– Усть-Кут – дыра, – говорит мне Михаил, – город без будущего.
Я попиваю пиво и продолжаю дискуссию. Доволен, что могу построить русские фразы:
– Почему же вы не уезжаете отсюда?
– Чтобы переeхать куда? – Безапелляционно возражает хозяин. – Везде в России трудно.
– Я мечтаю о Европе, – бросает Наташа, жена Михаила, присаживаясь на скамью.
Она тоже откупоривает бутылку пива и поднимает тост за Францию. Я продолжаю своё пиво, тогда как эффект от только что выпитых шести стопок водки, опрокинутых в глубине садового домика, даёт себя знать. Садовый домик – основное место жизни семьи, когда она выходит наружу. Здесь есть и русская баня, она хорошо меня взбодрила. Мой ум опять прояснился, хотя алкоголь заменил в моём теле ленскую воду.
– Не стоит мечтать о Европе, – говорю я Наташе, сам удивлённый своим заключением. – Эта мечта будет вам стоить дорого. Во Франции господствует диктатура денег!
Понимаю, что мои слова поколеблют их идиллические представления о далёкой Европе, которую они знают лишь
по телевизионному экрану. Семья Михаила живёт в удобном современном доме, оборудованном всем, о чем мечтает европеец. Но это не мешает мне чувствовать бедность. Её находишь повсюду, за исключением семейного кокона. Улицы города пусты, и сам город угнетает безработных, напоминая мне каждый день суровую реальность. Усть-Кут – это чёрный город, город в трауре. Его сто тысяч жителей ждут новые дни, но они не приходят. «ПочемуРоссия не может стать, как Европа, приятной для жизни?»
Мой вопрос беспокоит, оставаясь без ответа. Безнадёжность глубоко укоренилась в русской душе, ослепляет её. Люди не хотят или не имеют сил подняться, чтобы создать новое будущее. Они всё ещё в шоке от революции, «от перестройки», – подчёркивает иронично Михаил, от этого политического потрясения, которое положило конец коммунизму. Теперь они ждут результатов от демократических обещаний, мечтая перед телевизором о прогулках под Эйфелевой башней или по солнечным пляжам Атлантики.
Они не понимают моё влечение провести пять месяцев в их стране и ещё меньше моё желание пройти всю Лену. Михаил настойчиво призывает меня к осторожности. Он описывает будущие трудности очень субъективно. Он отговаривает меня, стараясь разубедить. Поселяет во мне сомнения. «Огромные водовороты засосут тебя, волны тебя потопят, и на реке есть сумасшедшие!» Я мечусь, чтобы сохранить моральный дух и умалить негативные перспективы. Улыбаясь, успокаиваю его и ухожу от разговора.
Вот уже сутки, как я в этом доме, и семья не оставляет меня одного ни на минуту. Михаил не хочет, чтобы я отправился в город один, без сопровождения его сына Славы. А Алексей, друг семьи, настаивает на поездке в город на машине. Они мешают мне пройтись пешком по городу и сделать личное заключение об окружающей опасности. Я сверхзащищён, что снижает мои впечатления. Это верно, что центр Усть-Кута наполнен сомнительными людьми, которые изучают прохожих инквизиторским взглядом. Некоторые скучились у входа непрезентабельного отеля. Как только я проехал на машине перед ними в сопровождении Алексея, я с облегчением оценил приём этой семьи. Но теперь беспокоюсь о следующих городах. Мне не всегда везёт быть принятым местными жителями. Поэтому я должен научиться пользоваться различными услугами города.
Почётный приём, оказанный мне в этой семье, таков, что я больше не сопротивляюсь советам Михаила. Признаюсь в конце этих двух дней отдыха, что нахожу некоторое удовольствие в такой жизни. Когда у Славы больше нет ко мне вопросов, обращаюсь в его комнате к своему дневнику. Описываю свои впечатления от шестнадцати первых дней погружения в природу. Чтобы развлечься, набрасываю портрет идеального бивуака: «Идеальный лагерь расположен на островах, удалённых от леса, на высоком берегу, где можно собрать валежник и спрятаться от чужих лодок. Земля должна быть ровной, покрытой невысокой травой, где не могли бы гнездиться облака гнуса. На берегу должен быть залив без сильного течения, чтобы можно было причалить каноэ и иметь подход к чистой воде…»
Если жители Усть-Кута привлекают моё любопытство, то Лена постоянно занимает мои мысли. Мой взгляд, привыкший видеть всё время тайгу, ищет новые зацепки. Но четыре стены комнаты держат в заточении. Ничто не сравнимо здесь с тайгой и пересекающей её рекой. Только мои записи позволяют вернуться к источникам чувств, возникшим на природе: «Меня несут волнистые изгибы огромной реки.» Мои лирические порывы выражают сейчас влюблённость, которая связывает меня теперь с Леной, рекой с женским именем.
Свет играет важную роль в восприятии окружающей среды. Моё первое посещение центра Усть-Кута прошло под серым небом. Это небо придавало ещё больше угрюмости невесёлым лицам жителей. Но этим утром яркое солнце весело осветило ожившие улицы. Суровость оказалась вытесненной энтузиазмом продавцов овощей и многих мелких товаров. Большинство торговцев растянулось перед покупателями вдоль тротуаров – с товаром в руках или на коленях. Здесь можно найти всё необходимое для дома: туалетные принадлежности, часы, батарейки, инструменты…
Алексей помогает приобрести провизию для моей экспедиции. Планирую усилить свою независимость на реке и достигнуть без остановок города Ленска в восьмистах километрах от Усть-Кута. Чтобы ничего не забыть, составляю список. Но Алексей высмеивает мой карандаш и клочок бумаги. Он заставляет меня удвоить покупки. Мы заканчиваем поход, нагруженные пятью огромными пластиковыми мешками. Плюс к двадцати килограммам макарон и риса, пятидесяти супам, десяти коробкам печенья, двадцати плиткам шоколада, пяти буханкам хлеба и двум банкам кофе Алексей настаивает на покупке специального снаряжения: это иголка и нитки, морская верёвка, топор, дополнительный плед, рыбацкий набор на крупную рыбу (до 4-х кг), новый набор средств против клещей. Несмотря на то, что я отказываюсь, он дарит мне защитный комбинезон (от насекомых), снабжённый сеткой для лица и соединённый молнией с капюшоном. Принимаю его подарок, полагая, что он послужит мне сменной одеждой. По возвращении к Михаилу, где я вновь пленник семейного очага, доверяю Алексею два письма во Францию, которые он обещает немедленно отправить. Он возвращается после остановки в магазинчике, чтобы купить мне сапоги. На этот раз я отказываюсь от подарка и отдаю ему деньги. Каким образом его кошелек может быть так набит пятисотрублёвыми купюрами, если он не работает? Двух дней недостаточно, чтобы прояснить этот вопрос.
