1

«Лицо человека не такое же, как у неба,» – говорю я моему другу Славе, что сидит на телевизоре. Медвежонок, как и я, дезориентирован в окружении бетонных стен и городского шума. Уверяю его, что скоро вернёмся к Лене. Но он пренебрегает моими обещаниями со времени нашей остановки в деревне Булюгуняктак и больше не разговаривает со мной. Перед Якутском он вдруг молчаливо доверяет мне.

Из окна комнаты анализирую сибирский муравейник. Якутск – столица республики Саха или Якутии. Территория превосходит три миллиона квадратных километров, где 600.000 душ выживают в сибирском климате; 200.000 живут в столице. Население делится на две различающиеся группы – якутов и русских. Если русские и другие национальности, состоящие из армян, белорусов, грузин, казахов, туркмен, узбеков, украинцев и многих других все вместе более многочисленны, нежели якуты, то и на улицах столицы их подавляющее большинство.

Рядом с отелем в розовом здании огромный мясной магазин наверняка принадлежит якутам. Овощной рынок, открытый всем ветрам, управляется явно с хорошим настроением таджикским населением. Что делают эти люди так далеко от их родной страны? Страна таджиков – на границе с Афганистаном, в десяти тысячах километров от Якутска. Кстати, Рустам был одним из этих таджиков. Я помню рассказ, как его родной город Рюбок был разрушен набегами моджахедов. После этого таджики вступили в русскую армию, чтобы участвовать в сопротивлении афганцам, другие пришли в Якутск покорять сибирское Эльдорадо. Но это Эльдорадо – плохая мечта, потому что новая Российская Федерация не имеет средств заниматься Сибирью. Сейчас она больше вкладывает в свою столицу. Смесь ничем не занятых людей, перебивающихся в нищете восемь зимних месяцев, превращает Якутск в самый криминальный город России.

Дальше строение под волнистой крышей представляет собой лавочки, где можно найти зимнюю одежду и разные аксессуары. Люди уже начинают утепляться. Заметил взгляд молодой женщины, примеряющей меховую шапку. Жилой дом в форме латинской буквы L, где по крайней мере пятьсот квартир, украшен застеклёнными балконами. Заброшенный кран на пустыре и железная арматура ангара соседствуют с двумя старыми деревянными домами под зелёной и красной крышами. Общее впечатление – живописный беспорядок обновляющегося города. Повсюду вода, грязная от мусора, покрытая зеленоватой плёнкой; она кажется ядовитой. «Города не стоят природы». Слава настойчив в своём мнении. Оставляю его в тишине комнаты. Я фланирую по тёмным коридорам строений, приспособленных под коммерческий центр, или по мокрым тротуарам. Сегодня целый день идёт проливной дождь, и пешеходы прыгают через лужи. Каждый бдительно следит за колёсами проезжающих машин. Автомобилисты не соблюдают ряд и не стесняются обдавать грязью прохожих. В отличие от реки город не очаровал меня. Пора вернуться в дом Пета, к портрету писателя в очках, к моей лодке и снаряжению и особенно к излучинам «моей» Лены. Кажется, я теряю время, а все усилия напрасны. Единственное удовольствие от Якутска – это возможность пообщаться с близкими по интернету. Хотя это общение вызвало огромную ностальгию.

Несмотря на разочарованное настроение, заставляю себя собрать новую экипировку. Это главное. Три последние ночи на реке очень обеспокоили меня, а температура к тому же снижается каждый день. Я не должен игнорировать будущие трудности. Тёплая пара длинных носков заменила предыдущие, изношенные. Ищу брезент, чтобы дополнить непромокаемость палатки и лучше заворачивать продукты; ищу верёвки, чтобы привязывать рюкзаки к каноэ; ищу перчатки, дополнительную тёплую одежду, пластиковые пакеты, ещё один плед и сигнальные ракеты о помощи. Толкаюсь во все двери, роюсь на полках. Не спеша собираю экипировку в комнате на полу; есть всё, кроме сигнальных ракет. Итак, уезжаю из Якутска без оружия защиты, такого нужного, чтобы прогнать медведей, или сообщить о крушении на воде.

Делая все эти покупки, стараюсь сблизиться с жителями. Принимаю их сдержанность. Никогда не рассказываю, что путешествую один. Наоборот, говорю, что друзья ждут меня на углу улицы. Говорю, что уезжаю через час, тогда как мне остаётся провести в городе ещё два дня. Я не понимаю по-русски, если у меня спрашивают номер комнаты. Никогда не хожу по одним и тем же улицам, не захожу два раза в одно и то же кафе. Не извиняюсь. Больше не употребляю слово «мерси» и не придерживаю дверь идущим за мной. Этому меня учат одиночество и город Якутск. Возвращаясь в комнату, включаю телевизор на несколько минут, затем выключаю. Не хочу ни насилия, ни соблазнов. Ничего подобного я не видел на природе. Так идёт моё время в Якутске. Моё сознание, занятое жизнью реки, не согласуется с городской жизнью. И затем мой отъезд в пустынные районы севера полностью заполняет мои мысли. Единственное развлечение, которое я предпочитаю, это мои записи:

«Якутск, 14 августа 2005.

Я путешествую по Лене. В голове книга «Медлительность», её автор Милан Кюндера. На самом деле борьба напряжённая. Человек и сибирская земля до сих пор предложили мне тысячу испытаний в течение этих семидесяти дней трудов и двух тысяч пятисот километров до Якутска. Передышку я нашёл в частном доме, сто лет назад построенном руками якутского писателя. Сижу на диване, где он создавал свои театральные произведения. Из окна наблюдаю хитрости Лены: четырнадцать километров русла с островами и движущимися песками, с бездонными протоками и необузданной тайгой. Сравниваю продолжение моего пути с подъёмом на высокую гору. Моя вершина не Эверест, но Арктика, Северный Ледовитый океан. Мои привалы будут в окрестностях редких деревень, стоящих вехами на последних 1.500 километрах моего пути. Если зима не позволит мне пройти на каноэ до конечной точки, я обращусь за помощью к рыбакам. Я вернусь в конце сентября…»

По возвращении в деревню Булюгуняктак я радуюсь встрече со столетним домом и Тамарой, пожилой соседкой. Знакомлюсь также с Марией и Сашей – дети проводят каникулы около реки. Пет отсутствует. Я очередной раз предлагаю раскинуть палатку в саду, но Тамара открывает дверь дома и приглашает меня одному провести там ночь.

– Талаанна Сугурую, этот известный писатель, – говорит Тамара, подбрасывая поленья в печь, – был отец моего мужа.

Потом она идёт к шкафу и вынимает из ящика биографию писателя:

– Сувенир для вас, – говорит она, надписывая первую белую страницу. – Знайте, что отец Талаанна был шаман…

Решительно, этот дом таит в себе волнующие тайны. Скоро я опять останусь один. Закрывая вьюшки печи, слежу, чтобы дым не заполнял комнату; огонь медленно лижет поленья, создавая уют и тепло. Дети приносят мне суп. Ем на диване, около бутылки водки, которую я привез из Якутска для Пета. Холод снаружи пронзительный. Я больше не узнаю небо. Всего лишь за три дня оно окрасилось в зимние тона. Работаю около трёх часов, чтобы установить новое снаряжение. Особенно размышляю над тем, как правильно разрезать брезент, чтобы закрыть всю экипировку, а мне избежать наводнения. Если тепло одеться, можно пережить осенний холод, но накапливающаяся влажность – реальная опасность.

Закрываю дом. Ложусь на кровать из кованого железа и желаю, чтобы шаманский дух дедушки писателя согласился на моё присутствие. Мыши бегают по полу, и челнок, плохо привязанный на реке, бьётся о берег. К счастью, один из двух котов Пета засыпает у меня в ногах, ибо тишина звучит ужасно глухо.

2

Дарю Тамаре пакет с фруктами. Она в обмен даёт мне овощи со своего огорода. Саша и Мария помогают перенести мои вещи к реке. Южный ветер дует в мою сторону, но я не знаю, не сибирский ли это мистраль. Прибираю в доме, чтобы Пет нашёл его, как при своём отъезде. На столе в столовой около портрета писателя ставлю бутылку водки и пишу «Спасибо». Ещё раз готовлю кофе, чтобы продлить удовольствие от пребывания в этом доме. Я мог бы здесь остаться, сколько хочу, хоть всю зиму, но меня ждёт дорога в Арктику.

Мы дрожим от холода около лодки, я с трудом удерживаю её на волнах. Мария, Саша и Тамара крепко обнимают меня и согревают, прежде чем я погружусь в холод. Сумею ли я противостоять этому климату, низким осенним температурам и этому безумию, которое толкает меня всё дальше на сибирский север? Неуверенный, отплываю и с первых метров чувствую, что ветер дует сильно и несёт меня, как хочет. По привычке двигаюсь очень быстро. Две тысячи пятьсот километров трудов заслуживают больше пяти дней отдыха.

Быстро прохожу мимо деревни Булюгуняктак и приближаюсь к другим городам маршрута. Вхожу в городскую зону, которой по привычке опасаюсь. По обеим сторонам реки, в глубине, проходят хорошие дороги. Вижу прерывистые берега, посещаемые автомобилистами, ищущими приключений. Лена больше не течёт на восток, но лишь на север, к Верхоянским горам. Западная дорога, по которой я ехал на такси в Якутск, после столицы тянется ещё примерно на 100 километров, а потом превращается в зимний тракт.

Тут, вдоль этой дороги, построены самые представительные населённые пункты. Среди них Табата, город, описанный Петом, и его бродяги, что прячутся на ленских островах.

Восточная дорога на другом берегу пересекает континентальное плато, что идёт от Байкала, а потом слегка касается реки. Здесь дорога недолго тянется по берегу, а посёлки немногочисленны. Решаю следовать за дорогой, но держаться подальше от берега. Огромность Лены с её трудностями становится полезной, когда надо пройти незамеченным.

Первый приветливый город отмечен дымящимися трубами. Это индустриальный центр, похожий на лунную базу. Город спокоен, я же измождён пройденной дистанцией и песками ближайшего острова. Ветер усиливается и становится гибельным. Здесь сталкиваются два течения, и волны разбиваются друг о друга. Пробиваюсь через вертикальные песчаные дюны, которые разрушаются под моим веслом. Это знак, что Лена постоянно меняет русло. Её рельеф меняется под влиянием приливов и отливов разливающихся вод. После этого трудного участка движение на реке становится более активным. Множество судов движется по притокам реки. Теперь гребу против ветра, он дует мне в лицо и относит от встречных катеров. Приближаюсь, затем удаляюсь от города Покровска. Хочу преодолеть этот городской этап моего маршрута за два дня. То есть пройти 120 километров за 48 часов.

Заканчиваю первые 60 километров этого этапа, чтобы, наконец, сделать привал за пляжем в зарослях острова. С наступлением ночи вижу на другом берегу три брезентовые палатки. По реке катера ходят группами и наверняка они из Якутска. Есть достаточно народа на реке, и я ничего не могу с этим поделать. Избегаю разводить огонь. Хотя нужно съесть что-нибудь горячее, если я хочу пройти завтра 60 километров. Вечер приятный, ветер мягкий и слабый, как морской бриз. Я доволен пройденным этапом и полон энергии продолжать. Засыпаю безмятежно, помня всё же, что я недалеко от беспокойных мест.

Табата вырисовывается в конце следующего дня после огромных электрических мачт, провода которых нависают над рекой. Эти мачты, или пилоны, как врата, объявляющие мой вход в храм человека. Один из пилонов установлен прямо в недрах реки. Гребу вблизи бетонных блоков. Они держат пилон, а волны вокруг грозят засосать меня в песок. Напротив холм полуостровом спускается в реку. У его подножия многочисленная группа молодёжи на машинах празднует субботний вечер. Итак, я нахожусь меж двух наиболее опасных городов – Табаты и Якутска. Это худший из вечеров, что я мог вообразить. Стараюсь спрятаться, хотя Лена огромна, и вас всегда кто-то видит. Но, когда катера отчаливают, и никто не смотрит в мою сторону, я облегчённо вздыхаю. Слышу, как молодые люди свистят и окликают меня. Гребу, будто не слышу, когда вдруг с удовольствием замечаю семью, которая наслаждается природой. Вид детей, что играют, бросая камешки в воду, и их родителей, болтающих за едой, сразу же заставляет меня забыть гогочущих на берегу выпивох.

Один из рукавов реки обтекает лесистый остров, здесь можно было бы укрыться, но, боюсь, из него будет трудно выбраться. Надо найти что-то другое. Жду, когда отплывёт молодёжь, которая, без сомнения, захочет продолжить ночь на улицах города. Повторяются ружейные выстрелы – обычное продолжение вечера. Костёр не развожу и поглядываю на каноэ, привязанное к коряге. Абсолютно пологая песчаная дюна оставляет на виду мою лодку. К счастью, никто за всю ночь не заинтересовался мной.

