится под лучами щедрого солнца – всё толкает меня на беспечность. Но новый ветер, с юга, несёт меня на середину реки и тащит за собой чёрную тучу. Всё происходит так же быстро, как низвергающаяся лава из проснувшегося вулкана. Моя беспечность немедленно испаряется, ищу твёрдую землю, чтобы причалить, но остров сопротивляется всем моим стратегическим попыткам. Продолжаю плыть в поисках убежища, слабо рассчитывая на то, что гроза изменит свой маршрут или прольется заранее. Но несмотря на мои молитвы, огромная облачная масса преследует меня. Как это возможно – заполнить так быстро такие ясные небеса? Стена воды поперёк реки длиной в сотню километров перемещается на глазах. Дождь падает не вертикально, но вихрем. Чувствую первое дыхание бури. Вопреки логике решаю высадиться на временном острове. Мгновение гроза медлит, затем внезапно обрушивается на остров. Ветер налетает на лодку, которая повернулась к нему боком. Цепляюсь за неё, когда её поднимают сильные порывы. Ветер усиливается, теперь он несёт не дождь, но мелкий град. Он хлещет меня по лицу и мешает наблюдать за бурей, чтобы предвидеть её размах. Не смерч ли это, что скоро снесёт меня на километр отсюда, в середину ледяных вод? Я погребён под песком и речной водой, которая быстро заливает остров. После «чёрной бури» вот она «белая буря»; она грубо напоминает, в какой стране я путешествую. Это Сибирь. Иногда, когда река, как растительное масло, я забываю это, становясь абсолютно спокойным, даже беспечным.

К счастью, ещё раньше я получил урок «чёрной бури» и никогда больше необдуманно не пересекаю реку. При таком шторме даже сто метров невозможно продержаться на середине Лены. В конце концов, трудности таких неистовых гроз связаны с положением, в котором я нахожусь, когда они разыгрываются. И если песчаный остров может засыпать меня, я знаю, что, по крайней мере, я здесь не утону.

Mожно считать, что я потерпел кораблекрушение. Середина «циклона» проносится, не задевая меня, и удаляется, оставляя радуге задание возродить мои надежды. Ветер спадает, но ещё рано выходить к реке. Пересекая остров пешком, стараюсь не дышать песчаными завихрениями, тяну лодку волоком через мокрые дюны. Откуда пришла ко мне энергия стойко бороться с плохим настроением Природы? Это инстинкт выживания или возбуждение борьбы? Надо любить неистовство грозы, чтобы, не боясь, сохранять улыбку сопротивления. Я уже знаю, что город Якутск завоюю не без борьбы.

Н аконец, песчаный о стр ов выв одит меня на б ер ег. Закрепляю «корабль» в глубине залива со стоячей водой и поднимаюсь к роще. Здесь раскладываю палатку, предвидя новый потоп. Пятьсот метров гальки отделяют меня от каноэ. За три часа борьбы с «белой бурей» подкралась ночь. Развожу огонь, заставляю себя поесть. Усталось полная. Я оставил каноэ, плохо закрепив. Оно может быть унесено подъёмом воды или сильным водоворотом. Но нет сил вернуться, чтобы лучше его привязать. Нет сил оторваться от огня и пройти в кромешной тьме пятьсот метров.

Впрочем, беспокойство не оставляет меня…

9

На завтра продолжал дуть сильный ветер. Лена била в берег тёмными волнами. Прислушиваясь к далёким бурунам, жду, когда она успокоится. Речное волнение порождает новые звуки, которые моё изобретательное воображение трансформирует в галлюцинации: когда я дремлю у костра, слышу детский голосок, взывающий о помощи. Ребёнок играет на реке и может утонуть… Иногда я хотел бы оглохнуть.

Скольжу по камням до выбеленного ствола. Тащу его, наблюдая за побережьем. Лагерь, где я застрял после «белой бури», абсолютно дикий. Надвигается вторая ночь, и я боюсь хищников в засаде. Эта фобия медведей, которая преследует меня с первого дня на реке, подсказывает необходимость, сразу по прибытии в Якутск, купить сигнальное ружьё. Им можно будет испугать животное, а также позвать на помощь в случае бедствия.