Готовлю лодку в гараже, загружаю её провизией, нахожу бутылку водки и бутылку молдавского вина. Это презенты, которые отныне должны связать меня тесными узами с семьёй Михаила. Мы выпиваем бутылки в садовой беседке. Семья опять напоминает об опасностях. Она предупреждает о новых непреодолимых испытаниях: Лена станет огромной, придёт арктический холод… Я не представляю себе реальный риск и стараюсь успокоить моих хозяев: «Я гребу вдоль берега. Летом грозы преходящи. У меня есть защита, карты…» Но мои аргументы не снимают их сомнения. Тогда я обрываю дискуссию, повторяя «нет проблем!»
Слава возвращается из школы и помогает нам перетащить вещи. Двадцать метров отделяют нас от реки. Михаил настаивает, чтобы перенести каноэ на его грузовичок. Я опасаюсь, что металлическая арматура моего «корабля» расколется, когда Алексей сталкивается с помехами на земле. Наконец, всё готово к отплытию. Лёгкое подталкивание Славы сзади выводит меня на течение. Семья удаляется, и меня вновь охватывает покачивание на воде. Провизия плохо закреплена. Лодка погружается носом в воду и становится неуправляема. Поспешно пристаю к другому берегу и занимаюсь этой проблемой. Вскоре гроза преграждает мне путь. Дождь заставляет спрятаться на лесной опушке под моим пончо. Битва с природой возобновилась.
Вновь отправляюсь в путь, несмотря на моросящий дождь, который освежил воздух. Температура около десяти градусов тепла. Я не страдаю от утренней свежести, а вид города развлекает моё внимание. Пересекаю реку и иду вдоль берега, заваленного бетонными блоками. Дома нависают над Леной. Заканчиваю прямой путь, чтобы перейти в крутой вираж, который скрадывает видимость. Течение ускоряется, создавая сильные буруны. Впрочем, нет и ветра, обычно вызывающего такое волнение. «Дно лодки должно находиться на глубине,» – говорю я себе, лавируя среди железных болтов. Отсюда я замечаю обломок стометрового судна, застрявшего у подножия скромных строений. Пакетбот на Лене! Я готов подобраться к нему, пробиваясь через буруны виража. Уже готов сделать это, как вдруг интуиция удерживает меня на месте.
В это мгновение появляется буксир с баржей. Нагруженный сотнями тонн железа он идёт против течения и занимает практически всю ширину реки.
Прячась за обломками железа, благодарю свою осторожность, которая предотвратила опасность и предсказала появление этого монстра. Если бы я был на реке, он поглотил бы меня.
После ужасных сомнений возобновляю путь, действуя в условиях почти военного порта. Подъёмные краны на набережной наполняют гравием красные баржи. Белые корабли большой вместимости выстроены гуськом. Моторы работают. Гребу короткими перебежками, чтобы изучить разные укрытия, разные места, где я мог бы схорониться. Вокруг столько угроз, что я сомневаюсь, что найду точную дорогу. Прохожу перед носом лежащего на боку судна. Вновь чувствую под лодкой слабые волны от «голубого чудовища», т. е. одного из тех кораблей, который везёт пассажиров и который передвигается со скоростью гусеницы. Он далеко, чтобы я его опасался. Привлекаю его внимание, размахивая рукой и напоминая нашу первую встречу. «Голубое чудовище» – крошечное рядом с новыми монстрами русского флота.
Среди этого напряжённого движения по берегам расставлены сигнальные панно, и буи плавают на воде. Всё это портит пейзаж. Куда девались мирные уголки моей дикой Лены с её райскими островками? У меня нет времени прохлаждаться, легко отдаваться течению; приближается большой корабль, а я несусь в середину водоворота. Водоворот формируется там, где встречаются разливы спокойной воды и сильное течение реки. Верчусь на месте, гребу в пустоте, в то время как корабль увеличивается на глазах. Наконец, встречное течение спасает меня от паники. Бешено гребу к берегу и больше не покидаю его весь день.
Через сорок километров напряжённых усилий конец моим страданиям – здесь природа вновь восстанавливает свои права. Прячусь за деревьями, на ковре высокой, до метра, травы. Огонь разгорается, несмотря на дождь. Наблюдаю за Леной через полуоткрытый полог палатки и боюсь, что она никогда уже не будет прежней. Опасаюсь, что движение кораблей будет продолжаться до конца моего бесконечного плавания.