На следующий день – заря ледяная и яростный южный ветер. Лена придерживает свою импульсивность (нервозность), пока я плыву мимо города. Встречаю утренних рыбаков, «голубого монстра» и кемпинги со спящей молодёжью, которая, пользуясь воскресеньем, хочет проспаться после водки. Избегаю короткого фарватера, он ведёт корабли в якутский порт; плыву в отдалении вплоть до города Бестяк. Теперь я вновь перед островом, вдоль него идёт водный путь, связывающий Бестяк и Якутск. Это пространство утаивает километр песчаной топи, но у меня нет выбора, как только пробиваться сквозь неё. Внимательно изучив небеса и речное движение, отправляюсь в путь, но буксир с баржей отдаёт швартовы в тот же момент. Пропускаю его, придерживая каноэ. Седеющий небесный свод вновь накрывает огромную реку. Ветер здорово меня подгоняет, боюсь только, чтобы он не усилился. Мне нужно ещё полчаса, чтобы доплыть до берега острова, а затем добраться до твёрдой земли после Бестяка. Уже два с половиной дня я не ступал по сухой земле. Сейчас плыву по бурной воде. Завихрения создают не круги, а воронки, куда засасывается вода. Представляю, что будет, если нос моего «корабля» попадет в такую дыру; тогда меня поглотит глубина.

Небо становится туманным. Контуры облаков расплывчаты и окрашены в светло-голубые тона. Как только я подумал о твёрдой земле, берег внезапно удалился, открыв новый фарватер. Теперь ширина реки становится ещё обширнее. Продолжаю движение вплоть до портового города Жатэ. Пять судов ждут, чтобы поднять якорь, большинство из них направляется на юг. Избегаю этих металлических монстров, в то же время стараясь не приближаться к опасным берегам. Слои тины разлагаются и плавают на воде. После дождя Лена поднялась ещё почти на метр, теперь она грызёт контуры своего русла, чтобы увеличить их ещё и ещё. Дождь изводит меня весь день.

Далеко позади остаётся Жатэ, также поливаемый дождём. Меня беспокоят невесёлые воспоминания о прежних грозах. Наконец, небо ясное. Оно шепчет мне: «Готовься!»

3

Подъём воды в Лене больше не беспокоит меня. Часто гребу в полном хаосе, не боясь утонуть. Я знаю и чувствую, когда сильные и резкие скачки уровня могут перевернуть моё хрупкое судёнышко. При этом всегда надо ждать очередную бурю. Эта постоянная угроза обязывает без конца искать новые убежища. Кроме бесконечных и часто неясных опасностей со стороны реки, я опасаюсь физического истощения. Усталость проявляется очень навязчиво, особенно ночью и искажает все звуки. Боюсь быть захваченным внутренними страхами; они вызывают образы самого страшного конца. Это тот страх, что я почувствовал ещё раньше в парке «Ленские Столбы». Теперь я приближаюсь к тем пустынным краям, где риски могут терроризировать меня. А сейчас наслаждаюсь последними силуэтами человеческой цивилизации, когда замечаю их на берегу.

Лена делает большой рывок на запад, чтобы затем соединиться с Северным Ледовитым океаном. Мне надо прижаться к противоположному берегу и избежать длинного поворота в неисчислимых дроблениях реки. Это первая ожидаемая трудность после Якутска. Бросаюсь в неё без колебаний. Иду против ветра много километров по вздыбившейся Лене. На это меня толкнул внезапный импульс, не оставив времени на размышления. Если бы я сомневался, я не решился бы взяться за весло. Я должен доверять самому себе, ведь никто это не сделает за меня. И не Слава, мой невозмутимый наблюдатель, влияет на мой выбор. «Если ты не вдохновляешь меня на сопротивление угрозам, то лучше совсем отсутствовать!» – говорю ему, когда волны заливают меня ледяной водой. Слава недоволен резкими скачками реки, но не решается комментировать мои замечания. Сложная ситуация заставляет собрать все силы в кулак и быть чрезвычайно бдительным. Слава же ждёт, когда успокоятся волны, чтобы возобновить диалог.

Пересекая реку, попадаю в сузившийся фарватер. При выходе из воронки течение убыстряется. Попадаю в топь, где нет дна. Прыгаю в воду, но песок плывет, а лодка, повернувшись боком, подгоняется течением и больно, как пилой, царапает мне ноги. Лучше было остаться на плаву! Кручусь волчком и, пятясь, вырываюсь из тисков. Наконец, освобождённый, замечаю дома города Кангаласси.

Он раскинулся на обрывистых берегах реки. Встреченное селение означает, что я приближаюсь к длинному, в 5 километров, виражу. Он выведет меня на северо-западное направление.

Без промедления продолжаю путь вдоль твёрдой земли. Здесь на десятки километров тянется на север дорога из Якутска. В конце этого этапа больше не будет никакой связи с цивилизацией. На горизонте ещё видны детали строений. Твёрдая земля прерывается новым фарватером. Видимость нулевая, невозможно предвидеть, что там происходит. Однако, я должен его пересечь, чтобы добраться до противоположного берега. Но другой берег забетонирован. Стена высотой в 30 метров и длиной не менее сотни метров затрудняет подход. К тому же бетонные основания уходят далеко в воду. Поблизости причаливает баржа. Ветер слишком сильный и чинит препятствия при выходе на середину реки. Я уже почти пересёк её, когда внезапно появляется большое судно, которое вынуждает меня вернуться назад. Опять борюсь с ветром, барахтаясь, гребу среди волн и добираюсь до баржи, закреплённой у стены. Цепляясь за неё, пытаюсь пройти эти сто бетонных метров, но внезапно на моём пути возникает буксир. Хватаюсь за скалу, перевожу дыхание и хладнокровно изучаю кризисную ситуацию. Я зажат между корпусом баржи, которая грозит, поворачиваясь, раздавить меня, и судном, которое блокирует меня у стены.

Наконец, нахожу проход между скалой и буксиром, но в тот же момент он начинает маневрировать. Буксир вновь прижимает меня к барже. Нервное напряжение доходит до изнеможения. Никто не помогает вырваться из этого железного насилия. Равнодушные капитаны заняты лишь своими маневрами.

В результате мне удаётся вырваться из этой западни; с облегчением поднимаю голову к небу, довольный тем, что остался невредимым. Замечаю на стене приветливое лицо якутки. Она указывает пальцем на каноэ и бросает: «Маленькая лодка!» Я нервно улыбаюсь и гребу дальше.

Продолжая вираж, ориентируюсь на северо-запад, но также и на шквальный ветер, который прижимает меня к берегу. Там нахожу укромное местечко, образованное осыпавшимся холмом. Сиреневатые скопления растительности с неприятным запахом облепили разрушенные скалы. Потоки воды пробили среди них свои пути. Небо затянуто облаками; его сероватый свет падает на местность, которая напоминает покинутые безжизненные карьеры. Лена угрожающа, угрюма.

После краткого отдыха продолжаю неистовую борьбу. Холмы отступают, и возвращается тайга. Двигаюсь вперёд до тех пор, пока полная луна не заливает всё вокруг серебряным светом. Останавливаюсь в подлеске на ковре ощипанной травы. Окутанный теплом благотворного огня, который изгоняет усталость, отдаю себе отчёт в том, какими опасностями угрожала мне река. «Мы – ничтожные травинки, которые дрейфуют по воле природы,» – обращаюсь я к Славе, всё ещё восседающему на носу каноэ. Трое якутов приходят познакомиться со мной. Они экзаменуют лодку, взвешивают её на руке и качают, чтобы проверить плавучесть. Они ошеломлены ничтожеством моего плавучего средства. «Один?» – спрашивает старший из них. Я никогда не знаю, что интересует людей, когда они задают этот вопрос. Они озабочены моей борьбой с природой или опасностью встречи с местным населением? «Один,» – отвечаю я и тут же расспрашиваю, какое направление надо взять, чтобы двигаться к Арктике. Тут впервые слышу от жителя Сибири название конечного пункта моей экспедиции:

– Тикси – это абсолютно прямо, за этим островом!

На завтра, следуя советам якута, гребу точно прямо, удаляясь от твёрдой земли и огибая указанный остров. Внезапно остров сбивает меня с пути, так как его очертания ведут на юг. Несколько километров гребу по уже пройденному пути. Обескураженный потерей времени, проникаю в узкую протоку, которая тянется вдоль берега. Попадаю в настоящий лабиринт ручьев и проток. Стены растительности преграждают дорогу. Лена исчезает среди непроходимых дюн. Кажется, что течение вращается вокруг островов. Можно свихнуться! Но вдруг – о чудо! Неожиданно замечаю буи сигнализации, они указывают путь кораблям в центре этого обширного пространства и необходимое направление, которое настойчиво выводит на середину реки. Теперь передо мной – бесконечная прямая линия против ветра. Предвижу очередную трудность, поэтому решаю передохнуть на пляже. Съедаю банан, растягиваюсь на мелком песке и засыпаю. Рядом хлопочут три вороны. Приняли ли они меня за мертвую дичь? Прогоняю их и берусь за весло. Бесконечная линия относит лодку к берегу напротив. Скоро она примет приток, равный Лене. Это река Алдан. Он течёт по южным склонам Верхоянских гор и заканчивает свой бег в водах Лены. Это слияние грозит серьёзным расширением уже достаточно мощной реки. Я предпочитаю потеряться в новом лабиринте, нежели столкнуться с грандиозностью слияния двух монстров. Попадаю в водный коридор без течения, боюсь, что окажусь в тупике. Опять я в ловушке лабиринта.

Почти все острова свидетельствуют о человеческих трудах. Здесь находится несколько старых тракторов и стога скошенной травы, окружённые барьером из палок. Палатки смонтированы из брезента с хорошей крышей. После шести часов безуспешных поисков нужного направления слышу голоса в первом селении, крыши которого я заметил за дальним лесом. Теперь шум моторов, смех, лай собак радостно разряжают атмосферу. Я ещё не выбрался из западни лабиринта, но деревня указывает нужное направление. Поднимаюсь на высокий откос, изучаю село и направляюсь к четырём силуэтам, что работают вокруг стогов сена. Бабушка, завидев меня, уходит; двое детей играют с деревянными граблями, и девушка объясняет, как называется деревушка. Это Крест-Китил. Теперь я знаю, что прошёл 20 километров за шесть часов, но знаю также, что нечего надеяться найти ровный берег – он не существует. На всём протяжении он так дробится, что ничего нельзя предвидеть. А карты к тому же очень приблизительные.

Благодарю молодую якутскую женщину и приветствую улыбающуюся бабушку. Покидаю скошенный луг и тронутый красотой окружающего пейзажа решаю здесь заночевать.

После тяжёлой ночи, не выспавшись, и с болью в желудке я всё-таки продолжаю путь. Чего бы то мне это ни стоило я должен был выбраться из лабиринта проток. К счастью, вновь появились буи. Просветлело и небо – не верю своим глазам – так великолепен новый день. Решаю грести посредине реки. Несмотря на настоящую морскую болезнь и подкатывающую тошноту моё упорство остаться на каноэ вознаграждается восстановлением энергии и оптимизма. Лена же успокаивается и, наконец, преподносит мне два отличных берега и сильное течение. Ещё раз отдыхаю на пляже, где быстро засыпаю. А когда проснулся, подумал, что время остановилось между двумя сиестами. «Лабиринт и якутская деревня были сном…»

4

После города Табата и многочисленных лабиринтов меня встречает сибирский холод. Утром высовываю руку из палатки, чтобы проверить температуру и чувствую ветер. Он неплохой, но воздух ледяной. Обзорный вид серой Лены держит под одеялом. Но меня ждут сотни километров под неприязненным небом, и я должен их преодолеть, не взирая ни на что. Усиленно хлопочу, чтобы высушить всё имущество, и замечаю, что, хотя и много работаю, не страдаю больше от изжоги в желудке. Вместе со здоровьем возвращается и настроение.

Рычание изматывающего ветра прекращается, когда я поднимаюсь на борт каноэ. Температура теперь, без сомнения, ноль градусов. Я же страдаю меньше, когда гребу, нежели борясь с холодом на привале. Когда я в лодке, холод жадно цепляется лишь за мои руки, которые держат алюминиевое весло. И я не знаю, какую температуру выдержит моя одежда при атаках легендарного сибирского холода.

Вглядываюсь в горизонт, чтобы не потерять из виду сигнальные буи. Они – моя линия жизни, единственная связь с людьми. Один корабль указывает мне нужный поворот. Прижимаюсь к западному берегу. Приближение к необжитой земле продолжает путать дороги. Прохожу вираж, забитый большими судами. Одно из них буксирует плавучий трубопровод около ста метров длиной. Чтобы обойти эту махину, вынужден вернуться на середину реки, где рискую, как всегда, быть незамеченным и раздавленным.