Моя палатка стоит на краю непроходимого леса, перед стеной потрясающей растительности. Зелень переполняет зрение, а цветы ярких оттенков похожи на живописную лаву. Это сверкающая палитра. Картину дополняет ручей, он снабжает меня чистой питьевой водой. Благодаря ему мне не приходится идти к реке. К тому же он обходит берег, создавая миниатюрную дельту.

С трудом перетаскиваю бревно, бросаю его в огонь. Оно загорается и выдаёт моё присутствие моторке на противоположном берегу. Слышу, как заводят мотор, вижу, как плывут в моём направлении. Неужели это опять русские, желающие угостить меня водкой? Складываю снаряжение в палатку, пока двое карабкаются по откосу. Это якуты, одетые как таможенники. Замечаю на их рубашках официальную эмблему якутских властей: голубой круг, в центре которого ребёнок на красной лошади с флагом. Они осматривают мой прибранный лагерь, расспрашивают, что я тут делаю, пока, наконец, не понимают, что я иностранец. Появляется девушка-якутка. Её зовут Марианна. Она говорит мне «добрый вечер» по-французски без русского акцента. Разговаривая с ней, узнаю, что это блестящая студентка иркутского университета. Она предупреждает меня, что я у ворот национального парка, и что вход туда запрещён. Конечно, соглашаюсь, не споря, очарованный этой симпатичной девушкой, говорящей по-французски. Уже три с половиной месяца, как я не обменялся ни одной фразой на родном языке.

Пока я беседую с Марианной, наиболее солидный из двух мужчин, шеф со снисходительным видом (его зовут Валентин), консультируется со своим блокнотом, чтобы посчитать цену моего визита; в это время его молодой напарник (Николай) ходит по цветочным зарослям в поисках диких ягод. Он бродит от одного куста к другому и не боится подойти к тёмному лесу. Николай – настоящий беззаботный кролик, который знает всю пользу тайги. Валентин назначает мне заплатить шестьсот рублей за четыре дня гребли на каноэ в заповеднике. Расплачиваюсь, замечая, что полено начинает обжигать ногу Валентина.

– Я разжигаю сильный огонь, чтобы защититься от животных, – говорю Марианне, пока мужчины стараются притащить мне дрова.

Они это делают за меня, сложив всё в яме среди камней в десяти метрах от палатки.

– Боитесь ли вы тут? – спрашивает девушка.

– Да, боюсь, потому что место впечатляет, но у меня нет оружия для защиты.

– Во всяком случае вы очень смелы, оставаясь здесь в полном одиночестве, – говорит она, обозревая, обеспокоенная, дикие окрестности.

Слежу за её взглядом и беспокоюсь в свою очередь: «Конечно, я слегка сумасшедший!»

Трое бдительных гостей уезжают на своей лодке, оставляя меня с моим одиночеством. Теперь оно беспокоит меня ещё больше, чем раньше, ибо слишком пропиталось словами Марианны и заботливым отношением Валентина и Николая. До сих пор якуты опровергают злословие, услышанное в предыдущих контактах. Плавание по их территории реально внушает мне спокойствие.

Наступает ночь. Больше не думаю ни о приветливом лице Валентина, ни об улыбке Марианны. Меня преследует тягостный страх перед медведями. Вспоминаю сцены телерепортажей на эту тему. Мой личный опыт не такой уж страшный, даже если однажды мне и пришлось спасаться на дереве от чёрного медведя. Это было в Манитоба, где я путешествовал с другом. Но средства массовой информации иногда зловещи. Например, существует запрещённая видеокассета, которая показывает отрывки катастрофических событий со смертельным исходом. Это фактически документы медиков или архивы спасателей. К сожалению, у меня была возможность увидеть, как гризли пожирал человека. Как успокоить себя, если на ум приходят такие опустошающие душу воспоминания? Кое-как перевожу дух, добавляю в огонь ещё одно бревно и провожу ночь не в палатке, но на свежем воздухе, расположившись на гальке. Закрываю лицо одеялом; через небольшую щёлочку наблюдаю за уснувшей Леной. Подглядываю за ней одним глазом.