Привыкший видеть издалека изолированные объекты, я фиксирую детали, которые не двигаются, думая, что, например, это одинокий неподвижный рыбак. Приближаюсь и лучше вижу контуры. Это куст, похожий на сидящего ребёнка, или сук, похожий на человека с удочкой. Неожиданный образ или мираж Лены, которая всё расширяется? Есть ли в тайге необычные существа? Мой мираж растворяется, когда я вижу грузовичок с навесом, в котором ссорится десяток детей. Меня подзывает взрослый. Но я продолжаю свой путь, коротко приветствуя его. Я больше не останавливаюсь, пока не удовлетворяюсь достаточно пройденным расстоянием. Моя цель не следующий город, но продолжение движения, мои дневные километры, которые я должен сделать, не доводя себя до изнеможения. Несколько далее ещё один лагерь появляется в листве. Он состоит из обычного брезента и укрывает лежащего человека. Понимаю, что он живёт здесь давно. Я же ищу изолированное место. Гребу до следующего поворота, надеясь, что найду там покой, но, закончив его, вижу новый силуэт. Ещё человек! Кроме этого человеческого присутствия на берегах, корабли продолжают сновать по воде. Одни из них тягачи с баржами, другие корабли торговые, пассажирские, нефтеналивные. Большинство из них длиннее ста метров. Лена похожа на взлётно-посадочную полосу с её сигнальными буями, панно и импозантными пригорками гравия по берегам. В городском окружении я не боюсь столкнуться с голодным медведем. Он предпочитает оставаться подальше от этого грохота. К тому же холмы больше не покрыты хвоей. На тысячи гектар расстилаются степи. Река всё настойчивее расширяет в долинах своё русло и больше не делится на протоки. Иногда степи совсем близко окаймляют берега и всё более отодвигают леса. Решаюсь раскинуть палатку в этой местности, обойдя три корабля, бросивших якоря посреди реки. Движение не останавливается весь день, значит, на ночь надо замаскироваться. Подхожу к берегу и замечаю остроносую лисью мордочку. На несколько секунд зверёк замирает, затем исчезает. «Это отличное место для ночёвки,» – говорю я себе, замечая присутствие дикого животного мира.
Ночью меня будит якорная цепь, она трётся о железный нос судна, которое остановилось рядом с моим кочевьем на долгие часы. В громкоговоритель слышу крикливый голос. Больше уже не наслаждаюсь ни криками совы, ни пением утренних птиц. Река занята. Корабль уходит, когда я вылезаю из палатки. Спешу сложить пожитки и отправиться в путь. Более естественные горизонты ожидают меня, быть может, далее, к северу.
Сапоги, одеяло и топор, можно сказать, революционизировали мой ежедневный комфорт. Мне больше не надо искать равновесие на гальке, чтобы подобраться к мелкой воде; больше не надо вытаскивать на мель лодку, чтобы вынуть вещи. Теперь я больше не рискую разорвать брезентовое дно. Причаливание сейчас гораздо легче, так как я лезу в воду. Мои носки остаются сухими, а обувь для ходьбы не размокает. Одеяло держит меня в тепле после всех этих адовых ночей, когда мерзли пальцы ног, а колени приходилось даже растирать. Одеяло позволяет мне спать раздетым, то-есть отдыхать хорошо, не будучи стеснённым одеждой. Наконец, топор я кладу внутри палатки, и это обеспечивает мне внутреннее спокойствие. Однако, это не решает проблему медведей. Даже вооружённый острым топором я не решался противостоять гризли. Простым ударом лапы мой противник мог бы оторвать мне руку. Я не храбрец, как эти инуиты 19-го века, которые убивали северных медведей ударом ножа в сердце. Они кидались на животное, когда оно, рыча, поднималось на задние лапы. Я больше полагаюсь на пронзительный звук свистка, нежели на своё холодное оружие. Однако, я готов сражаться с сопротивляющимся мужчиной. И когда я бросаю топор на землю, я говорю себе, что вместо того, чтобы раскалывать полено, я могу расколоть череп человека. Кровавое видение с высоты страхов, которые иногда посещают мой рассудок.
На четвёртый день своего путешествия после Усть-Кута, утром, над высокими травами я открываю облако белых бабочек с сиреневыми полосками на крыльях. Если бы все вредные насекомые, составляющие моё «счастье» – мошкара, чёрные мухи, клещи и другие кусающие гады – были бы как бабочки, Сибирь была бы очаровательным краем!
Извлекаю из спального мешка свои измученные мышци. Хочу продолжать движение вперёд, несмотря на бессилие. Стараюсь избегать бесполезных усилий. Так, накануне я оставил лодку на берегу вместе со всеми припасами, хотя и рисковал, что волны кораблей отнесут её на середину реки. Намочил голову и освежил тело: я должен смывать в реке накопленную усталость. Она, моя усталость, уходит медленно, в продолжение всей одинокой ночи, в стороне от нескромных взглядов. Только фонарь сигнального панно напоминает мне о движении на реке. Теперь я начинаю первое дневное действие: надо оживить угли костра. Я очень зависим от огня. Как если бы я держал на кончиках пальцев пламя моего выживания и не должен был оплошать, поддерживая его живым. Огонь обладает настоящим колдовством. Жизнь возле него долгие недели вызывает магическое чувство.
Остатками варенья «От бабушки» намазываю три куска хлеба и примерно час организую свой лагерь. Я вытягиваюсь и прошу Лену дать мне время согреться. Она соглашается, как обычно. Сегодня солнце светит вовсю. Его лучи, как руки-щупальцы, раздвигают скопления круглых облаков, разгоняя их в разные стороны. Они останавливаются над заброшенной деревней точно в тот момент, когда пустая баржа плывет против течения. Наслаждаюсь последними километрами реки, которая не превышает здесь и шестисот метров в ширину. Скоро я окунусь в безбрежность Лены, широкой, как море. Слышу, что птицы свистят, как люди. Отвечаю на их призыв, импровизируя песню. Меня охватывает одиночество. Говорю с солнцем, с хищными птицами, с насекомыми, которым обещаю страшные наказания. Мои монологи – хороший знак. Они означают, что я сливаюсь с природой.