Затем вхожу в туманную бескрайность. Если смотреть на Лену с неба, она похожа на руку с многочисленными переплетающимися венами. Вижу её именно так. Течение этих вен неизменно ведёт к цели, но дороги так запутаны, что можно всерьёз заблудиться. Стараюсь сориентироваться, припоминая пройденные этапы. Якут, что указал мне на Тикси позади острова, не ошибался. Он советовал придерживаться основного русла реки, по нему шли и все большие суда. Моя ошибка была в постоянном поиске суши. Из-за этого я попал в лабиринт. Берега – это всегда извилины, но именно внутри таких изгибов находятся деревни. На протяжении более сотни километров десять из них отмечены на карте. Я же нашёл лишь одну и то случайно – Крест-Китил. Теперь, когда я гребу по основному пути, надеюсь, что Сангар не спрячется за островом. На моём пути – это единственный важный город, где я планирую запастись провизией.

Бескрайность разворачивается всё больше. Гребу в угрюмой тишине. Облака вырисовывают арку, параллельную горизонту. Просветы в них позволяют оранжевой луне посылать на воду свои лучи. Перед этим огромным пейзажем чувствую, что надо иметь мужество, чтобы забраться сюда. Размышляя об этом, подбадриваю сам себя. Устраиваюсь поудобнее на каноэ и перебрасываюсь несколькими словами со Славой. В это время на очень далёком берегу, практически на горизонте, замечаю в тумане два неясных пика, две волшебные вершины Верхоянских гор. Пики кажутся нереальными, но для меня это момент знаменательный, – я приближаюсь к самым холодным местам нашей планеты. Учёные зарегистрировали в этих горах температуру ниже семидесяти градусов. Только эвенки и якуты, двоюродные братья инуитов Аляски, живут в этих местах издавна.

Пики исчезают в густом тумане, который бросает мне в лицо ледяные капли. За его призрачной вуалью пропадает и вся земля. Даже берег, вдоль которого иду, становится призрачным, если я удаляюсь на несколько метров. При этом теряю из вида и основной путь всех судов, но не беспокоюсь. Хорошо знаю, что сегодня не приду в Сангар. Могу спокойно грести в тумане ещё не менее двадцати часов.

Когда я прохожу таёжную зону, где густая растительность не позволяет высадиться на берег, слышу звук мотора. Катер, пилотируемый молодым якутом, несётся по волнам в тридцати метрах от меня. Два пассажира сзади, спиной к ветру, одеты в меховые куртки и не замечают меня. Только пилот быстро поднимает голову, адресует мне любопытный взгляд, и все исчезают в тумане. Поднимается страшный ветер. Приходится смириться и пристать к берегу. Он покрыт непроходимой растительностью. Совы интересуются моим бивуаком. Некоторые, особенно дерзкие, не боясь дыма, проносятся на бреющем полёте. Они дарят мне необыкновенный спектакль.

Огонь не в состоянии согреть моё продрогшее тело. Заготавливаю ещё две поленницы дров и стараюсь получше натянуть осевшую палатку. Эти заботы в течение часа разогрели, наконец, мои ледяные руки. Срубаю длинную нависшую ветку, она грозит, падая, поранить меня. И пока я держу её над углями, удостаиваюсь визита трёх русских охранников. Один из них задаёт обычный вопрос: «Один? Совсем один?» Не зная, что ответить, говорю, что у меня нет проблем. Он интересуется, есть ли у меня оружие. Показываю пальцем на его оружие и отрицательно качаю головой. Второй, очень симпатичный, говорит о расстоянии между городами и уточняет, что Сангар в ста двадцати километрах. Трое мужчин уходят, не проверив мою визу и спрятав автомат Калашникова под меховой курткой. Лена же по-настоящему приняла зимний вид. На моторной лодке, при ветре и определённой скорости температура сегодня должна быть около десяти градусов мороза. Сколько же дней продержусь я на своём каноэ? Конечно, немного, если только вдруг не вернётся якутское лето. Постоянный ветер мешает солнцу светить долго. Он гонит новые облака. На следующий день отправляюсь в путь уже при устойчивом холоде. Ветер морозит руки. В Якутске я не купил перчатки, эту ошибку придётся исправить в Сангаре. Одно время гребу задом наперёд, спиной к шквалистому ветру. Затем поворачиваюсь и замечаю на берегу, как мираж, два дома в глубине рощи. Одно мгновение думаю, что я здесь один, но нет, из трубы поднимается дым. Разочарован, но всё-таки пристаю к берегу в надежде выклянчить тепло. «Надеюсь, что в доме не дикари!» – говорю я Славе, которому доверил охранять лодку. Взбираюсь на берег. Три злобные собаки останавливают мой искренний порыв. Замираю. Наконец, мужчина спасает меня от угрозы клыков и приглашает разуться в сенях. Двое других мужчин – в глубине дома. Один из них берёт мою куртку и вешает на крючок над печью. Третий улыбается и рассказывает, что заметил меня ещё раньше на реке. На мой вопрос он разворачивает карту охраны района. Только теперь я понимаю, что встретился опять со своими тремя контролёрами, вооружёнными автоматом Калашникова. Некоторое время мы болтаем, не понимая юмора; решаю продолжить свой путь. Но человек с симпатичным лицом успокаивает меня и предлагает провести ночь в тепле. Володя – русский колоссального роста примерно тридцати лет. Двух других друзей зовут Юра и Дима. Первый из них – красивый парень, говорит по-английски; другой – самый старший из них. Они все родом из Сангара, работают для международной организации охраны природы, у которой известный символ – панда.

Юра спрашивает, не боюсь ли я медведей. Отвечаю очень утвердительно. Он рассказывает, что буквально несколько дней назад убил одного за домом. Есть и другие. Прошу Юру отвести меня к убитому животному, он отказывается. «Медведь уже разложился!» – подчёркивает охотник.

Два приёмника, собранные руками ребят, ловят информационные программы. Журналист объявляет низкие арктические температуры, все трое слушают очень внимательно. «Это зима!» – говорит Дима, беря книгу с полки. Зима, когда мы ещё даже не в сентябре!

Володя оставляет мне старый диван и возвращается к своему занятию. Он делает крючки из проволоки. Все трое замыкаются в себе. Погружаемся в сумерки, где я с трудом различаю лица моих хозяев. Настроение спокойное. Я пишу, Володя занят своими поделками, Юра и Дима читают полицейские романы. Наше молчание длится дольше, чем разговор.

Выхожу из дома, чтобы проверить лодку, налаживаю отношения с собаками, а, вернувшись, нахожу трёх сторожей тепло одетыми. Они умеют эффективно защититься от холода. Дима обёртывает ноги в носках материей, прежде, чем надеть сапоги. Они уходят на утиную охоту и оставляют мне на весь вечер пустой дом.

По радио исполняют фортепианную музыку, в то время, как кошка безмятежно развалилась на диване. Готовлю себе макароны, собаки же по-прежнему охраняют дом. Мёртвый медведь в лесу. Он терроризирует меня, но всё-таки я предпочитаю его живым. Сажусь за стол, ем из тарелки с цветочками. Тарелка чистая, без песка. Скатерть разрисована фруктами и овощами, это вызывает у меня слюну… Сижу перед газовым баллоном, пишу при мягком свете керосиновой лампы. На Лену спускаются сумерки. Наблюдаю за ней из окна и спрашиваю: «Что ещё ты мне готовишь?» Она не отвечает…

5

Ночь удушлива. С ногами у печки я задыхаюсь. Ищу рукой свежесть стены. Открытое окно не снижает жару. Неужели сибиряки зябкие люди? Не спрашиваю об этом ни Диму, ни Юру, укутанных под толстыми шубами. Ведь я же готов плыть дальше на своём каноэ до Сангара. Наслаждаюсь чаем, отмечая утренний туман. Мужчины предлагают отвезти меня в город, что в девяноста километрах отсюда. Отказываюсь, так как предпочитаю зарезервировать помощь на экстремальный случай, если, например, мне не хватит дней, чтобы добраться до Арктики. И затем на их моторном катере при сильном ветре я жестоко промёрзну за два часа дороги; ведь я не так тепло одет, как они. Вижу, как Юра и Дима пробивают стену тумана и исчезают.

С молчаливым Володей наслаждаюсь второй чашкой чая. С самого раннего утра он продолжает мастерить свои крючки. Одновременно он советует мне держаться берега, связанного с городом: «Так ты не пропустишь нужный поворот», – уточняет он. Я же всё время боюсь заблудиться в лабиринте течений, именно их многочисленные переплетения привели меня на это зимовье. По дороге я должен был также увидеть Алдан, исток которого – Становой хребет. Но путаница венозной системы реки сделала невидимым этот широкий и важный приток. Володя тепло прощается со мной, и я отчаливаю, дрожа от холода. На берегу щенок забавляется с чем-то, похожим на кишку животного. Может быть, это внутренности мёртвого медведя, что валяется за домом? Эта неприятная сцена затушёвывается, когда я вхожу в узкое, как коридор, русло. Пейзаж сразу же меняется. Гребу по реке, окружённой как бы прямыми крепостными стенами. Близкая сосновая тайга выставляет напоказ первые признаки осени. Незнакомый художник раскинул по лесу яркие краски. Даже без солнца листья освещают пейзаж. Их оттенки варьируются от светло-жёлтого до ярко-красного и создают радостную картину. Картину, которая остаётся дикой, потому что совершенно недоступна. Когда человек со всеми формами своей цивилизации не беспокоит природу, она ясно показывает посетителю, на что она способна!

Лишённые растительности холмы отодвигают на время тайгу, предлагают мне удобную стоянку вдали от болотистых мест. Бескрайность болот уже пройденной мной зоны, без сомнения, результат слияния Алдана с Леной. Холмы защищают меня от жути тайги, но подставляют неутомимому северному ветру. Гребу задом наперёд, чтобы избежать конфронтации лицом к лицу. К тому же так я выигрываю десять градусов температуры, использую другие мускулы и двигаюсь быстрее, ибо мне нужно меньше уловок против ветра. Одежда, что я надел на себя и на голову, мешает слышать окружающие шумы. Избегаю грести близко к берегу, но постоянно наблюдаю за движением на воде. Эта бдительность утомительна.

После очередного виража возникает чудо: солнце пробивается сквозь облака, отражается в воде, и величественно появляются Верхоянские горы. Каждый день они поднимаются всё выше. Я ещё не вижу деталей, но контуры проявляются всё ярче. При виде такой красоты я ещё раз доволен, что отказался от такси. Чудо растворяется, когда я покидаю фарватер-обольститель. Река опять становится огромной. Ветер удваивает свою силу, хотя борьба с ним и без того тяжела. Я больше не узнаю Лену. Неужели она заснула в преддверии зимы? Мои мысленные пожелания она не слышит. Приходится бороться с чрезвычайно сильным ветром, который несёт меня назад. Иногда, правда, когда он утихает минут на десять, я отмечаю присутствие великолепного течения.

Побеждённый, предпочитаю спрятаться в укромном месте около леса и разжигаю огонь на одном квадратном метре. Угли, расположенные в конце песчаного склона, подпитываются стволами поваленных деревьев, которые лежат друг за другом, образуя линию по всему склону. Эта ситуация позволяет провести спокойно всю ночь, не заботясь о дровах для костра. Хорошо разгоревшийся огонь возвращает спокойствие и уверенность. Моя жизнь на привале ограничена десятью метрами вокруг палатки и дистанцией до каноэ. Иногда я жалею, что не могу полностью насладиться великолепием окружающих мест, но присутствие дикой фауны – часть этого великолепия. Засыпаю, предвкушая, что мне осталось лишь сорок километров до человеческого жилья.

Утром меня будит не приветливое лицо незнакомца, но морда животного, которое обнюхивает палатку. Застываю от страха. Крепко сжимаю топор, готовый бороться с медведем, и громко свищу в свисток. Теперь слышу, что когти скребут брезент. Но вдруг раздаётся лай. Открываю молнию и вижу морду большой белой собаки. Она неистово облизывает мне лицо. Отталкиваю её и выбираюсь из палатки. «Что ты делаешь здесь?» – говорю я ей, думая, что она может ответить, как Слава, но у неё нет этой способности. Собака прыгает от радости, виляет хвостом, особенно, когда видит, что я несу с каноэ рюкзак с провизией. Ищу вокруг охотников на лодке, но пейзаж без каких-либо следов человека. Тогда я делю с этой неожиданной гостьей моё блюдо из риса. Затем предлагаю ей вернуться туда, откуда она пришла. Она отказывается и воет на берегу, когда я выхожу на середину реки.

Опять противостою ветру, он не переставал дуть всю ночь. Белый пёс следует по берегу за моим мучительным продвижением. Волны бесятся: то настоящие валы вздымают меня почти на два метра, то ветер гонит меня назад. Если я позволю подтащить себя к берегу, волны сложатся и зальют каноэ. Нельзя ни в коем случае оказаться боком к волне или упасть в ледяную воду.