На заре, складывая распорки палатки, слышу мощный хруст веток. Меня охватывает дикий ужас. Неподвижно застываю, боясь увидеть хищника. Но ничего не происходит, кроме ужасного чувства, что кто-то наблюдает за мной. Затем с вершин небольших холмов раздаётся рычание. Оно похоже низкими тонами на хрип готовой прыгнуть кошки. Обыскиваю глазами глубину подлеска. В этот момент я – лось, который знает, что он добыча. На самом деле чувствую себя преследуемым. Усталость ли это провоцирует паранойю, или, может, это реальность? Ищу ответ на вопросы, что мешают закончить сборы. Подбрасываю в огонь дрова, мелкие ветки, чтобы ещё на час поддержать костёр. Остаётся сделать самое трудное: перенести за два раза всю экипировку в каноэ. Это значит, что надо отойти от огня на пятьсот метров и идти по пустынному берегу. Следовательно, здесь я буду идеальной целью для медведя. Подстёгнутый инстинктом к выживанию, ищу лучшее решение: надо перевернуть ситуацию и стать охотником. В результате иду на берег с горящей веткой в руках, правда, на полдороге она гаснет. Так я прохожу самые мучительные в жизни пятьсот метров. Неужели именно здесь произойдет то, о чём с таким опасением я писал в начале этой книги? Улетит ли отсюда моя крылатая душа на небо, чтобы заметить на берегу мой труп, раздираемый медведем? Неужели здесь сбудутся эти тревожные сны?

Наконец, каноэ отдаляет меня, живого и невредимого, от берега. Издали гляжу на остров. Нахожу его великолепным. Но говорю себе, что, если бы не «белая буря», я никогда бы не выбрал подобный привал. Он как раз полная противоположность идеальному привалу.

10

Моё восприятие реки неоспоримо связано с моим настроением. Но я не знаю, что влияет на что. То ли моё плохое настроение не воспринимает грозу, то ли гроза мучит меня. Иногда музыка, что я слушаю, заставляет голубеть небо; или, может быть, это небо вызывает музыку? Задаю себе эти вопросы в то время, как вхожу в национальный парк «Ленские Столбы». Способен ли я вызвать небесные потрясения силой внушения? Тяжёлый труд порождает невольные размышления, они ведут меня к метафизике.

– Ты всего лишь обыкновенный человек, – ухмыляется вдруг Слава; он повернулся ко мне спиной, привязанный на носу каноэ. – Ты не шаман, способный вызвать дождь.

– Ты прав! Конечно, это гроза меняет моё настроение, а не наоборот.

– После твоего путешествия на каноэ по Сибири ты будешь лучше знать самого себя, – добавляет он иронично. – Но надо ещё долго размышлять, чтобы достичь власти шаманов.

– Что ты знаешь об этом? Ты, ведь, всего лишь вещь с плюшевым умом.

Набираю воды в весло и поливаю ею голову моего медвежонка-философа. Представляю, как он, рассерженный, поднимает лапу.

– Давай лучше грести, чем ссориться, – говорю ему громко, любуясь феерическими отсветами зари.

Лена, как океан, теряется на горизонте, и над туманной тайгой под облачным небом вырисовываются каменные вершины. Обрамление так красиво, что становится страшно.

– У красоты есть свои пороки, – бормочет Слава успокоенно.

Ложусь на рюкзаки, чтобы дотянуться до него и погладить по голове.

– Мой друг, ты больше, чем философ! К счастью, ты со мной, чтобы противостоять этой грандиозной природе, – говорю я ему.

На опушке появляется прямоугольное панно. Оно обозначает вход в заповедный парк. Действительно, природа великолепна, чиста, дика, нетронута, не осквернена человеком. Что прячется в недрах этой неисследованной тайги? Созерцание коротко, так как очередной песчаный остров заставляет удалиться от берега; прохожу до конца этого острова и сразу же чувствую, что меня несёт на середину реки. Изо всех сил, как каторжник, гребу к берегу. Теперь я знаю, что, если небеса кажутся спокойными, они могут измениться мгновенно.

Приближаюсь к новой серии скалистых вершин, окаймлённых пещерами, туннелями или висячими садами. Они тянутся на многие десятки километров вдоль южного берега, которым я следую. Именно благодаря этим местам и был основан заповедный парк «Ленские Столбы». Его величественность может поспорить с семью чудесами света. Пушистый яркозелёный лишайник растёт под соснами, рассыпанными у подножия вершин; пики же, оранжевых оттенков, часто превышают сотни метров. Тонко и причудливо сформированные скалы состоят из множества известняковых слоёв, не превышающих двадцати сантиметров. На всём протяжении парка скалы обрывисты, часто абсолютно отвесны, что создаёт нагромождение камней, которые со временем превратились в сооружения необычных форм: кровли, вырезанные ножом, гладкие площадки, двугранные углы, плоские уступы, где может поместиться человек; здесь можно разглядеть и башни, и арки.