Солнце жжёт мне шею, а Лена замедляет свой бег. Она не хочет больше работать на меня. Тогда я удваиваю свои усилия, даже не замечая этого. Размышляю, что будет со мной, когда я буду физически пуст. Я почти в состоянии медитации. В записную книжку заношу свои «глубокие» мысли: «Природа создаёт великолепное окружение. Она делает это по невидимым законам. Всё всегда предусмотрено, даже если горизонт грозит худшим испытанием. Даже истязание предполагает предписание, щедрое предписание…»
Неожиданный водоворот из-за больших валунов вырывает меня из моих размышлений и несёт к судну, тогда как я изо всех сил борюсь с волнами, которые гонит на меня «голубой монстр». Внезапно вижу лицо капитана корабля. Он командует машиной и, без сомнения, спрашивает себя, как я выпутаюсь из этой переделки. Делаю четверть поворота и становлюсь лицом к опасностям. Две сильные, высотой по метру волны перемещаются с огромной скоростью. Каноэ поднимается, но не разбивает волну, создавая лишь буруны. Выпрямляюсь и от души обругиваю этот катер, который уже столько дней отравляет мне жизнь. «Голубой дьявол» (теперь я называю его так) – это челночный катер. Он наиболее опасен, потому что мчится со скоростью 60-ти километров в час. Большие корабли внушительнее, но они плывут на небольшой скорости.
Покой возвращается быстро на прямой линии, конца которой не видно. Пятнадцать километров гребли прохожу вблизи ничем не прикрытого берега. Неприятный ветер дует в лицо, а в это время речной пейзаж расширяется. Приближаюсь к городу Верхнемарково, его видно издалека, так как все строения оранжевого цвета. Церковь – мой ориентир. Хочу до вечера проплыть мимо города. Но, настойчиво фиксируясь на строениях, чувствую, что они удаляются. Прямая линия растягивает расстояние и время. Наконец, проплываю городское кладбище, затем первый дом. Опять я боюсь людей и стараюсь остаться незамеченным у пустого берега. Меня вновь захватывает чувство предосторожности. И ещё час гребу уже спиной к городу, глазами упершись в тайгу.
Уже скоро конец моим мучениям, и тут солнце смягчается. Иду по середине реки, которую обступают жёлтые строения. Звук пианино плывет над Леной. Три девочки-подростка карабкаются по отлогому склону и окликают меня, в то время как корова мычит около ржавых останков разбитой баржи. Мои руки, красные от солнца, продолжают грести. Рыбак на лодочке без мотора забрасывает в тину своё копьё, и звук пианино затихает на воде. Прохожу вираж, где стоит разрушенная церковь. На паперти чёрный стреноженный жеребец ходит, пытаясь избавиться от пут. Гребу до самой ночи, слышу привычные природные звуки, пристаю к спокойному берегу. Ставлю палатку без всяких предосторожностей прямо на коровьем навозе. Утомленный, так и остаюсь там.
Природа противоречит всем моим анализам. Она не разрешает предсказывать события. Как только я отмечаю в путевом дневнике погодный портрет дня, она тут же на следующий день выдумывает неожиданные события, чтобы опровергнуть мои прогнозы. Она хочет, чтобы я следовал её ритму, её меняющимся настроениям. Сибирская природа в некотором смысле странна. После невыносимой тридцатиградусной жары холодный ветер и надоедливый дождь силой заставляют остановиться. Шквалистый ветер свистит без передышки и гонит на север серые облака. Изучаю южный горизонт в надежде найти просвет. Но тяжёлое колесо грозы разворачивает тучи над головой. Жмусь поближе к огню, но он гаснет слишком быстро. Ветер остужает и разбрасывает угли. Напялил на себя всю одежду, как будто это зима. Прячусь в палатке, чтобы нагнать моё отставание в записях, но сырость гонит наружу и заставляет бегать, чтобы согреться. Ещё день, и, чтобы проигнорировать холод, занимаюсь едой и мытьём, как при хорошей погоде. Но моё тело гонит меня опять в спальный мешок. Путешествие на каноэ оборачивается экстремальной экспедицией, как в горах, где регулярно останавливаются на отдых, чтобы достичь вершины. И достигают её после долгих и трудных усилий. Моя вершина – это не Аннапюрна. Это море Северного Ледовитого океана.
На следующий день силы природы гонят меня дальше. Хочу свернуть свой лагерь как можно быстрее, трава здесь всё время мокрая, а неумолимая туча, кажется, решила окатить меня ещё раз дождём. Плыву, безнадёжно осматривая разбушевавшуюся природу. Легкие речные волны вызывают у меня морскую болезнь. После виража замечаю подъёмный кран, он грузит связки бревен на баржу. Шум его мотора усиливает мою дурноту. Гребу сильнее, чтобы избавиться от этого агрессивного шума и попадаю в местность, где опять слышу птичье пение.
Галечный пляж, покрытый белыми бабочками, манит к открытиям, что спрятаны за кустами. Останавливаюсь здесь, чтобы передохнуть. Опушка леса приглашает присесть моё утомлённое тело. Позволяю себе это первый раз. Конечно, клещи могут взобраться на меня, но мне уже наплевать. Наслаждаюсь покоем и широко раскрываю глаза при виде неожиданного зрелища. Двойная радуга, как волшебная арка, делает мост над Леной, затем медленно тает за жёлтым горизонтом. Никогда раньше не видел я ничего подобного. Радуга означает не только окончание грозы, но и конец моих смятений.
На следующий день продолжаю путь с изнурительными виражами. Гребу, развлекаясь барашками, выходящими из-под моего весла. Мои руки, как мотор. Топливо этого мотора – небо, причёсанное тонким покрывалом белых облаков, они отражают солнце и не вызывают грозового смятения. Похоже, что природа успокоилась. Ни тени волнения на реке. Лена как растительное масло. Бросаю взгляд на лодку и задерживаюсь на лужице под ногами. Останавливаюсь, чтобы вычерпать её. Но через час вода вновь появляется. Не сошел ли я с ума? Не хочу признаться себе, что лодка протекает. Наблюдаю за лужей весь день и планирую на завтра провести общий обзор брезента.
Лена продолжает нанизывать повороты. Продолжаю путь, который напоминает мне район Качуга и который отмечает близость деревни Макарово. Планирую там остановку, чтобы пополнить запасы провизии. Всё время опасаюсь прямой встречи с населением. Урезониваю себя и решаю остановиться.