Гребу к высокому берегу, за ним надеюсь найти Сангар. Но буря препятствует пройти те несколько километров, что отделяют меня от города. Приходится выбирать новый привал в этом адском хаосе. Белый пёс жмется ко мне. Он ложится около палатки и охраняет меня всю ночь.

Его присутствие загадочно. Породу его я не могу определить. Он ростом с волка, и морда у него как у северных гончих. Как он оказался в этих краях? Здесь нет дороги на Сангар, только природный массив, трудно пересекаемый, а также хаотичные берега. Может быть, кто-то из жителей хотел от него избавиться? Не спрашиваю его об этом. Охотно соглашаюсь на его дружбу, даже приглашаю сопровождать меня до Арктики. Но что он будет делать на льдине? И потом – его крепкие лапы с острыми когтями окончательно разорвут брезент на каноэ, а он и так уже в плачевном состоянии.

Следующий день – истинное мучение, Лена неузнаваема, и я больше не говорю с ней. Ветер задувает во все щели и протоки. Он вездесущ и проникает даже в защищённые уголки. Это настоящее наваждение. Я готов сменить этот фронтальный ветер и яркое солнце на ветер в спину с дождём и холодом. К счастью, белая собака делит со мной это злоключение. Иногда она сидит на скале, смотрит на меня и готова сорваться с места, как бегун на старте. Она должна принимать меня за сумасшедшего. После долгих часов неистовой борьбы я различаю, наконец, первые признаки цивилизации.

В бешенстве швартуюсь возле металлических каркасов разбитых судов и развороченных бараков. Судоходное движение усиливается к вечеру, когда спадает ветер. Но мне уже всё равно, меня уже ничто не интересует, мне даже не нужен больше хороший пейзаж, я опустошён. Нервы обнажены, я готов разрыдаться. Белый пёс чувствует мою безнадёжность и ложится у моих ног. Он смотрит на меня своими искрящимися глазами…

6

Из беспощадных насекомых, встреченных на всём пути моего движения, осталась лишь комариная мошкара. Самые маленькие наиболее кровожадны. Жёлтые мухи исчезли с падением температуры, и пчелы умирают. Они отскакивают от воды или цепляются за ветки, чтобы не погибнуть живьем в песке. Некоторые кровопийцы настоящие убийцы, они опасны, ибо жалят от безнадёжности. Но я больше не обрызгиваюсь спреями, даже если несколько огромных и непримиримых комаров вонзают в меня предательские жала. Белый пёс крутится, мучимый укусами, и не замечает моего отплытия. Гребу уверенно и ритмично, решив во что бы то ни стало закончить этот венозный отрезок и восстановить силы в Сангаре.

Оставляю позади своего собачьего друга, и в это время на берегу появляется кладбище судов. Так наши дороги разделяются, ибо каждый занят тем, чтобы не столкнуться с железками. Понтонные мосты на бетонных сваях, забитые железом и деревом, затмевают опасности городской окраины.

Переплетение металлического мусора скрывает видимость. Слышу шум моторов. Если я не приму необходимые предосторожности, я рискую быть снесённым течением к буксиру, где меня неизбежно засосут турбины. Отхожу от берега, чтобы оценить возможный риск, и замечаю на пригорке первое жильё и изогнутые линии далёких Верхоянских гор.

Не сплетение домишек, судов на ремонте, нагромождение железа этого забытого порта, напоминающего о близкой Арктике, притягивают, прежде всего, мой взгляд, а Лена, её рельеф, продолжающийся после города. Вплоть до горизонта трудно определить её размер: на взгляд около трёх километров скал окаймляют её берега. Такую зону можно пересечь только при очень спокойной погоде.

Причаливаю около группы мужчин, занятых ремонтом катера и изучаю место и возможность познакомиться. Сидя на берегу, искренне радуюсь, что преодолел трудности, которые меня преследовали от Булюгуняктака. Это облегчение растворило мои воображаемые страхи. Больше не боюсь встретить злодеев.

Сангар – это не Пеледуй. Сангар – растущий индустриальный город, он успешно борется с бедностью. Этот энтузиазм ободряет меня, хочу посетить первый же дом. Обращаюсь к женщине с детьми, которые работают на картофельном поле. Показываю пальцем на каноэ и спрашиваю, можно ли сложить мои вещи в их саду. Женщина отказывает и посылает в порт, указывая на домик на воде. Иду туда, ни на что не надеясь; встречаю там капитана спасательной службы. Это красивый русский моряк с отличной выправкой. Он уверяет меня, что городской отель закрыт. Ухожу, чтобы проверить следующий залив.

Но провидение готово выполнить свой долг. Для меня это так же очевидно, как если бы у меня был дар предвидеть будущее. Спокойно подхожу ко второму заливу и встречаю рыбака-якута. Успеваем обменяться несколькими словами, но нас прерывает внезапно подъехавший вездеход. Именно в этот момент вступает в свою роль моё провидение. Симпатичный русский с железными кулаками по имени Анатолий с ходу берётся за меня. Каноэ и всё моё имущество перетащено в его дом, который стоит над рекой. Логово моего хозяина это вместилище инструментов рыбной ловли, охоты, разных домашних работ; это настоящая пещера Али-Бабы с необычными предметами и, конечно, разнообразными запчастями.

Без промедления Анатолий везёт меня в городскую гостиницу. Она закрыта. При входе сидят две китаянки, они смеются, узнав, что я француз. Анатолий ведёт меня в какое-то помещение и открывает дверь в необжитую квартиру. И предлагает остаться там. Итак, мой добрый гений сделал своё дело, и небо подобрело. Ужасный ветер успокоился. Рассматриваю Лену из окна квартиры; чувствую, что опухшие руки медленно остывают от работы и думаю о белом псе. Возвращаюсь пешком туда, где его потерял, то-есть к кладбищу судов. И не нахожу его среди нагромождения железяк. Но, возвращаясь, захватываю его врасплох, когда он трусит в направлении Сангара. Свищу ему. Он тут же меня узнал. Без него испытание ветром было бы непереносимым. Теперь мы опять вместе идём по дороге до вершины холма. Отсюда рассматриваю город.

Сангар находится в трёхстах километрах на юг от северного полярного круга. После закрытия угольной шахты в 1995 году семь тысяч жителей из двенадцати, живших в городе, уехали. Десятки оставленных домов приходят в упадок и разоряются. Земля здесь промерзает весь год. Поэтому трубы лежат на поверхности вдоль изрытых улиц и разрушаются ветром и морозом. Город, его общий вид освещается солнцем. Стихийное бедствие не могло бы принести большие разрушения. К счастью, окружающая природа во главе с Верхоянскими горами даёт отдых глазам. Без сомнения, именно природа удерживает здесь последних жителей Сангара. Позади города два озера с прозрачной водой предшествуют склонам суровых гор. Тинистый ручей появляется на краю одного из озёр и течёт среди диких трав к просторной реке, которая всё время расширяется. Якутский рыбак на своём катере пересёк тридцать шесть километров от одного берега до другого. Господство воды делает район зоной огромного риска, и Сангар не раз знал катастрофические наводнения.

Внимательно осматриваю окрестности, лаская собаку. Пёс мог бы стать моим компаньоном в пути и оградить меня от медведей. «Хочешь ли сопровождать меня в Арктику?» Он жизнерадостно смотрит на меня и виляет хвостом. «Я понимаю тебя без слов!» – говорю ему. Незнакомый человек поднимается к нам на холм. Это приятель Анатолия, он приглашает меня к себе на обед. Ем вкусное жаркое, пью водку, а три кругленькие дамочки танцуют в соседней комнате. Алкоголь делает их игривыми. Одна из них обнимает меня. По оплошности я касаюсь щекой её груди и едва увёртываюсь от её влажных поцелуев. Покидаю дом, очень признательный за приём, и вновь шагаю вместе со своим белым псом. По дороге удерживаю его от схватки с бродячими собаками. Он впечатляет меня своей яростью и отвагой. Я уже готов вернуться в квартиру, как меня перехватывает ещё один друг Анатолия. Миша идёт нетвёрдой походкой, приглашает следовать за ним к очередным друзьям. Вновь погружаюсь в улицы Сангара, заканчиваю поход в крошечной русской бане с Мишей и его десятилетним сыном. Обсыхаю и к полночи расстаюсь с этими щедрыми людьми. Вхожу один в моё удобное жилище, нахожу мягкую кровать. Засыпая, слышу, как белый пёс царапается в дверь.

7

Лена по-настоящему меня околдовала. Сомневаюсь, как буду жить далеко от неё. Несколько часов разлуки и образы путешествия, которые уже во мне, заполняют сознание, чтобы напомнить о напряжённости пережитого. Именно эти ленские чары внушают силы продолжать экспедицию, вопреки советам об осторожности, даваемые жителями Сангара.

– Выше по реке расстилается самый холодный район мира. Твоё появление в Сангаре это уже победа! – подчёркивает в очередной раз Анатолий, крутя баранку своего вездехода.

– Хочу попробовать пройти ещё дальше!

Анатолий отчаивается перед лицом такого упрямства. Он не знает, что я готов столкнуться с зимой.

– Только лёд остановит моё продвижение. Он заблокирует реку примерно пятнадцатого октября. У меня ещё есть время добраться до Тикси!

– Пятнадцатого октября! – удивляется Анатолий, – но уже через две недели, то есть пятнадцатого сентября в горах пойдет снег, и берега Лены замёрзнут. Твоё брезентовое каноэ долго не выдержит…

Кончаю дискуссию, толкая дверь банка: «Нет проблем!» – говорю ему, улыбаясь. Он крутит пальцем у виска, чтобы показать, что я сумасшедший. Затем спрашивает у служащей, как я могу взять деньги. Они нужны мне, чтобы оплатить авиабилет во Францию. Служащая набирает на компьютере номер моей банковской карты и странно смотрит на Анатолия.

– Что? – удивляется мой гид.

– Проблема! – отвечает она, поднимаясь со стула.

Потом уходит в глубину коридора и возвращается с элегантным русским в хорошем костюме. Долгий разговор уводит нас вглубь офиса, чтобы не беспокоить посетителей.

– Серьёзная проблема! – говорит Анатолий. – Компьютер сообщает, что ты мошенник. Банк обязан изъять твою карту.

Удивительно, но эта новость не ошеломляет меня. Тысячи препятствий, чтобы добраться сюда, закалили характер и волю. Хотя, несмотря на стабильное настроение, огромное сомнение поселяется в душе. Как я вернусь во Францию? У меня достаточно денег на провизию до Тикси, но как снимать гостиницу, предвидеть непредвиденное и оплатить авиабилет? Всё больше расстраиваюсь. Директор агентства приглашает к окошку. Подписываю бумагу, поняв, что проблема в моём банке. Вижу, как служащая режет ножницами пополам мою банковскую карту… Анатолий отвозит меня домой и предлагает стакан водки.

Конечно, я располагаю минимальным наличным бюджетом, чтобы покрыть расходы по экспедиции. Но я также абсолютно уверен, что имею деньги на счету, и плохо понимаю, что происходит. Может быть, налоговая служба закрыла мой счет за штрафы неправильной парковки? Неприятности далёкой городской жизни достают меня даже здесь, в сибирской глубинке. Водка помогает придти в себя. Опрокидываю без закуски две стопки и нахожу выход из положения. Спрашиваю Анатолия, может ли он помочь подключиться к интернету. Он инженер-электрик и везёт меня в своё бюро.

В Сангаре у него нет работы, поэтому он оказывает различные услуги жителям, играет в карты с друзьями или ловит рыбу. В бюро приятный беспорядок, среди которого приютился включённый компьютер; почти чудом удаётся связаться с моей подругой. Посылаю ей сообщение с координатами банка в Тикси и прося, естественно, перевести деньги. Нажимая на «отослано», чувствую, что бросил бутылку в море.

Несмотря на это финансовое недоразумение, готовлюсь к завтрашнему отъезду. Утраиваю запас продуктов и с благодарностью принимаю от Анатолия тёплую одежду. Теперь до самой Арктики я не остановлюсь больше ни в одном городе. Если погода будет мягкой и подарит мне «якутское лето» со спокойным продвижением, я смогу за три недели пройти 1.000 километров, которые отделяют меня сегодня от дельты реки. После этого срока моё снаряжение не выдержит нападки зимы. Кажется, «якутское лето» уже накинуло свои добрые покрывала на окрестные пейзажи; Лена, – как растительное масло, и небо невероятно голубое.

Утром в день отъезда ищу на улицах Сангара моего белого пса. Свищу ему, но он не появляется. Смешался ли он со сворой бродячих собак или уже начал свой бег, чтобы вновь следовать за мной по берегу? Грущу из-за его отсутствия, прощаюсь с жителями, что пришли меня поддержать. Анатолий помогает нести каноэ и дарит бидон дизельного топлива. «Разводи огонь, если холодно!» – говорит он, крепко пожимая руку. Анатолий от природы силач, но с душой ангела.