Это скопление утёсов поднимается как сооружение из домино, готовое опрокинуться в Лену. Оно полно и человеческих образов: то это профиль мексиканца, то лицо в трех измерениях большого индейского предводителя, то тела воинов или необычных существ. Усталось придаёт моему движению нереальность. Я сплю наяву, гребу и, кажется, вижу в гроте что-то мистическое. Дрейфую или брежу…

По дороге натыкаюсь на огромный пикник. На берегу у складного домика, на кожаном диване мужчина чистит картошку. Рядом в кастрюле, вынутой из коробки, варится суп, распространяя запах по тайге. Человек приглашает меня к общему столу, длиной более десяти метров. Ем с удовольствием, обед восполняет мои силы. На пляже появляется группа. Восемнадцать молодых проголодавшихся якутов рассаживаются вокруг и обильно угощают меня. Они строители помещения, которое будет использоваться для обслуживания заповедника.

Я окружён незнакомыми лицами. Если бы они знали, что часом раньше я беседовал на метафизические темы с моим плюшевым медвежонком, они приняли бы меня за сумасшедшего! Между двумя ложками супа мы изучаем друг друга. Самый весёлый садится рядом. В группе всегда есть лидер, он или менее застенчив, или известный шутник. Этот кажется спокойным, потому что его английские слова, чтобы сблизить нас, вызывают улыбку друзей. Разговор начинается с обсуждения реки. Он издевается над моей жалкой лодчёнкой и уверяет, что зимний холод остановит меня на пути в Арктику. Расспрашиваю о зиме. Он отвечает, что в конце августа, примерно через две недели, температура упадёт до нуля. Верно, что воздух уже свежеет, что ночи становятся труднее, ну, и встречный ветер. Перед этой катастрофической уверенностью я молчу. Наблюдаю за ребятами. Если небольшой рост и походка якутов напоминают китайцев, то их худые лица напоминают крепкое преимущество людей севера. Это настоящие Сибиряки с большой буквы и они, несомненно, правы, предупреждая меня об опасностях холода. Благодарю их и продолжаю свою извилистую дорогу по Лене.

Постоянно сражаюсь с усталостью, она ослабляет мои силы, делает неточными взмахи веслом, затуманивает глаза.

Суп не очень восстановил мои силы. Причаливаю, чтобы пройтись и развеяться. Забываю, где остановился, и прохожу по берегу несколько километров в поисках лодки. Я недооцениваю эффект от пятисот километров, пройденных от Олекминска за двенадцать дней; меня подкосили три часа сражения с «белой бурей», бессонная ночь и нервное напряжение, спровоцированное страхом медведя. Моё сознание не связано с потребностями тела. Оно размышляет над путаными темами или о скором появлении в Якутске. Это влечение к размышлениям могло вовлечь меня в физическую опасность. Поэтому я решил сделать ещё одну остановку через несколько километров. Для защиты от ветра ставлю палатку и тут же засыпаю.

Через три часа глубокого сна, прогуливаюсь, чтобы размять ноги, вдоль естественной каменной стены, заполненной рисунками и надписями на кириллице. Якутск – этот сибирский муравейник, протянул сюда свои следы. Отдельные граффити на большой высоте были созданы настоящими акробатами, но меня сердят эти воскресные художники. Через подлесок захожу поглубже. Здесь я не опасаюсь медведей, совершенно уверен, что они в тайге позади скал. Лесная чаща здесь – райское место, как хоромы в отсутствие владыки. Впечатление, что природа тут создана по священному принципу, который я не знаю, но который мне кажется очевидным. Замечаю необычное дерево, лиственницу в полном расцвете; она служит для якутов молитвенным деревом, на ветвях которого развешены старые выцветшие ленточки. У подножия ствола собранные камни образуют что-то вроде небольшого бассейна, куда бросают мелкие монеты. Я тоже положил туда 50 копеек, но не помолился за себя. Я не обращаюсь к силам природы, чтобы они помогли мне до конца моего путешествия, нет, я адресую молитву своей подруге, оставшейся во Франции.