Деревенские дома тянутся вдоль берега примерно на километр. Все они на восточной стороне реки. В центре различаю передвижной цирк. На мачте флаг с цветами России – это три горизонтальные полосы: белая, голубая и красная. Машины и грузовики сгрудились вокруг шапито. Спугиваю девочку, одиноко сидящую на берегу. Она смотрит, как я причаливаю. Больше на берегу никого. Прячу лодку в речных зарослях. Преодолеваю склон и свою неуверенность, чтобы слиться с толпой. Смех, крики, возгласы «ура» погружают меня в городскую среду. Иду за грузовичком и останавливаюсь как раз перед зрелищем. Это волейбольный матч на утоптанной земле. Вокруг люди. Праздник организован вокруг старых ларьков. Десяток красных флагов придаёт цвет этому тусклому месту.
Наконец, я решаюсь и растворяюсь в этой шумной толпе. Никто не обращает на меня внимания. Спрашиваю двух женщин с ребенком, где я могу найти магазин. Они пальцем показывают мне прямо и направо. Спешу туда по размокшей дороге. Захожу в магазин и нахожу там всё, что мне нужно, кроме хлеба. Продавщица не понимает мою мимику, когда я прошу семечки. Это верно, руками трудно объяснить такие тонкие материи. Попробуйте, вы будете похожи на обезьяну! Я чувствую, что смешон, но продолжаю улыбаться. Вообще пребывание в городе возбуждает меня.
Возвращаюсь к каноэ, нагруженный провизией, вновь пересекая восторженную толпу. Никто не проявляет ко мне ни малейшего любопытства. Иду к лодке, на коленях вычерпываю воду, а орды мошкары атакуют меня со всех сторон. Извлекаю лодку из зарослей, оккупированных гнусом, и гребу несколько метров. Путешествие замыкает меня в самом себе. Я в своих мыслях перед лицом безбрежности. Возможно, из-за этого я опасаюсь людей. Чем больше я ухожу в себя, тем больше я удаляюсь от них. При этой мысли на меня опять накатывает грусть одиночества. Она усиливается криками догоняющего меня «ура» и утомительными порывами ветра. Гребу изо всех сил, чтобы преодолеть поворот, за которым исчезнет город. Гребу до ночи, размышляя над мотивами, которые сподвигли меня на подобные испытания. Единственный повод, пришедший мне на ум, это привилегия увидеть двойную радугу. Я также понимаю, что мой сегодняшний мир не тот, что в городе. Он мир насекомых, хищников, рыбы, Лены и неба.
Лена учит меня медлительности. Устав грести, фиксирую взгляд на земных ориентирах, всматриваюсь в пейзаж. Около получаса наблюдаю за водоворотами, которые рассекаю, стараясь забыть приставания мошкары. И как по мановению палочки, подняв голову, вижу, что пейзаж изменился. По берегу идёт старик. Его дом – посреди шести покинутых лачуг. Вижу, что лишь его жилище обитаемо, рядом сложены дрова на зиму, дымит печь, и огороженный сад полон живой растительности. Кажется, старый человек живёт один, в полной изоляции. Его жильё расположено в начале сорокакилометрового поворота на юг. Я тоже разворачиваюсь, чтобы уже по прямой добраться до города Киренска. Птице достаточно было бы и десяти километров до города, но не мне со всеми виражами и разворотами. Киренск – важный речной порт, который я не собираюсь посещать.
Река узка в своём изгибе. Некоторые пейзажи кажутся лунными. Песчаные пляжи окаймляют спокойные воды. Они создают иллюзию «Сахарских миражей», несмотря на свежесть весенней тайги. Сухие ветки кажутся скелетами верблюдов. Видны также следы одиноких птиц. Жгучее солнце обливает своими мощными лучами эти пустынные места. Куда исчез легендарный сибирский холод?
Корабли медленно вписываются в поворот. Капитаны стараются не увязнуть в песке. Они придерживаются середины Лены. После их шумного прохода меня вновь убаюкивает тишина. Сижу на зыбком песке и приклеиваю пластырь на брезентовый нос моего «корабля». Я мало чем могу залатать течь, поэтому использую адезивный бинт, который применяют альпинисты или гимнасты, оборачивая им пальцы, чтобы избежать скольжения. Я знаю его прочность, но не знаю, непроницаем ли он для воды. Закупорка окончена, переворачиваю лодку и опять ставлю её на воду. Тонкая щель, на уровне моих ступней, больше не грозит затоплением. Сколько времени мой ремонт будет противостоять давлению воды?
Песчаные пляжи исчезают, уступая место берегам с колючими кустарниками. Комары клубятся густыми тучами. Они шевелятся и блестят под белыми лучами заходящего солнца. Скопище из миллионов дохлых насекомых плавает на воде. Пробиваю себе дорогу веслом. Прохожу это кладбище и скольжу по мерцающей воде, которая ослепляет меня солнечными отсветами. Направляю лодку так, чтобы защититься от отражения лучей, а в это время чёрные мухи пользуются ситуацией, чтобы укусить меня. Сражаюсь с ними целый день, и уже десятки трупов валяются у моих ног.
Моё настроение напрямую связано с природой, меняющей пейзажи. Пройдя поворот, замечаю признаки появляющегося Киренска – одинокий кемпинг, где двое сидят у огня. Их приют – палатка с потёртой крышей. Приближаясь к ним, я вдруг нахмуриваюсь. Несколько дальше ещё один лагерь прячется в траве. Двое детей в полосатой одежде скачут вокруг яркого огня. Наверху замечаю треугольное окно деревянного дома, тепло освещённого солнцем. Вид этого дома вызвал у меня ностальгию. Продолжаю дорогу, думая о семье, и с покалыванием в сердце ищу ночной уголок. Пересекаю тучу насекомых, похожих на бабочек. Кажется, от них почернело небо. Они летают странно, поднимаясь вертикально почти на три метра, затем как бы падая с этой высоты. Может быть, они существа, вышедшие из тины, покрывающей поверхность реки; из тины, которую я принял за кладбище насекомых? Их миллионы в воздухе, к счастью, это не комары; в противном случае человек Сибири понес бы большие потери. Самые счастливые здесь – это хищные птицы. Одну я вижу в полёте с добычей в когтях. Рыбы тоже наслаждаются. Они хватают этих летающих насекомых десятками прямо из воды. Вся фауна сверхактивна.