Гребу первые сотни метров, пересекаю широкий залив; здесь находится порт, который называется «Перевалочная база». Он служит для заправки кораблей большого тоннажа. Теперь на протяжении трёх километров иду вдоль скал, которые, к счастью, не лишены пляжей. Они позволят мне сделать остановку, чтобы лучше закрепить снаряжение, и затем уже продолжать свою авантюру. Между тем изучаю Сангар и пытаюсь понять признаки природных явлений: направление ветра, силу течения… Ищу белого пса. Удивляюсь также своему состоянию. Я жутко страдал, сопротивляясь непрерывным шквальным ветрам, и при этом всё время оставался спокоен. Какой интерес я нахожу в мучениях? Физическая и моральная борьба с природой притягивает меня. Я ответил Анатолию, обеспокоенному моим пребыванием на воде во время сибирских гроз, что я люблю гром. Тогда он спросил, хочу ли я продолжать жить. Я ответил, что именно так живу наиболее интенсивно.

8

Природа не нуждается в скульпторе. Она творит произведения из своих элементов и постоянно их экспонирует. Её произведения сложны. Иногда работает целая лесная полоса, иногда простой валун. Все поверхности – хорошие подспорья. А человек использует их для самовыражения. Каждое произведение природы символично и имеет планетарный характер; декорации, в которых она творит, величественны, каждая деталь имеет свою собственную ценность и сливается в единый ансамбль, абсолютно дикий, трудно схватываемый. Здесь чувствуешь себя совсем маленьким и заворожённым. Таков национальный парк «Ленские Столбы», такова же территория, что ведёт в Арктику.

«Якутское лето» существует также, как «индейское лето» («бабье» по-русски). Оно характеризуется спокойными небесами, растворяющими облака, и мягким воздухом днём, который освежает при наступлении вечера. Это постоянство погоды поддерживает меня много дней подряд. Готовится Лена подчиниться большому волнению или начинает застывать? Я ещё не сомневаюсь в летних грозах с молниями, которые могут обрушиться на Лену бурями, но, чувствую, что они будут не часты. Я больше опасаюсь, что после «якутского лета» нагрянут сильные холода. Эта спокойная погода всего лишь долгое молчание перед похоронным маршем сибирской зимы.

На заходе солнца, когда красные умирающие листья отражаются на спокойной поверхности засыпающей Лены, мне грустно, что я не могу разделить этот момент с белым псом. Он не последовал за мной, значит, возможно, он всё ещё бегает по берегу около Сангара.

Продолжаю наблюдать Верхоянские горы, они то приближаются к реке, то удаляются. Отсюда мне кажется, что вершины хребта покрыты тайгой, а некоторые, наоборот, лишены растительности. На склоне, что ближе к реке, вероятно, растут хвойные деревья, более устойчивые к морозам. Издалека вижу, что они не желтеют, у них острые вершины, скорее всего, это сосны. Что же касается берёз, то сейчас, в начале сентября, они начинают терять листву.

Течение щедро несёт меня вперёд. Плыву в край большого молчания, где космическая тишина вознесёт моё сознание к звёздам. Витающие во мне мысли навеяны окружением. Сибирь после всех страданий одаривает меня внутренним спокойствием. Почти не говорю со Славой, он медитирует, как я. Иногда мы поём, чтобы поддержать южный ветер, сибирский мистраль, он дует мне в спину и разгоняет облака.

Излагаю также Славе философские размышления:

– Знаешь ли ты, что я сейчас делаю?

– Путешествие, – отвечает Слава.

– Это больше, чем путешествие. Это то же, что алхимик делает в своей лаборатории. Он смешивает элементы, чтобы получить Великое произведение. Я делаю ту же работу, когда гребу.

– И что же такое будет твое Великое произведение? – спрашивает мой философ-медвежонок.

– Четыре тысячи километров на каноэ не достаточно для результата. Надо пройти и другие реки…

Наши беседы редки, но значительны. Мы наслаждаемся скорым окончанием путешествия, хотя и не торопим его. Я знаю, что, по крайней мере для меня, ежедневный труд даёт положительный смысл жизни. Путешествие – это яркий туннель, освещённый напряжённостью тысячи событий. Как позднее я сумею осветить таким же образом свою жизнь?

«Якутское лето» заканчивается через десять дней после моего отъезда из Сангара. В это время прохожу деревню Жиганск. У меня достаточно провизии, чтобы двигаться дальше без остановки. Избегать людей – это манера сохранить внутренний мир. Устраиваюсь подальше от жилищ, за островом, который прячет меня от любопытных глаз. На другой день небо изменилось. Оно больше не беспечно голубое, но чёрное от туч, которые понижают температуру на десять градусов. При моём пробуждении снаружи всего лишь ноль градусов. Одеваюсь потеплее, постепенно приспосабливаясь к температуре, и обнаруживаю, выйдя из палатки, что жить можно.

Люди редки или почти неразличимы, когда на горизонте я замечаю одинокий катер. Именно поэтому при встрече все стремятся пообщаться. Так одна лодка приближается ко мне, когда я энергично растираю закоченевшие ноги. «Остаёмся бдительны!» – говорю я Славе, хотя понимаю, что Большой Сибирский Север не притягивает городских жуликов. Отбрасываю осторожность, когда различаю лица. Это якуты, обитатели деревни Жиганск; они возвращаются с охоты. На дне лодки замечаю убитую утку. После стольких дней одиночества, прожитых после Сангара, я очень ценю присутствие этих пожилых мужчин. Наиболее разговорчивый из них объясняет, что ближе к дельте Лена начинает сужаться. И скоро её ширина станет не более километра, ибо берега сойдутся между горами и тундрой. Пользуюсь удачным моментом, чтобы узнать кое-что ещё:

– В тундре нет леса. Как же там развести огонь?

– Ты найдёшь много мёртвого леса на берегах вплоть до самого океана, – отвечает главный из них.

Тайга, в которой я мысленно сомневался, позаботилась обо мне, заготовив по берегам сучья и ветки. Третий из присутствующих вынимает из кармана скромный мобильный телефончик и уверяет, что это необходимая предосторожность в моей ситуации. Видя снаряжение этих опытных охотников, я трезво оцениваю свою независимость. У меня есть лишь свисток и зажигалка. Неужели я недооцениваю опасность этой авантюры? Этот вопрос всё время задаю себе со времени отъезда из Тулона.

Наиболее разговорчивый якут замечает Славу на носу каноэ и гладит его по голове. Первый раз чужой человек дотрагивается до моего амулета; моё настроение сразу меняется перед жестом, вторгающимся в мою личную сферу. Отталкиваюсь от берега и, озадаченный, вновь пускаюсь в плавание. Четверо мужчин, улыбаясь, долго машут мне вслед. Гребу ещё пять часов и подыскиваю берег, подходящий для костра и отдыха. Перегретые мускулы дрожат от усталости. Панорама сужается. Всё труднее различаю туманный горизонт. Далеко вырисовывается белая линия песчаного пляжа. Неуверенно приближаюсь к нему, он оказывается очень маленьким с густой топью. Вдоль всего неширокого пляжа идут медвежьи следы. Они здорово видны, кроме одного, размытого водой. Стараюсь контролировать себя, но не могу больше собирать ветки – парализующий страх и ужасные мысли одолевают меня. Даже не передохнув, возвращаюсь в лодку и отплываю.

Иду вдоль бездонной излучины и стараюсь выйти на быстрое течение. Теперь меня преследуют смертельные сценарии. Вижу прямо перед собой медведя, который преследует беглеца по воде, поднимая сильную пену. Готовлюсь к этой неизбежности. Для этого держу наготове зажигалку и у ног кусок брезента с бидоном бензина. «Если медведь нападёт на меня, я поджигаю брезент!» Слава признаёт изобретательность моей стратегии, но предупреждает, что огонь опасен для каноэ. «Я же привязан к лодке!» – напоминает он. В мыслях возвращаюсь назад: почему старый якут приласкал Славу? Гипотетический ответ ищу в шаманизме. Может быть, эти четверо симпатичных незнакомцев с околдовывающими улыбками пересекали мой путь не по реальной причине, а метафизической? «Прикасаясь к Славе, они сглазили меня или наоборот принесли удачу?…»

Вот чем занят мой мозг в то время, как река становится всё безбрежнее. Я привык плыть от горизонта до горизонта, но ландшафт сменился с тех пор, как я прошёл Якутск. Раньше горизонты были впереди или позади меня, теперь же они меня окружают. Чтобы пересечь реку от берега до берега на каноэ, нужно полтора часа. Пересекая её, слышу шум мотора. Промокший под дождём и замёрзший от холода, касаюсь, наконец, берега. Шум мотора давно прекратился, может, он мне только показался? Берег уходит за горизонт. Посреди этого впечатляющего расстояния различаю буксир с баржей, нагруженной лесом. Я вновь вошел в фарватер больших судов, где, кажется, крошечный островок затерялся среди реки. Его площадь, которая всё же больше двух квадратных километров, это мелочь рядом с окружающей гигантской безбрежностью. Осторожно приближаюсь к буксиру и, удивлённый, обнаруживаю, что то, что я принял за баржу, это тоже остров. В результате абсолютно нереально проскочить между этих неуклюжих судов. Течение несёт меня в тупик, как в капкан. Усталость к тому же ослабляет рассудительность. В конце концов я пристаю к другому крошечному островку, он ближе всего ко мне; проверяю, можно ли на нём заночевать. Это густой, непроходимый лес, осень окрасила его листву. Нет сил расчищать место под деревьями, поэтому в поисках удобного пляжа гребу вдоль берега, стараясь противостоять течению, что тянет меня на середину реки. Внезапно замечаю деревянную крышу. Надеюсь, что нашёл жильё. В результате обнаруживаю, что это сигнальное панно, за ним небольшой участок зелёной земли. Это мне подходит: плоский песчаный берег окружён листвой. Он переходит в болото с кустами, стволы которых тонкие, как стебли. Для меня это место, как трёхзвездочный отель. Сгребаю в кучу мелкий песок и спугиваю в болоте толстого зайца. Вечер проходит спокойно, но ночью возвращается страх. Подпрыгиваю от хруста ветки: неужели это остров медведя «Крузо»? Поднимаю шум вокруг палатки, чтобы отпугнуть незваного гостя. Потом очерчиваю круг на песке и тряпкой, намоченной в бензине, обрызгиваю свою территорию. Бидон же ставлю около палатки внутри круга. На мой взгляд, запах должен оттолкнуть медведя. Конечно, принятые меры меня не успокаивают. Тогда, прежде, чем забраться в своё убежище, я ещё раз брызгаю бензином внутри круга. Даже собираюсь поставить бидон в палатке, но передумываю. Остро пахнущая тряпка подвешена на весле, которое воткнуто перед дверью. Дрова, по 20 килограмм каждое бревно, сложены на углях. Зажигалка и кусок брезента прямо у входа. Проверяю ещё раз песок, не забыто ли что-нибудь, и, наконец, забираюсь в своё укрытие. Через час над островом разразилась жуткая гроза. Огонь погас, бензин ушел в песок. Изнурённый, я засыпаю…

9

Утром, едва проснувшись, рассматриваю белый, замороженный горизонт. Это видение Арктики толкает меня обратно в спальник. Впрочем, меня ждёт гора работы, так как надо привести в порядок всё снаряжение. Подстёгиваю себя и берусь за дело. В середине дня жить становится приятнее. Прославляю возвращение солнца, распевая: «Аллилуя!» В течение двух часов становится так жарко, что я раздеваюсь до пояса. Брезент, натянутый для дождя, теперь защищает от солнца. Но вскоре приходится опять одеться – небо натягивает на себя своё зимнее покрывало.

В конце дня плотно ужинаю и наблюдаю многочисленные визиты обитателей острова: сначала это кондор, затем дымчатые чайки, ласка, ворон, кролик; он умывается около моего огонька. Бензин, что я разбрызгал накануне, без сомнения, оказался бесполезен, потому что остров слишком далеко от берега, чтобы медведь мог его посетить. Следовательно, речь идёт не о медведе «Крузо», но скорее о медведе-фантоме, призраке. Однако, это не мешает мне окропить землю бензином и на этот раз.

Вечер исключительно тих и мягок. Воздух потеплел за два солнечных часа. Даже некоторые насекомые проснулись пока лучи разогревали остров. Мухи-комары вернулись из вынужденного отпуска. Это последние неустранимые враги, что продолжают кусать. Но они уже не мешают мне останавливаться по нужде и любоваться очаровательным миром, что меня окружает. Птицы в лесу имитируют плач новорожденного, и рыбы забавляются на поверхности воды. Тишина, наступившая после ветра, убаюкивает меня, и вдалеке корабль движется к Арктике.

Надо было серьёзно сразиться с холодным туманом, чтобы пристать к дикому острову и оценить забавы его природы. Если я не раз хотел прекратить путешествие из-за боязни напороться на медведя, то сегодняшний день с удивительной фауной заново вдохновляет меня продолжать путь.

Итак, я движусь в направлении деревни Менера. Однообразный каменистый берег тянется на 60 километров. Затем вновь появляется тайга, которая скрывает, без сомнения, деревенские поселения.