11

Когда я говорю сам с собой или со Славой, я осознаю своё одиночество и три с половиной месяца, что отделяют меня от семьи. В эти дни окончания очередного этапа дороги, приближения заслуженного отдыха и возвращения к городской жизни усталость вызывает тоску. Очень тихо я уговариваю себя или сержусь. Спорю со своей совестью, внимательно слушаю её или иногда пропускаю мимо ушей, как это было с эпизодом «чёрной бури». Я стал менее внимателен к природе, к тому, что мне подсказывают таёжные деревья. Лишь Лена остаётся моей хозяйкой, и я подчиняюсь всем её капризам. Это самопожертвование восполняется, потому что река, даже если она пугает меня, всё-таки никогда не предаёт. Ежедневно она посылает мне сигналы, чтобы я приготовился к наиболее рискованным моментам экспедиции. Последний отрезок пути в тысячу пятьсот километров после Якутска, который приведёт меня в самый северный район Сибири, не может быть реализован, если я не буду уверен в себе. Эта уверенность питается сегодня моей непреложной любовью к Лене и моим жгучим желанием заново почувствовать «грусть блаженства». Северный район, покрытый тундрой и окаймлённый Верхоянскими горами, конечно, усилит моё одиночество и трудности продвижения. Эти возрастающие трудности обяжут меня расходовать скрытые резервы, лучше узнать свои склонности и их наиболее тайные пружины. И это противостояние природе может реализоваться лишь в случае, если я отправляюсь в путешествие один. У меня нет никаких технологических подспорий, ни команды поддержки. У меня есть лишь вера в себя и мои способности защитить жизнь.

Этим утром моей жизни ничто не угрожает, природа спокойна и позволяет даже пересечь реку. Десяток километров отделяет меня от северного берега, где начинается лёгкое движение на воде. Это удачная ситуация, чтобы приблизиться к людям и обсудить моё прибытие в Якутск. Я придерживаюсь мысли, что надо остановиться в первой же деревне, связанной со столицей асфальтированной дорогой.

Остров разделяет на два рукава русло реки и предлагает мне привал на полпути к столице. Первый рукав в пять километров пройти трудно, хотя и нет опасений, что возможна гроза. Гребу три четверти часа, замечая, что рельеф острова медленно поднимается. Обхожу его, не собираясь пересекать. Внезапно при виде всё более плотного движения становлюсь осторожным. Замечаю самые разные машины: военные автомобили, вездеходы, грузовики… Они беспорядочно заполняют берег, пересекая ручьи, зияющие ямы или осыпи. «Скоро мы увидим, какие приключения преподнесёт нам этот берег реки!» – говорю я Славе, который, заинтригованный, наблюдает окрестности этого сибирского муравейника.

Неожиданный дождь проливается на пейзаж и сразу же делает его грустным. Солнечный покой, пришедший после «белой бури» и длившийся, пока я пересекал парк «Ленские Столбы», пришёл к концу посреди Лены. Меня нагнала плохая погода. Подход к реке просто запрещён. Я обязан крайне осторожно продвигаться вдоль берега до следующего острова, где можно заночевать. На завтра небо также грустно. Продолжение пути рискованно, волны серой пены заливают берега. Колеблюсь, но готовлюсь к отъезду. Поднимаюсь в каноэ, сажусь на носу, ожидая благоприятного момента для отъезда, но Лена отказывается меня принимать. Насупливаюсь, как природа. Ожидание под дождём продолжается до вечера и вконец истощает мои силы. Становлюсь на колени перед рекой и посылаю ей сигнал. Затем опять сажусь в лодку, окидываю взглядом весь пейзаж и отмечаю, что непогода удаляется. Теперь мне ясно, что надо грести против течения, а ветер в спину будет мне помогать. Но этот стратегический анализ провоцирует мою осечку. Втыкаю весло в песок и пробиваюсь сквозь буруны. Меня шатает, я опрокинут. Сдерживаю страх, который напоминает о предыдущих штормах, и, наконец, преодолеваю, не утонув, пять километров взбесившейся реки. Подплывая к берегу, замечаю две семейные пары с детьми. Они наслаждаются рыбной ловлей. На берегу их ждет новенький миниавтобус, ведомый бесстрашным русским. Хотел бы найти там замену моей сломанной детали, но увы! Плыву дальше, дрожа от холода, что преследует меня со вчерашнего дня. Так я добираюсь до деревни Еланка. Двое молодых людей, каждый на своём грузовичке, едут наперегонки на север. Они не замечают меня, слишком занятые своей гонкой. Дорога непроста, выложена лишь утрамбованной галькой. Деревню с реки почти не видно, лишь церковная крыша призывает подняться на холм. Там, на вершине, я нахожу пустой хутор.