Несколько дальше выбираю ночлег на участке, обработанном жителями Киренска. Улавливаю шум мотора на горизонте реки. Убираю облюбованное место от мусора, сигаретных пакетов, водочных бутылок, всего, чем засорено это место. Стараюсь вернуть ему естественную чистоту.
Затем выстилаю мхом уголок под палатку. В эту ночь каноэ останется на воде, несмотря на близость города. У меня нет сил, чтобы вытаскивать его и прятать, и вообще мне надоело бояться людей. Огонь плохо реагирует на мелкий дождь. И вода долго не закипает. Бросаю в кастрюлю примерно 300 граммов макарон. В это время эскадрилья комаров пытается атаковать мой глаз. Дождь усиливается, и в результате я абсолютно промок. Срочно скрываюсь в своём убежище вместе с кастрюлей, заставляю себя съесть самое отвратительное блюдо, какое мне когда-либо приходилось готовить. Но эскадрильи камикадзе последовали за мной и внутрь палатки. Уничтожаю их без сожаления, одного за другим.
Эти маленькие создания очень хитры. Они знают, когда они в опасности и импровизируют ответные удары. Одна из жертв погибла в моих макаронах и вызвала этим окончательное отвращение.
Утром, с распухшим глазом, я покидаю болотистый лагерь, заполонённый насекомыми, которые исторгают отталкивающий запах. Как только я опускаю ногу в густую жижу, впечатляющее жужжание крошечных мушек поднимается с нарастающей силой. Плыву на другую, более спокойную сторону. Около огромного носа корабля семеро детей в купальниках скачут в воде. Тела их мускулисты и стройны. Подплываю и спрашиваю о Киренске. Они оторопело глядят на меня, удивлённые необычностью моего плавучего средства и моим незнакомым акцентом. Самый старший из них нехотя уточняет, что Киренск находится в пяти километрах отсюда. Объясняю, что я француз, и тут же отплываю. Самые маленькие застывают с открытым ртом. Прохожу мимо другой группы, из семи человек; там нет наивных детей, только оборванные взрослые, занятые курением и выпивкой. Тихо гребу веслом и прохожу мимо.
Лена течёт прямо, к скалистой стене, и поворачивает на 90 градусов к реке Киренга. Там, где встречаются обе реки, поднимаются краны порта и дома Киренска. Продвигаюсь осторожно, предвидя активное движение больших судов и катеров, которые перевозят жителей с одного берега на другой. Оказавшись под прямым углом у поворота, который ведёт к реке Киренга, теряю видимость и боюсь столкнуться с огромным русским судном, пока я маневрирую вдоль берега. Меня беспокоят также проходы под тремя мостами, указанными на карте, и водовороты от слияния двух рек.
Круглый купол церкви поднимается над купой деревьев негустого соснового леса. Догадываюсь, что у её подножия проходит велосипедная дорожка. На правом берегу – кафе, похожее на бистро Лазурного Берега; у него терраса под зонтиками, где группа молодых людей потягивает алкогольные напитки, опираясь на кузов сверкающего автомобиля. Кажется, здесь нет нищеты. Здесь господствует атмосфера энтузиазма, некоторой радости жизни. «Голубой дьявол» отдал швартовы за мостом. Касаюсь его рукой, проходя вдоль корпуса. Я симпатизирую врагу. Наконец, вираж заканчивается, и ни один мост не подсунул мне ни ржавую проволоку, ни ржавый гвоздь. Панно на высоких берегах объявляет, что мосты пройдены. И если они будут ещё, они не пропустят суда выше тридцати метров. Делаю вывод, что больше не встречу препятствия подобного рода на Лене, ни также огромных перевозок. Эта мысль подтверждается, как только я покидаю окрестности города и замечаю огромные излучины реки Киренга. Здесь я едва угадываю противоположный берег. Лена, ранее не превышавшая семисот метров, расширяется здесь до трёх километров. Не могу себе представить достаточно важный сибирский город, который мог бы построить мост больше километра.
Река Киренга берёт начало в северных горах озера Байкал и сливается с Леной без водоворотов. Этот союз порождает течение колоссальной скорости и отдаляет меня от цели; прохожу круглый песчаный остров, где растут карликовые берёзы с тонкими стволами, без веток. Они напомнили мне тропики. Через сорок восемь часов гребли в однообразном изгибе реки, около пустынных пляжей, напоминающих сахарские дюны, я, наконец, вышел к свежим горизонтам. Многочисленные острова разрезают реку зелёным лабиринтом. Небольшая глубина под лодкой предлагает текучее галечное дно. Камни украшены бликами золотого песка. Рыбак нарушил моё созерцание. Он забрасывает сеть, не обращая на меня внимания. Сеть тихо ложится на воду, создавая на поверхности крошечные квадратики. Эта картина с рыбаком похожа на великолепную фотографию. Буду долго помнить её. Лабиринт освобождает меня от приятного очарования. Выхожу на широкий простор, где плавают сигнальные буи. Теперь вновь большая глубина и основное русло кораблей.