Вижу, что карта указывает на наличие деревень, но не замечаю ни малейшего признака присутствия человека, ни шума тракторов или судна. Деревню Джарджан обнаружить легче других. Её редкие дома с белыми крышами появляются на высоком берегу. Это ещё не тундра, хотя тайга постепенно редеет. Земля покрыта не мхом или лишайником, а низкой травой. Могут появиться и стада оленей, потому что на территории Республики Саха, которую я пересекаю и которая управляется якутами, живут также эвенки, разводящие оленей. Эвенки представляют для нас семью инуитов, и это потомки тех редких племен, что в своё время заселили восточную Сибирь.

Но они не единственные жители этих земель. Юкагиры тоже участвуют в древней истории страны. Немногочисленные представители этих народов, пострадавших от наступления цивилизации, живут, спрятавшись в долинах крутых Верхоянских гор. Жёсткий климат, который свирепствует там, защищает их от вторжения завоевателей.

На пляже деревни Джарджан я встречаю нет, не эвенка, а странного якута по имени Иван. Сидя на поленнице дров, укутанный в старый дождевик, он читает газету. Для меня это повод, наконец, войти в контакт с местным населением. Приближаясь, вижу, что под дождевиком он одет в чёрный костюм и при галстуке. У него очень бледное лицо. Он абсолютно не удивлён ни моему появлению, ни растерзанному виду. И не задаёт обычный вопрос, один ли я. Он делится со мной щедро посоленным огурцом, который разрезает в длину. Пробую огурец, садясь рядом. Разговаривая, узнаю, что это не страстный охотник, а инженер-электрик, который читает Карла Маркса и слушает европейскую музыку на своём маленьком магнитофоне.

– Моя газета – это эквивалент «Юманите», – говорит он на прекрасном английском.

Рядом на камне – книжка карманного формата, на обложке – лицо революционного философа Карла Маркса. Нахожу, что Иван, якутский интеллектуал, похож на своего великого учителя.

– Это мой гид…, – подчёркивает он, наполняя пластиковый стакан водой из Лены.

Затем он рассказывает, что деревня – это метеорологический центр под контролем российской армии, и что я могу провести ночь в зимовье в двадцати километрах выше по течению. Обмениваемся разными мнениями и фактами.

– В школе в 1922 году, – рассказывает Иван, – наши учителя говорили, что левые французы были людьми без обуви, просто босые!

Затем, по моей просьбе, он отмечает в моём дневнике последние исторические события своей страны: Горбачёв, мафия, перестройка, дефицит, отсутствие продуктов, конец СССР, Ельцин, Путин и, наконец, «настоящая» демократия…

Проводим время в интересной беседе вплоть до появления «голубого чудовища» (напоминаю, что это достаточно большой пассажирский корабль, столкновения с которым на реке я всегда так опасаюсь).

– Жду это судно уже пять дней, – говорит мой собеседник, когда я помогаю ему подняться на борт.

«Голубой монстр» задерживается с отплытием. У меня есть возможность задать Ивану последний вопрос:

– Какова твоя цель?

– Хочу внедрить новую систему отопления для сибиряков! – отвечает он.

Крепко пожимаю ему руку, корабль удаляется, а я вновь остаюсь в глубоком одиночестве со своими мыслями, которые, разумеется, всегда со мной. Такие встречи глубоко западают в моё сердце. Они как ступени, которые ведут меня в лучшее понимание страны.

После восстановительной ночи в зимовье, указанном Иваном, и двух следующих дней на каноэ при нарастающем холоде я плыву по реке, которая всё время сужается. Огромность сохраняется лишь на главном фарватере, где идут большие суда. Есть ещё параллельный коридор, неизвестно куда ведущий. Если ширина удобна, не превышает километра, защищает от ветра и от трудностей огромных пространств, то в то же время она приближает к лесу. Теперь меня окружают деревья, а берега покрыты густой растительностью. Частенько гребу больше пяти часов, чтобы найти свободный уголок и притулиться к берегу. Каждый день трачу немало сил, чтобы освободиться от таёжных зарослей, которые увеличивают общую усталость. Меня утомили не последние 700 километров, пройденные от Якутска, но тысячи мелких забот, начиная с Качуга. С надеждой восстановить силы остаюсь на привале два дня. Но мои надежды испаряются вместе с остывающим воздухом. Он становится ледяным и заставляет сидеть в палатке. Представляю, как этот воздух спускается с вершин заснеженных гор. Неужели здесь лимит моих ожиданий, конец возможного продвижения к Арктике?

Снаружи всё неподвижно, кроме мерцания далёкой звезды, которая светит с другого конца пространства. Одно мгновение представляю себе, что это далёкое солнце исчезло, распылённое космическими метаморфозами; я теперь последний человек, созерцающий его свет. Но звезда гаснет, как только я застёгиваю молнию входа в моё убежище. Полузакрыв глаза, слушаю успокаивающее потрескивание поленьев в костре. Маленькая искра упала на брезент и прожгла дырочку. Звезда хочет проникнуть ко мне. Просовываю палец в отверстие, которое доступно лишь мухе-комару, и воздух тут же свежеет.

Затем шум и крики с лодки нарушают идеальную тишину. Открываю палатку и вижу на борту троих мужчин. Причалив, один из них сразу направляется ко мне, двое же других занимаются снаряжением. С трудом выбираюсь из спальника и жму руку гостю. В темноте с трудом различаю его лицо.

– Мы направляемся в Киусиур, – говорит он, собирая валежник для костра.

Приглашаю всех к огню и готовлю кофе. Так мы проводим остаток ночи, укутанные всем, чем можем, и попивая водку, которая согревала наши тела.

С приходом утра я больше оценил лица незнакомцев. Это три друга-рыбака; они не боятся сибирских холодов, спаянные жестокой борьбой с природой. Они помогают восстановить силы, рассеивая мою меланхолию и готовя отличное мясное жаркое. Их дружба показывает, что в Сибири люди, представляющие разные народы, могут ладить друг с другом. Анатолий – русский, человек с большим сердцем, он озабочен моей судьбой и предлагает довезти меня до следующей деревни; Игорь – якут с очень положительным взглядом на жизнь, он всё время кормит меня; и Сергей – украинец с огромными бицепсами, он мастер на все руки и во что бы то ни стало хочет починить корпус моего «корабля».

Благодаря их присутствию настроение моё поднялось, и я соглашаюсь, чтобы они проводили меня до следующей деревни. Принимаю это решение, желая выиграть несколько дней, которых позднее, может быть, мне будет нехватать, чтобы добраться до Арктики. Я очень опасаюсь, что зима не предоставит мне привилегию войти на каноэ в дельту реки и грести до океана.

Итак, Сергей приподнимает мой корабль и цепляет его за катер. Мы, съёжившись, заняли места и терпим ветер в лицо. За два часа преодолели 150 километров на север, и я, завёрнутый во всё, что было, не чувствую ни рук, ни ног. С трудом распрямляю затекшие члены и постепенно, перетаскивая снаряжение, разогреваюсь. Лена в очередной раз меняется. Она больше не окаймляется непроходимым лесом; теперь её сопровождают сопки, где гнездится тундровый мох. Над этими первыми сопками поднимаются другие вершины, некоторые уже заснежены. Снег возвращается. После последних хлопьев над рекой в мае теперь круг замкнулся.

Итак, сегодня 350 километров отделяют меня от конечной цели – города Тикси. Помогаю перенести снаряжение троих друзей в их дом, открывая уныние деревни Киусиур. Сотня домов соседствует с обычной захламленностью.

На баржах вдоль реки много десятков контейнеров, в которых, скорее всего, доставляют населению провизию, топливо, оборудование. Я медлю, наслаждаясь новым пейзажем.

Игорь, якут, идёт за мной на берег. Вместе мы любуемся горами.

– В тундре нет медведей! – говорит он.

Пристально смотрю на него, оценивая его слова, которые вдруг освобождают меня от колоссального груза. Радостно улыбаюсь, затем достаю из кармана куртки записную книжку и заношу эту беглую мысль: «Всю дорогу мне угрожал не сам медведь, а лишь мысль о нем…»

10

После глубокого сна в пропахшем рыбой домике у Анатолия, Сергея и Игоря я стараюсь убедить моих хозяев, что могу добраться до Тикси на каноэ. Они пытаются отговорить меня, помогая в то же время перенести мой скарб к реке, и всё это сквозь толпу, собравшуюся на берегу. Жители Киусиура ждут приход корабля, который переправит их на юг. Мои последние приготовления происходят на глазах этих путешественников, обременённых багажом. Бродячие собаки, возбуждённые движением и криками, бегают за испуганными детьми. Вскоре толпа расходится. Один мужчина сумел угомонить стаю беспризорных собак. Из-за этого переполоха теряю из вида моих троих рыбаков. Игорь находит меня с высоты холма, который ближе к деревне, и машет рукой. Я вновь один лицом к лицу со своим будущим.

Двое мужчин, во время всей этой сцены стоявшие в стороне, теперь интересуются мной. Я заканчиваю закреплять верёвкой последний рюкзак. Первый из них – эвенк, человек небольшого роста, одет в кожу с ног до головы. Он с интересом изучает мой «корабль». Второй – туркмен. Он спортивен и мускулист и пьёт не витаминный напиток, как, например, сок, но местное пиво. Инстинктивно меня интересует первый, потому что его народ знает секреты природы. Эвенки по своим верованиям анимисты: они присваивают душу каждому объекту. Стараюсь поговорить на эту тему с молодым эвенком, который знает несколько английских слов. Показываю ему Славу, но он не может схватить мою мысль. И произносит неожиданную фразу: «Ты путешествуешь для души…» Эта идея странно отдаётся в атмосфере дикости, которая царствует в Киусиуре. Но фраза также свидетельствует об открытом характере эвенка, одетого на западный манер. Чем он обычно занимается, одетый в кожу животных? И как это связано со стадом оленей? Во всяком случае он разрядился безвкусно, натянув на себя кожаные штаны и куртку.

В это время туркмен предлагает выпить. Мы неосторожно опорожнили несколько бутылок. Толпа же, ожидающая судно, которое здорово опаздывало, ушла в деревню. Мой компаньон становится невыносим. Я обнаруживаю, что метаболизм эвенков плохо переносит алкоголь, сначала мой собутыльник просит деньги, не представляя, в какой катастрофической ситуации я нахожусь. Затем увлекает меня на берег, заставляет сесть, чтобы сравнить силу мускулов наших рук. Подчиняюсь, потому что оба пьяницы тянут меня за брюки во все стороны. После поэзии объектов с живой душой эвенк впадает в глупость. Наконец, освобождаюсь от обоих, прыгнув на каноэ. Неистово гребу на середину, пока они барахтаются на берегу. Громко прощаюсь с ними. Они оборачиваются и велят вернуться. Не отвечаю и беспечно гребу дальше…

Беспечность длится недолго из-за ветра, который гонит меня к рыхлому берегу. Лена всё ещё сужается. Это как бы широкий каньон приблизительно в тысячу метров с огромными нависающими холмами сероватых оттенков; пейзаж вызывает уныние и чувство опустошения. Каждое мгновение опасаюсь, что вот-вот разразится невыносимая буря. Я не сумею противостоять гневу небес начинающейся зимы. Гребу, молясь своей путеводной звезде, чтобы она послала продолжительное затишье. «Дай несколько дополнительных дней, чтобы, по крайней мере, войти в дельту реки!» Моя молитва услышана, потому что, покрыв 150 километров за три дня, я замечаю первые строения Тит-Ари. Замерзающий каньон и температура воздуха, близкая к десяти градусам мороза, не заточили меня. Я выхожу из него с необъяснимой радостью, счастливый, что остался до сих пор живым.

Тит-Ари возвещает дельту Лены. Я различаю у деревни огромный пляж. Он образовался после понижения уровня воды. Но в то же время река здесь значительно расширяется. Она делится на миллион рукавов, которые текут к Северному Ледовитому океану, разбегаясь по территории больше двухсот километров шириной. Моё каноэ длиной в три метра – настоящая травинка, если сравнивать его с этими гигантскими масштабами. К счастью, до Тикси можно добраться по первому рукаву, который течёт на восток. Так, продвигаясь вдоль берега, логично я могу добраться до конечной цели.

Русский рыбак колоссального роста и с лицом гладиатора ведёт меня к местному жителю на чай. Деревня Тит-Ари живёт исключительно рыбной ловлей. Знаменитая байкальская рыба омуль встречается тоже и в реке Лене. Весь год арктический омуль плавает в водах дельты. Затем он плывет против течения почти тысячу километров, чтобы метать икру, и спускается обратно, вниз по течению с середины сентября до середины октября. Рыбаки ловят омуля стометровыми сетями, закреплёнными на плавающих срубленных деревьях. Арктический омуль в три раза больше своего байкальского собрата. Сибиряки любят пробовать его замороженным и употребляют слово «деликатес», чтобы описать его вкус.