Отсюда я созерцаю Лену, как никогда раньше. Я вижу 14 километров реки с лунными изгибами: смешение песка, тайги, воды. Моя крошечная лодка на реке похожа на травинку. Замечаю также географическую деталь, проблемную для меня: берег, где я сейчас, сталкивается с новым песчаным островом. Он практически занимает всю середину реки, из-за чего мне придётся окольным путем пройти 20 лишних километров. Не теряю времени на любование пейзажем и вновь берусь за весло. Продвигаюсь до тех пор, пока не сажусь на мель. Из-за грозы и от голода чуть не плачу. Этим вечером уже нечего рассчитывать на другую деревню, чтобы что-то купить. Мои запасы провизии закончились. Вынимаю банку мёда – знак огромного бедствия – и заканчиваю её. Наступает ночь, небесный потоп окончательно изнуряет меня.

Однослойная палатка больше не противостоит бесконечному дождю, который заливает мои ноги. Мне удаётся сохранять сухим снаряжение, но не одежду. Медленно остываю, слушая небо, проливаю свои слёзы. Эти неудачи подсказывают мне, что я должен по-другому подготовиться к продолжению путешествия.

На другой день дождь ещё не прекратился, но я уже чувствую конец страданиям. Приготовляя каноэ, слышу хруст сломанной ветки. Оборачиваюсь и вижу на берегу в пяти метрах неподвижного оленя, он смотрит на меня своими круглыми глазами. Смотрим друг на друга бесконечно долго. Затем животное уходит в сторону дюны. Наблюдаю за его чарующим бегом и продолжаю свои приготовления. Продвигаюсь вперёд ещё на 30 километров по реке, которая, наконец, прекращает свои капризы. Больше нет песчаных препятствий. Без конца останавливаюсь, чтобы согреться. Холод так меня донимает, что я с трудом держу весло. Бегаю по берегу, чтобы размять затекшие ноги, и особенно, чтобы разогреться. Поступаю, как якутский мальчуган Сам, он бегал после грозы.

Приближается вечер, гребу, дрожа от холода и зная, что не могу провести ещё и третью ночь в этом состоянии. Ближайшая деревня в нескольких километрах. Она связана с основной дорогой, что ведёт в Якутск в сотне километров отсюда. На берегу нет места для палатки, здесь скапливаются проходящие автомобили. Наконец, я у первых деревенских домов и иду навстречу жителям. Но очень скоро меня окружают бродячие собаки, приходится пятиться. Обхожу их за километр и, наконец, натыкаюсь на троих мужчин, хлопочущих около завязшей в грязи машины. Помогаю им, стараясь понравиться. Спрашиваю разрешения поставить палатку в их саду. Молодой русский категорически не разрешает. Не настаиваю и возвращаюсь к реке. Опасаюсь ещё раз пережить адски холодную ночь. Гребу ещё километр; готов на пути к отдалённому острову погрузиться в туман, но тут появляется другой олень. Он не двигается, и его силуэт тонко вырисовывается в лучах заходящего за его спиной солнца. Несмотря на расстояние, что нас разделяет, я хорошо вижу его блестящие глаза. Хотят ли животные общаться со мной? Я цепляюсь за это впечатление, чтобы уменьшить стресс и принять послание животного. Это «до свидания», а не «прощай» адресует мне фауна, как если бы она подумала, что я хочу её покинуть. «Вернись, когда захочешь!» – говорит мне олень. Это именно то, что хочет принять моё сознание. Я соглашаюсь на это приглашение и отвечаю: «Я вернусь…» После этой сюрреалистической паузы олень исчезает в лесу, а окрестности деревни вновь заполняет пейзаж. Тут я обращаю внимание на человека. Он закрывает калитку дома и с удочкой спускается к реке. Бесшумно гребу, приближаясь к нему. Опускаю ногу в воду у большого валуна, чтобы закрепить каноэ, и, ничего не говоря, наблюдаю за незнакомцем.