Очарование реки Киренга глубоко проникает в моё сознание. Впрочем, несправедливо, что продолжение путешествия идёт по реке, называемой русскими Леной, потому что новая грандиозность принадлежит не Лене, а Киренге, которой я обязан сильным течением, «тропическими» островами и красными скалами, обрамляющими берега. И ещё потому, что уже от истока, расположенного около тысячи километров к югу, её рельеф также вылеплен. Размышляю об этой несправедливости, подгребая к подлеску. Лодка подходит к берегу, где поднимается хутор. Двое мужчин, обитающих там, приветствуют меня, желая доброго дня под сенью природы, которая положительно действует на каждого. Первый раз незнакомцы, которые заговаривают со мной, оставляют радостное впечатление. Я доволен находиться в Сибири, счастлив плыть на своей хрупкой лодочке сквозь очаровательные пейзажи. Подлесок переходит в вездесущую красоту. Он дарит мне ровную землю, в изобилии отличные ветки для костра и спуск к реке, где я могу на коленях без проблем пить свежую воду. Изучаю окрестности и в десяти метрах позади своей стоянки открываю дорогу. В другое время я сбежал бы от этой городской близости, боясь быть атакованным группами молодых пьяниц. Но здесь я спокоен и не буду против, если жители придут познакомиться со мной. Верно ли я оцениваю свои опасения? Итак, я раскидываю свой лагерь в то время, как первый посетитель расхаживает меж деревьев. Несмотря на то, что он крепко выпил, я приглашаю его к огню и предлагаю кофе. Это молодой человек с бритой головой. Он обмахивает лицо сухой веткой, отгоняя комаров. Со времени моего отплытия из Усть-Кута они стали настоящим бедствием. Паучья сеть вытатуирована на плече моего молчащего посетителя. Он сидит на корточках у огня, голова его опущена. Когда же поднимает голову, чтобы украдкой изучить внутренности моей открытой палатки и мою экипировку, я обнаруживаю, что его правый глаз подбит, а большинство зубов выбито. Несмотря на этот грустный вид, он не похож на бездомного бродягу. Я воображаю, что это художник-неудачник или артист, предпочитающий искать вдохновение в Киренске на живой природе, нежели на улицах большого забетонированного города. Не знаю, верна ли моя гипотеза; ведь сам я под влиянием энтузиазма, который живёт во мне с тех пор, как я вошел в реку Киренга. Отбрасываю сомнения и продолжаю думать, что это артист, превратившийся в бродягу. Спрашиваю, как его зовут. Он бормочет: «Слава». Затем, задавая разные вопросы, пытаюсь почувствовать его настроение. Но Слава не раскрывается. Он продолжает безнадёжно обмахивать лицо, глядя на комаров ненавидящими глазами. «Нравится ли тебе жить тут?» Он медленно поднимает голову, наклоняет её на бок и, не отвечая, смотрит на меня. Его уклончивый взгляд вызывает сомнение в моём энтузиазме. Затем он встаёт и уходит фланирующей походкой сквозь подлесок.
Вскоре разражается гроза, и мой оптимизм испаряется: «Слава скоро вернётся, вооружённый железной дубиной, вместе со своими вшивыми друзьями. Когда я буду спать, он пристукнет меня и утащит вещи.» Ночь умножает мои страхи. А разум повторяет: «Не позволяй себе подозревать плохое.» Спокойный внутренний голос старается меня урезонить, пока молнии освещают палатку. Гроза приводит меня в равновесие больше, чем голос. Потому что я говорю себе, что её неистовство скорее отговорит Славу возвращаться, нежели другие мотивы.
Слава и его вшивые друзья не пришли убивать меня дубиной. Свет утреннего солнца – сигнал к выживанию, потому что сомнительные ночи иногда заставляют думать, что я не увижу больше цель. Будит меня не солнце, а странный крик человека на лошади. Через открытую палатку я различаю в тумане всадника и его элегантное животное, идущее рысью. Ковбой гонит коровье стадо, подгоняя его криками. Соображаю, что я как раз на его пути. Из-за топота копыт земля под палаткой, кажется, дрожит. Коровы продираются, ломая сучки и ветки. У меня нет времени, чтобы одеться и выскочить из своего приюта. Коровы окружают меня и обнюхивают шелуху картофеля, запечённого в углях. Отпугиваю одну, стуча по палатке, и замечаю двух других возле каноэ. Крик всадника пугает их. Одна из них бросается в сторону, наступив на лодку и подняв её вертикально. Всадник наказывает вредительницу кнутом и отгоняет остальных упрямиц, могущих растоптать меня. Не вижу лица ковбоя, оно спрятано под антикомариной сеткой. Восхищён его гордой посадкой и истрепанными вещами у седла: это верёвки, чехол топора, кнут… Всё это создаёт редкий образ – настоящий сибирский ковбой. Он приподнимает сетку и наклоняется ко мне, чтобы пожать руку. Улыбается, видя моё неудобное положение, и галопом догоняет стадо.
Я готовлюсь к отплытию по реке, которую всё ещё трудно назвать Леной. Киренга ответственна за изменение рельефа, и я не могу забыть её хорошее влияние на меня. Увеличивающаяся поверхность воды открывает интересные перпективы: течение становится таким мощным, что значительно увеличивает мой дневной километраж, оно же упрощает мои попытки спрятаться на ночь. В то же время запрещаю себе делать оптимистические прогнозы, так как знаю непредсказуемость сибирской природы, и сомневаюсь, что она ещё не поиграет со мной. Единственное, в чём я уверен, это что Лена станет ещё больше. Впрочем, у меня впечатление, что я вошел в дельту, столько островов формирует сложный лабиринт.
Продолжаю двигаться вперёд, но вот передо мной возникает барьер растительности, о который, кажется, Лена споткнулась. Нет никакого выхода! Но где же просачивается течение? Бросаю весло, дрейфуя на воде, и открываю постепенно дорогу.
Берега сужаются, больше нет значительных островов, формируется речное ложе. Поверхность голубой воды гладкая, без тени облачка. Киренск уже далеко, но приметы человека ещё появляются. Человек купает запряжённую лошадь, телега тоже наполовину в воде. Мужчина заканчивает свои хлопоты, затем медленно выводит лошадь с телегой на берег.
Ещё вижу двух девчушек, они играют в воде с красным полотенцем, в это время корабль плывет против течения по середине реки. Девочки смущены моим присутствием и прерывают свой невинный смех. Одна из них заворачивается в полотенце. Её укутанное лицо очень красиво. Уносимый течением, я улыбаюсь ей. Дальше тягач держит неподвижную баржу, нагруженную железными контейнерами. Она должна пропустить корабль, который идёт по течению. Люди, облокотившись, стоят на палубах, около капитанской рубки. Они наблюдают за моим скольжением. Одна дама машет рукой, подбадривая мой энтузиазм. Первый раз пассажиры выражают мне внимание более, чем любопытным взглядом. Впрочем, часто я не знаю, как интерпретировать их жесты. Эта поддержка меня стимулирует, добавляет энергии моему энтузиазму. Радостно гребу дальше.