Смакую чашку чая под ошеломлённым взглядом хозяина, который не понимает значение слова «деликатес». Это насупленный русский с всклокоченными волосами, плохо выбритый, который расхаживает, волоча ноги в старой обуви. Не слишком общительный, он всё же соглашается оставить меня на ночь, стараясь всеми силами отговорить от продолжения авантюры. Он плохо реагирует на мой русский и интересуется, сколько времени я его изучаю. Отвечаю, что пять месяцев. По его мнению, это несерьёзно. Благодарю за объективную оценку. Когда же показываю мою географическую карту с пройденным маршрутом, он говорит, подкрепляя свои слова соответствующим жестом, что я могу подтереть ею свой зад. Потом рисует в моём дневнике вместо точной дороги до Тикси могилу с кладбищенским крестом:

– Это ты, если будешь продолжать! – настаивает он и преуспевает своим настойчивым взглядом деморализовать меня.

Под влиянием его катастрофических прогнозов, которые он выкладывает без пауз, я капитулирую почти в ста километрах от океана. Возвращаюсь к лодке, чтобы собраться с мыслями. Жду, чтобы Лена тоже что-нибудь сказала. Не знаю, что делать.

Тит-Ари – забытая деревня, здесь обитает около двадцати душ; нет ни аэропорта, ни банка, ни коммерции. Обветшалые дома окружены отбросами. Пористая тундра мешает вырваться из молчаливых деревень. Едва я прибыл сюда, как это место сразу же меня заточило. Я не могу закончить здесь своё путешествие. Лена не отвечает. Но она блестит вдоль крутых гор. Она щедро несла меня до сих пор и скоро она исчезнет в своей дельте. Что же мне приберегает океан?

Хозяин отсутствует весь вечер, оставив меня с моими треволнениями. Готовлю на берегу плотный ужин, затем возвращаюсь в дом, погружённый в темноту. Зажигалкой освещаю фотографию Тикси, напечатанную на календаре, и в тот же момент слышу мотор электрогенератора. Пессимист возвращается к себе и соглашается, наконец, дать мне указания.

На фотографии мы видим жильё, оно находится в ста километрах отсюда. Затем хозяин включает на полную мощность потрескивающее радио. Звучит старинный русский народный припев. Генератор позволяет подключить и телевизор. Смотрим фантастический фильм «Круг». Но электричество пропадает в тот момент, когда вероломная героиня выходит из своего колодца. Полная темнота вдруг становится нездоровой. Мой хозяин цедит сквозь зубы что-то неразборчивое. Закрываю глаза и сжимаю в руке нож, опасаясь, что пессимист, может быть, сумасшедший.

К счастью, на следующий день, живой и невредимый, я опять встречаю восход солнца. Мои вещи быстро уложены. Продолжаю путь, так как нет другого выхода. Ведь не триста же рублей в кармане могут вызволить меня из деревни и отвезти во Францию. Только в Тикси, где три тысячи жителей, есть единственныймеждународный аэропорт региона; только там я смогу выйти из финансового тупика. Пересекаю порог дома и встречаю пессимиста в компании рыбака-эвенка. Говорю, что собираюсь отплывать. Он грозит:

– Ну, увидишь!

Рыбак-эвенк более доброжелателен. Он рисует на земле карту дельты и очерчивает круг в тридцати километрах от Тит-Ари. Не понимаю, что он хочет этим сказать.

Итак, отправляюсь в путь без точных указаний. Однако, тут же начинаю пересекать реку, несмотря на её ширину, потому что противоположная сторона, насколько я понимаю, связана с Тикси. Затем гребу вдоль этого берега, отмечая невероятное расширение дельты. Теперь Лена волнуется под легкими непостоянным ветром. Я раздеваюсь, настолько солнце согревает воздух. В этот день 21-го сентября 2005го года после трёх тысяч восьмисот километров, пройденных на каноэ, сияющее небо дарит мне надежду. Прохожу мимо горы, покрытой чёрным песком, где притулились три заброшенных зимовья. Продвигаюсь очень медленно, у меня впечатление, что я проникаю на запрещённую территорию. В течение тридцати километров, следуя линии прицеливания моего «корабля», проделываю поворот под прямым углом. Это последний вираж, который надо было сделать прежде, чем устремиться к Северному Ледовитому океану. Чувствую, как под лодкой речное течение постепенно растворяется в солёных водах моря. Затем приближаюсь к острову, он имеет идеальную форму круга. Сразу полагаю, что это тот круг, что был нарисован на земле рыбаком-эвенком. В небе появляется вертолёт, летит прямо надо мной. Поднимаю руку, чтобы поприветствовать пилотов; вероятно, вертолёт перевозит пассажиров. Однако, на втором круге, который он прошёл на бреющем полёте, я засомневался. Ветер от винтов угрожает унести мой шарф; вертолёт исчезает за тундрой. Но всего лишь через километр я вижу его на берегу. Трое вооружённых людей идут мне навстречу…

11

– Паспортный контроль! – вежливо просит один из троих мужчин.

Роюсь в непромокаемой сумке и извлекаю на свет ценный документ. Двое русских в военной форме, третий же – якут в гражданском с охотничьим ружьём. Виза в полном порядке, но одна деталь их беспокоит. Властный начальник указывает пальцем на лодку и отрицательно качает головой. Это человек лет пятидесяти, мало расположенный улыбаться, со светлыми глазами бледного вида. Хотя мне не очень понятна его речь, всё же я схватываю, что дельта Лены это военная зона, она находится под строгим наблюдением, и её нельзя посещать без специального разрешения. Приношу офицерам извинения и говорю, что, если нужно, заплачу штраф даже если пока у меня в кармане лишь 10 евро в рублевом эквиваленте.

Весь заключительный этап путешествия я молился, чтобы моя подруга во Франции перевела в Тикси деньги, которые я просил по интернету будучи у Анатолия в Сангаре.

– Мы не будем ждать вас в Тикси! – говорит, повышая голос, шеф вооруженного трио. – Мы отвезем вас туда на вертолёте.

Я смотрю на аппарат, дожидающийся нас на берегу в трёхстах метрах, и не верю своим ушам. Русская армия помешает мне грести до моря Лаптевых последние восемьдесят километров, которые отделяют меня от океана. Если бы я остановился на отдых на пятнадцать минут раньше их пролёта, экспедиция закончилась бы не так. Несмотря на смятение, не могу протестовать и прошу лишь разрешения сделать киносъёмку моего задержания. Шеф отвечает категорическим нет.

Поднимаюсь на борт моего «корабля», чтобы подвести его к вертолёту. Медлю, чтобы запомнить последние взмахи весла, бормоча нежные слова Лене. Неожиданное расставание разрывает мне сердце. Военный приказывает поторопиться. Бросаю ему:

– Tриста метров и конец путешествию.

Сочувствуя, говорит, что понимает меня.

Обнаруживаю экипаж из пяти молодых военных. Они помогают внести каноэ через заднюю дверь вертолёта, затем поднимают меня на борт и усаживают около иллюминатора.

После фантастического фильма «Круг», который я видел в доме пессимиста; после круга, нарисованного рыбаком-эвенком на земле деревни Тит-Ари; после абсолютно круглого острова, где кончается экспедиция, – вот, что я вижу теперь- извилины Лены с неба через иллюминатор.

Без сомнения, последовательность кругов означает, что я в конце путешествия, где круг замкнулся. Русская армия удовлетворяет также моё горячее желание рассмотреть с облачной высоты двести километров ленской дельты. В полёте властный командир готовит на табурете минибуфет: хлеб, мясные консервы, шоколад и водка. Сдержанно чокаюсь, потому что мне досадно, что я так скомканно попрощался с рекой. Даже не было времени выпить последний глоток речной воды, ставшей для меня святой.

– Это всё для вашего блага, – говорит один из офицеров. – Вы не выжили бы в океане на вашем каноэ.

Приземляемся возле аэропорта. Всё моё хозяйство отправлено на военную базу, что на окраине Тикси. Меня везут на джипе. Объясняю заместителю командира финансовую ситуацию. Он звонит в банк Тикси и объявляет, что на моё имя нет никаких денег. Отупевший, решаю больше ничего не делать и полностью положиться на решения армии. Офицер сообщает, что нужно заплатить штраф в 500 рублей или провести трое суток в камере. Выбираю камеру, чтобы заменить ею комнату в отеле, которую я всё равно не могу оплатить. Но тут я кое-что вспомнил. Когда я был в Сангаре, Анатолий записал в моём дневнике адрес и имя одной жительницы Тикси. Она, как только мы с ней связались, тут же оказалась в погранштабе.

– Вы можете уехать с мадам Татьяной, – говорит мне шеф. – Но вернитесь завтра для общего контроля.

Татьяна – шеф электрокоммуникаций всего района на севере Якутии. Она освобождает меня от военных и везёт через город на внедорожнике с личным шофёром.

Тикси окружён низкими холмами и океанскими берегами. На вершине одного из холмов военная база управляет радарами во все четыре стороны. Главная улица спускается к заливу, грязному от сора; здесь же руины самого известного арктического порта. В эпоху расцвета социализма в Тикси делали остановку корабли из Европы и Азии, а также приходившие по внутренним сибирским рекам. Здесь заправлялись продовольствием атомные ледоколы перед походом во льды Северного полюса. От этой пышной эпохи, насчитывающей 20.000 русских, остались лишь воспоминания и 3.000 праздных жителей, которые готовятся к отъезду в южные города.

– Это город большой напряжённости, – говорит Татьяна, настаивая, чтобы я не бродил один по улицам.

Тысячи квартир пустуют или заняты сворами бродячих собак.

– Квартиры в сто квадратных метров продаются по 1.600 евро! – объявляет Татьяна, обращая мой взгляд на забитые окна трёхэтажного дома.

На облупившейся краске фасадов проступает старое произведение вдохновлённых художников: привычная эмблема серпа и молота, силуэты крепких тружеников или рисунки якутов в традиционных костюмах.

Татьяна – сильная женщина и руководит своим предприятием железной рукой. Женщин в Тикси немного, потому что район постепенно пустеет. Татьяна ответственна за

производство электроэнергии шестнадцати электростанций. Их без конца приходится чинить со случайным оборудованием и редким снабжением. Ей также приходится бороться с отсутствием мужчин на работе, которые нередко уходят в запой. Окно её бюро даёт широкий обзор на ровную тундру. Она утешается, созерцая этот успокаивающий пейзаж или играя в биллиард.

– Хочешь сыграть партию? – предлагает она, пока я рассматриваю её фотографию рядом с портретом президента Якутии. Разбиваю треугольник, наслаждаясь непредвиденной ситуацией.

После страшного холода ледяного каньона, после пессимиста из Тит-Ари и русской армии – вот я смакую стакан белого вина и играю в биллиард. Я ещё не решил проблему возвращения во Францию, но уже предчувствую, что путеводная звезда готовится меня выручить.

Татьяна разрешает использовать интернет на компьютере секретарши. Так я узнаю плохую новость: русские банковские коды не соответствуют французским, и, значит, абсолютно невозможно сделать денежный перевод.

– Не беспокойся, – вдруг бросает мне Татьяна. – Офицеры сказали, что ты без денег. Я помогу тебе… Моё предприятие купит билет до Москвы.

Я отказываюсь, но она возражает:

– Я твой спонсор!

Она тут же реализует свои решения, позвонив в аэропорт и заказав место на ближайший рейс.

– Моя дочь Эльвира встретит тебя в аэропорту в Москве.

В порыве радости обнимаю Татьяну и говорю, что дальше буду ехать во Францию, используя автостоп.

– Я всё возмещу…

Она прерывает меня и добавляет к своему первому подарку наличные деньги, эквивалентные ста евро.

Естественная щедрость Татьяны потрясает меня. Я неловко глотаю слёзы, вызванные неожиданным облегчением моего стресса. Никогда не перестану верить во врождённую доброту народов Большого Севера. После этого ободряющего вступления Татьяна везёт меня в свою квартиру. Встречаю там её сына-подростка Самюэля. К сожалению, мне нечего преподнести этой семье, кроме своего присутствия; но я чувствую, что оно им нравится, так как позволяет хоть на мгновение отвлечься от ежедневной рутины. Впрочем, все друзья Татьяны сталкиваются в дверях, чтобы поприветствовать прибытие иностранца. При изобилии тёплых улыбок я плохо понимаю призывы к осторожности, повторяемые в семье.

– Улицы опасны! – настаивает Самюэль, чтобы отговорить меня от одиноких прогулок.

Он задёргивает занавеску на окне своей комнаты, стены которой обклеены японскими обоями, и доверительно сообщает, что не любит свет. Он никогда не ищет солнечные лучи, даже если скорая зима готова увести их за горизонт на многие месяцы.

– Солнце тревожит меня, – добавляет он с необъяснимой тоской в глазах.