12

Рыбак следит за моим взглядом. Он ещё не видит мою безнадёжность, моё нежелание дальше искать прибежище, где можно провести холодную ночь. Вообще всегда трудно рассчитывать на гостеприимство в начале ночи. Поэтому всего лишь спрашиваю, можно ли поставить палатку в его саду. Приходится упрашивать, чтобы он согласился. Его ответ мне не совсем ясен. Это одно из тех русских выражений, очень расхожих, которые можно истолковывать или в положительном, или в отрицательном смысле. Рыбак выдёргивает удочку с уловом на крючке и пальцем предлагает следовать за ним. Он усаживает меня на скамейку, прислонённую к старому домику, и входит в соседний дом.

Я в деревне Булюгуняктак, что в сотне километров от Якутска. Чувствую, что я в конце очередного этапа. Холод последних трёх дней уведомил меня, что борьба усилится. А моё испорченное снаряжение не противостоит даже двум дням сильных дождей. Смотрю на Лену, ничего ей не говоря. Спрашиваю себя о своём будущем, довольный сидеть на этой скамье.

Рыбак возвращается с пожилой женщиной. Она настаивает, чтобы я спал в домике. Я же мечтаю оставить здесь каноэ на всё время моего пребывания в Якутске. Жду момента, чтобы попросить их об этом.

Захожу в холодную прихожую, снимаю обувь. Рыбак представляется:

– Пет, это моё имя! – говорит он.

Тут же предлагает мне тапочки и открывает дверь в комнату. Следую за ним, в руках мои вещи и мокрая одежда. Странное чувство охватывает при виде убранства комнаты. Это особый дом. Здесь царит атмосфера, здорово отличная от других жилищ. На старом деревянном диване, покрытом красной кожей, портрет молодого человека. Лицо напоминает известную фотографию Рембо. Портрет на круглом листе бумаги нарисован карандашом, он в рамке из того же дерева, что и диван. На стене над этим первым рисунком – другой, гораздо большего размера. Он представляет лицо пожилого человека в очках. Трудно сказать, якут ли это. Очки придают ему вид интеллектуала, я же видел до сих пор лишь простых людей. Пет заботливо развешивает на верёвке около печки мои носки, готовит чай.

Остаюсь стоять, рассматриваю на другой стене старые семейные фотографии. Одна из них, окрашенная в цвет фуксии, очень красивая. Человек двадцать сняты на фоне природы в начале XX века. Это якутская семья, в центре человек в очках и молодая женщина европейского типа. Пет уточняет, что это женщина, которую я видел недавно. И ничего больше не добавляет.

Сажусь на диван под портретом незнакомца и ем хлеб с маслом. В этот момент мне так и хочется громко сказать, что я люблю Россию, что мне нравится моё путешествие и его неожиданности. Сила природы воодушевляет меня, заставляя бороться с непогодой на реке. Я покорён грандиозными образами неба и вод, их мощью, делающей меня спокойным и уверенным.

Глаза Пета выражают душевное спокойствие, а я ищу в его взгляде его якутскую историю. Он рассказывает её не говоря, но показывая Лену за окном. Пет любит реку больше, чем иной русский. Здесь, в тишине столетнего дома, сложенного руками отца, человека в очках, он ценит каждый день в течение уже пятидесяти лет своей жизни. Я поворачиваюсь к карандашному рисунку и расспрашиваю Пета. Он поднимается и направляется к доске, где наклеено много фотографий:

– Моего отца зовут Талаанна Сугурую. Это был известный театральный автор. Здесь он в компании двух друзей-поэтов.

Долго разглядываю фотографию, затем свою записную книжку, что оставил на диване. В ней я отмечаю и заботы, и радости. Ищу, что моя подруга сказала мне однажды:

– Всё-таки тебе везёт выходить всегда невредимым из твоих авантюр!

Нередко вспоминаю эти слова и задаю себе вопросы. Если я знаю, что часто я сам вызываю большие испытания на свою голову, то я также охотно соглашаюсь, что меня ведёт моя звезда. Стучу по дереву (по берёзе), чтобы так было всегда. И сегодня я не мог мечтать о большем, чем этот приём на моём пути в Якутск.

Пет предлагает сытный ужин и вынимает бутылку водки. Мы опустошаем её маленькими стопками без закуски. Узнаю, медленно пьянея, что хозяин – электрик и что больше не живёт со своей семьёй. Он живёт один с двумя котами, которые сопровождают его на рыбалку.