Он замыкается в своём личном пространстве перед экраном компьютера или слушает классическую музыку. Скоро Самюэль поедет в Москву, как и многие его друзья, и оставит в своём прошлом обожаемую природу Арктики. На этажерке выставлены сувениры походов в тундру – в банках хранятся растения, кусочки коры берёз. Самюэль – очень чувствительный молодой человек и выглядит старше своего возраста лет на десять. Дарю ему половину моего снаряжения: подставку для кинокамеры, непромокаемые рюкзаки, палатку, спальный мешок… Так он может улучшить комфорт своих экспедиций. Затем спрашиваю его, знает ли он ребёнка, который был бы счастлив получить в подарок моё каноэ. Я мог бы разобрать лодку, чтобы привезти её во Францию, но предпочитаю оставить её плавать в водах Арктики. Самюэль задумывается об одном из своих молодых друзей одиннадцати лет, отец которого страстный рыбак.

– Предпочитаешь ли ты отдать лодку якуту? – спрашивает Самюэль.

Отвечаю ему, что люблю якутов так же, как и русских…

На завтра по вызову пограничников являюсь на военную базу в сопровождении Самюэля.

– Не разговаривай, власти не любят болтунов, – советует он.

Уважаю совет и послушно следую за часовым до штаба. Самюэлю не разрешают войти на базу. Кроме военных, что арестовали меня на реке, я встречаю здесь местную полицию. Все хотят знать, что я делал и где я был все эти пять месяцев моего пребывания в России.

– Вы не уважаете закон. Иностранцы обязаны сообщать властям каждые четыре дня, где они находятся, – грубо говорит мне один из милиционеров.

Отвечаю, что знал этот закон, но что его было трудно соблюдать во время плавания по реке. Обстановка в бюро накалённая. Я окружён военными начальниками и полицейскими, которые не располагают желанием улыбаться. Милиция оформляет бумагу и определяет размер штрафа. Оплачиваю его деньгами, подаренными Татьяной и предназначенными для дороги после Москвы. Но этим дело не заканчивается. Молодая женщина, тоже военная, говорящая по-английски, сообщает, что разведслужба российской армии интересуется моим случаем. Там не понимают цель моего присутствия в регионе.

– Не шпион ли вы? – спрашивает она.

Вопрос вызывает у меня смех, что раздражает самого высокопоставленного военного.

– Несколько лет назад мы арестовали лютеранского миссионера, который был немецким шпионом, – говорит мне властный начальник. – Он всё ещё отбывает срок.

Затем он подвергает меня углублённому допросу. В результате понимаю, что он хочет получить мои 22 часа киносъёмок на реке, а также все мои записи. Не знаю ещё, конфискация это или простая проверка. Подчиняюсь приказам, выкладываю под наблюдением безжалостного типа всё своё имущество, мои два года работы, которые уходят в дым.

Через два дня это злоключение оканчивается вокруг стола с водкой. Военные не нашли ничего предосудительного в моих записях и вернули их с извинениями.

– Мы сделали нашу работу, – сказал мне шеф. Затем он добавил:

– Эта история составит великолепное заключение вашей книге.

12

Молодой друг Самюэля сидит на заднем сиденье грузовика, на крыше которого привязана лодка. Камера готова снимать ребёнка на каноэ. Это будет последний кадр фильма о моём путешествии. Беру взгляд мальчика крупным планом и объявляю, что мой «корабль» теперь его. Он широко раскрывает свои чистые глаза и бормочет спасибо, застенчивое мерси. Затем он сразу же хочет попробовать грести. Удерживаю пацана на мгновение, так как хочу написать несмываемой краской его имя на носу каноэ. Моя лодка никогда не имела названия, но с сегодняшнего дня она называется «ЮРА». «Теперь ты называешься ЮРА», – говорю своему «кораблю», благодаря его за труд, когда Слава и я провели вместе много-много дней на Лене. «Никогда не забуду твоё присутствие и твою отвагу!» Самюэль хочет развеять мою тоску в момент прощания с лодкой, ведёт меня на вершину холма, господствующего над городом. Теперь я больше не независимый мореплаватель, который бороздит речные изолированные регионы Сибири, но горожанин, который должен обсуждать своё возвращение во Францию. На холме мы идём то по треснувшему базальту, то по высохшему мху. Множество скальных кристаллов блестит в мягкой почве тундры, Верхоянские горы покрыты снегом. При виде пейзажей и красоты горизонта, окаймлённого Океаном, я постепенно освободился от печали расставания.

– Скоро, – говорит Самюэль, – лёд сомкнётся с твёрдой землёй.

Мы различаем полярную станцию Тикси. Там исследователи изучают флору и фауну Арктики.

– Мы на вершине Лиаклин Пюн, – объявляет Самюэль. – Это священная гора, почитаемая якутским народом. Здесь находят самое ценное растение тундры, золотой корень. Это лечебное растение, оно лечит все болезни.

Безмятежно слушаю идеи моего гида. Панорамный вид, охватывающий Океан, долины тундры и город Тикси, – это, без сомнения, моя последняя возможность полюбоваться Сибирью.

– Знаешь ли ты, что означает слово Тикси на якутском языке? – спрашивает Самюэль.

Отвечаю негативно.

– В древние времена, – объясняет он тогда, – у якутов был обычай отпускать своих мёртвых в гробах дрейфовать по Лене до Тикси. Значит, Тикси это место, где встречаются мёртвые.

Был ли я мёртвым во время путешествия по реке? Спускаюсь с горы с этой странной мыслью; она не отпускает меня до часа отлёта в холле аэропорта. Крепко обнимаю Татьяну и Самюэля и обещаю приехать через три года, когда они устроятся в Москве. Со мной лёгкий рюкзак, весло и 10 килограммов замороженной рыбы, предназначенной Эльвире, дочери Татьяны.

Перед тем, как подняться на борт самолёта, встречаю мэра Тикси.

– Это убийца, – бормочет Самюэль. – Во время праздника он убил человека…

Татьяна просит нас помолчать и вынимает из кармана своей меховой шубы крошечный белый предмет, ещё один подарок, на котором она настаивает. Это фигурка, сделанная якутом и представляющая маленького человечка.

– Он из бивня мамонта, – говорит Татьяна.

Как ребёнок, прыгаю от восторга и вновь крепко её обнимаю.

Шесть часов спустя, шагая по улицам мегаполиса, я оцениваю удалённость жителей Большого Сибирского Севера. Москвичи не теряют присутствия духа в пробках. Москва – это большой муравейник с двенадцатью миллионами обитателей. Пока Самюэль собирает на пляжах полярного океана кусочки берёзовой коры, принесённые Леной, и мечтает о поездке свыше двадцати километров, разрешённых Татьяной, его сестра Эльвира пытается выскочить из пробок. Скоро я открываю на Красной площади храм Василия Блаженного. Эльвира сопровождает меня внутрь монумента, где тёмные лестницы ведут нас к мощам. Старые книги, датированные шестнадцатым веком, опечатаны и выставлены за непробиваемыми стёклами. Тысячи туристов увековечивают свой визит, фотографируя священные объекты. Приходится согласиться: я стал горожанином. Вытираю со своей обуви мох тундры. Следы моего проникновения в природу медленно испаряются. Простое впечатление от этих трёх тысяч восьмисот километров усилий теряется и тает в моих воспоминаниях.

Во время нашего визита замороженная рыба из Арктики подтаяла в багажнике машины. Мы останавливаемся в ресторане, где работает Эльвира. Молодая хозяйка угощает меня алкогольным коктейлем, это Б52. Проглатываю его залпом, не морщась, так как привык пить водку. В ресторане французская атмосфера. На стенах – фотографии парижских бистро и в рамочках произведения художника Дуано. На столах разложены сервировочные салфетки с модным названием «плейсмат» (ланчмат); на них напечатана статья из газеты «Монд»: журналист говорит о литературе и о падении продаж романов; только детективы противостоят охлаждению публики, уверяет он.

Расспрашиваю Эльвиру о её родном городе.

– В Тикси нечего делать! – отвечает она, тут же сменив тему разговора.

Москвичи плохо представляют себе условия жизни в Сибири. Они реагируют как европейцы, и считают эти удалённые земли негостеприимными районами. Контраст между жизнью сельчан около реки и горожанами Москвы сбивает с толку. Воды Лены заменены асфальтом и важное творение природы Сибири со всеми воображаемыми формами заменено символами, связанными с ажиотажем потребления. В Москве Шарль Азнавур представляет табак на рекламных панно, марки сигарет и алкоголя.

По дороге к Эльвире мы находим турагентство, где я могу купить авиабилет в Берлин. Теперь у меня остаётся только 20 евро на еду и дорогу во Францию. В ожидании неминуемой проблемы я наслаждаюсь уютом в квартире моей хозяйки. Комар, гордый тем, что один занимает 20 квадратных метров комнаты, кусает меня ночью за палец. Он не знает, откуда я приехал и сколько таких, как он, я раздавил. Он не может вообразить борьбу, которую я вёл против жёлтых мух или мух-комаров. Он напомнил моменты, проведённые в тайге, где я боялся скончаться от укусов.

На следующий день продолжается путешествие в сторону Франции. Приземляюсь в аэропорту Берлина и покупаю там за 10 евро билет на автобус, который высаживает меня в центре пустынной деревни. Немцы, без сомнения, пользуются воскресеньем, чтобы побродить подальше от автодорог. После получаса ожидания, когда я даже не голосовал, одна машина останавливается на обочине. Веду переговоры с шофёром, используя странный салат из английских, французских и русских слов. Шофёр перебивает меня и начинает отлично говорить по-русски. Я буквально остолбенел, услышав, как русский язык бьет ключом в немецкой глубинке. Сажусь в машину и узнаю, что Виктор, мой шофёр, баптист, и десять лет работал в Казахстане. К моей великой радости он едет прямо к французской границе, что отстоит от Берлина на более, чем тысячу километров. Моя путеводная звезда очередной раз посылает свои благодеяния моей судьбе.

Мы покрываем сотни километров, слушая кассеты Виктора: женское пение Молдавии, украинскую музыку, цыганский фольклор… И, наконец, завершаем наше путешествие рано утром около города Фрейденштадт, оценив немецкие мелодии под аккомпанемент скрипки и виолончели. В пятидесяти километрах от Франции, ни разу за два дня не поев досыта, я продолжаю изучать русский. У Виктора есть талант помогать произносить длинные фразы, терпение и желание преподавать. Он отвозит меня на вокзал города Фрейденштадт и угощает утренним завтраком. Десять евро позвякивают в моём кармане. Нехватает ещё двадцати евро, чтобы купить билет на поезд до Страсбурга. Виктор дарит мне недостающие деньги.

Без промедления продолжаю путь и скоро пересекаю французскую границу. Прибыв во Францию, хотя день уже заканчивался, нахожу ещё открытым одно из агентств моего банка. Мне нужно получить деньги у служащего, так как с момента остановки в Сангаре у меня больше нет банковской карты. Захожу в холл с рюкзаком за спиной аж от самого Северного Ледовитого океана и тотчас даю служащей номер моего счёта. У меня уже слюнки текут от предвкушения тёплой еды в ресторане.

– С вашим счётом всё в порядке, – кидает мне дама, – но ваше агентство в Тулоне закрыто. Мы не можем выдать деньги. Приходите завтра!

Накопленная усталость могла бы толкнуть меня на преступление, если бы я не сдержал ненависть, которая меня захлестнула…

Итак, мою безнадёжность поглощают оживлённые улицы Страсбурга. Брожу без цели по городу до первых признаков ночи. Моя изношенная походная одежда и голодная физиономия отгоняют взгляды многочисленных прохожих, занятых разглядыванием витрин или болтовней с друзьями по телефону. Я не бродяга, мои мытарства закончатся завтра утром, но это не мешает мне почувствовать отторжение. Под влиянием этого нового чувства я внезапно осознал потрясающую щедрость сибиряков, которые принимали меня и кормили. Я также бесконечно оценил привилегию жить возле величественной реки, возле «моей» Лены.

Раздосадованный, возвращаюсь на вокзал, чтобы защититься от ночного холода. Сижу на скамье в зале ожидания, но в два часа ночи меня будит дежурный полицейский. Приказывает убираться на улицу. Влажный тротуар принимает моё утомлённое тело. Вынимаю из кармана рюкзака медвежонка-философа, Славу, который молчит с момента моего ареста на реке русской армией. Спрашиваю его:

– Что думаешь об этой ситуации? Вот я на улице в своей собственной стране…

Слава просыпается с трудом… Наконец, он говорит:

– В Сибири ситуация была совсем другая. Там у людей почти ничего нет, но они отдают всё!

Мысленно я оцениваю это уместное заключение. Затем устраиваю Славу на подоконнике одного окна. Мы вместе разглядываем освещённую площадь Страсбурга, жителей, роскошные бутички, изобилие через край, которое грубо контрастирует со скромностью сибирских деревень. Бормочу уже засыпающему Славе:

– Здесь у людей есть всё, но они ничего не дают…