– Знаешь ли ты, что в Якутске самая высокая преступность по России? – спрашивает он, узнав, что завтра я еду на автобусе в столицу.

И не оставляет мне времени ответить.

– И затем ты отправишься вновь по реке к очень рискованным городам. На своём пути ты встретишь Табата. Это малопосещаемый город заключённых. Освобождённые не имеют средств покинуть город. Они остаются вблизи тюрем и сбиваются в банды.

– У меня есть топор для защиты, – перебиваю я Пета.

– A у них револьверы! – парирует он, смеясь, и добавляет: Некоторые из этих злонамеренных молодчиков прячутся от полиции на ленских островах.

Эта новость сражает меня. На ближайших ста пятидесяти километрах не будет медведей, потому что вырубка деревьев в окрестностях множества городов удаляет их всё глубже в тайгу. Но будет постоянный стресс и страх попасть на жестоких людей.

Мой хозяин рассказывает также о температуре:

– Сейчас ночью 5 градусов. В сентябре будет минус 10. Так заявляет о себе холодная зима. И этому предшествуют дожди.

Он напоминает мне, что на глубине двух метров находится вечная мерзлота, так называемый пермафрост.

Прерываю разговор, так как хочу посетить небольшой домик в глубине сада. Пет удерживает меня, не советуя местные туалеты – можно упасть в яму… Перед тем, как скользнуть под одеяло на моей кровати, обнимаю Пета, пожелав ему доброй ночи. Наши комнаты рядом.

Пет пьян, как и я, но вино было неплохое, он держится на ногах и убирает замусоренный стол. Его шаги убаюкивают меня, я засыпаю. На завтра в семь часов я уже на ногах.

Пет отговаривает меня брать такси до Якутска. Шофёры такси на большие дистанции – это частные лица, они берут пассажиров, чтобы покрыть свои расходы на переезды. Он предупреждает меня о серьёзных опасностях, если я поеду на машине с незнакомыми людьми. Однако, я предпочитаю такси, ибо помню двух беззубых бурятов и холодную обстановку на автобусной остановке в Иркутске. Восьмичасовой автобус уходит у нас из-под носа. Ждем одиннадцатичасовой. Но тут подходит автомобиль. Две девушки с ребёнком сидят на задних сиденьях. Шофёр объясняет Пету, что едет в Якутск. Без промедления сажусь на переднее сиденье в японскую машину и бросаю Пету, что вернусь через три дня. Жму ему руку с искренней благодарностью и уношусь мыслями вперёд.

Мчимся по прекрасному асфальтированному шоссе, проложенному через лес. За семь евро шофёр соглашается отвезти меня в город, что в ста километрах от деревни. Через час быстрой езды замечаю первый светофор. В результате я доволен своим планом и тем, что остановился заранее вдали от столицы. Рассудительность постоянно присутствует в моих рассуждениях. И в то же время всегда верю в свою удачу. Шофёр высаживает пассажиров и помогает мне найти подходящий отель. Но тут его контролирует полиция. За отсутствие страховки он платит штраф. Теперь, чтобы он продолжил наши поиски, обещаю заплатить ему больше. Приходится его уговаривать. Наконец, я доволен: комната за 30 евро в отеле около большого рынка и праздничной ярмарки.

Захожу в соседнее помещение в поисках горячей еды. При входе парень загораживает дорогу. Улыбаюсь ему и слышу:

– Что?

Я забыл, что русские мало реагируют на дружеские улыбки. Советы Рустама выветрились из моей головы. Отвечаю тем же:

– Что? – чувствуя нарастающее напряжение.

Тогда он произносит одно из тех известных слов, которые я не выношу:

– Отсюда! – и смотрит на меня взглядом командира.

Осматриваю его, колеблясь, и продолжаю идти. Не надо употреблять со мной такие слова. Именно это я слышал от шефа троих подонков, которые удерживали меня в ответ на желание освободиться. Я не знаю ни орфографию, ни точный смысл этого слова, но инстинктивно оно мне противно. Даже здесь, в ресторане оно заставляет дрожать. Парень идёт за мной в зал и громко говорит. Он вертится вокруг меня, как разъярённый зверь. Напряжение на пределе. Всё кончается тем, что он примирительно касается моего плеча и уходит. Добро пожаловать в город!