Затем меня атакует орда гигантских комаров в то время, как пристав к берегу, я поднимаюсь на холм, чтобы рассмотреть деревню. Высохшие озёра и следы ручьев мешают подойти на каноэ к жилью. Мне не удаётся приблизиться к лодкам, причаленным внизу около хутора. И к тому же атака комариной орды так неистова, что я паникую. Пытаюсь защититься отталкивающим спреем и лосьоном. Вырываюсь из сражения, размахивая руками, и с окровавленной шеей убиваю последних противников, преследующих меня до середины реки. Это бедствие становится непреодолимым. Приходится мечтать о грозе, потому что пока идёт дождь, ни один из этих вредителей не решается взвиться в воздух.
К счастью, рельеф меняется, и земля не всегда болотиста. Нахожу пристанище часом позже, вблизи другой деревни. Дно Лены видно невооруженным взглядом метров на пятьдесят, затем оно темнеет на глубине. Поверх этой огромной глубины сильное течение клонит сигнальные буи. Вид этих наклонённых буев, конечно, радует меня – это синоним быстрого течения. Знаю, что завтра пройду много километров.
Двое ребят проходят мимо моего приюта. Они идут проверить рыбацкие сети; небо огромно, грозовые облака быстро его заволакивают. Короткая гроза со страшными молниями затопляет на двадцать минут всё вокруг и убивает всякую надежду развести огонь. Наконец, гроза, ворча, удаляется, и небо заново уводит свои облака за горизонт. Силуэты ребят против света кажутся маленькими, затем, по мере приближения к лагерю, они увеличиваются. Заинтригованные, мальчишки останавливаются и предлагают мне нарубить дрова, чтобы быстрее разжечь огонь. Они бегут в кусты, находят там ещё сухие ветки. Тот, что постарше, просит своего друга поискать поленья, пока он собирает пирамиду из веточек. Несмотря на все усилия, им не удаётся поддержать сильное пламя. Они зовут прохожего, что прогуливает лошадь. Мужчина спешит к себе и возвращается с канистрой бензина. Лагерь тут же оживает.
Смотрю на восточные лица моих благодетелей. Никита и Алексей – школьники лет десяти. Лишь любовь к рыбалке отличает их от городских детей. Они одеты модно, абсолютно, как европейские мальчишки. Человека с канистрой зовут Григорий. Он не русский. У него лицо монгольского типа или человека с крайнего севера. Может быть, он по пронахождению из Республики Саха, этой огромной якутской территории, в которую я направляюсь? Мой вопрос остаётся без ответа, а мужчина, ни слова не говоря, продолжает свой путь, подарив мне канистру, наполовину полную бензина.
Никита и Алексей остаются у огня до ночи. Они объявляют мне, что после Киренска нет больше энцефалита, и что на севере Сибири нет смертельных клещей. Новость приводит меня в восторг, одной тревогой меньше! Наконец, я больше не должен сидеть на корточках, как индус. Я могу спокойно спать на траве и свободно ластиться к природе. Этот поворот в ситуации я оценил без оговорок. Опускаюсь на землю и чувствую себя в своей тарелке.
Алексей заинтригован моим плаванием по реке. Он использует слово «экстрем», чтобы объяснить все возможные риски. Я легко понимаю его, потому что фонетически это мне близко. Но я не рассматриваю моё путешествие таким уж рискованным, хотя и предполагаю некоторые очень неприятные сюрпризы. Я объясняю Алексею, что всякая опасность относительна, и что я очень осторожен, осваивая Лену. В это время Никита роется в моём словаре, чтобы в свою очередь объяснить мне свою мысль. Он протягивает мне книгу, указывая пальцем на выражение «бояться кого, чего-либо…» Спонтанно, я отвечаю ему, думая о моих выводах о русском населении, что, чтобы не бояться, я прячусь.
Но, опуская разговор с ним, спрашиваю себя: «Бояться чего?» Этот вопрос возвращается после их ухода. Он занимает мои мысли, беспокоит меня всю ночь и последующие дни. Говорил Никита о страхе перед тайгой или о страхе перед людьми?
Несмотря на огромность, всё всегда видно. Я никогда не мог по-настоящему спрятаться. Всегда есть водитель челнока, чтобы заметить моё причаливание; капитан корабля, который наблюдает в бинокль, как я ставлю палатку, или пассажир «голубого дьявола», опираясь на стекло иллюминатора, открывает меня, лиллипутика, в этом грандиозном пространстве. Эти постоянные проходы, переезды, переправы не мешают моему одиночеству, но в то же время ободряют и смущают. Если я буду терпеть бедствие, я всегда могу посигналить белым флагом. И люди, что недалеко, всегда придут мне на помощь. Смущает же меня то, что эти далёкие прохожие всегда удивлены. Принимают ли они меня за редкое существо из заповедника? Этот парк неограниченно велик, и он всё медлит показать мне свои границы. К тому же одновременно с этим первым ощущением одиночества я хочу почувствовать «естественную изоляцию». То, что поставит меня перед абсолютно дикой природой. И я готов с этим столкнуться.
Вопрос Никиты, чего я боюсь – лесов или людей – меня больше не тревожит. Чувствую, что готов к этим встречам, и сумею с ними справиться. Уже преодолённые трудности укрепили меня в уверенности, что я справлюсь и со всеми остальными.
Серьёзное испытание ежедневно истощает мои силы – борьба с насекомыми. Изматываюсь борьбой с ними больше, чем восемью-десятью часами гребли. Я открыл, что мошкара, собирающаяся в тучи, это не простые невинные насекомые, но опаснейшие комары. Всё кусает в Сибири! Я обозвал их «мошкарой-комарами» (то есть гнусом!), чтобы отделить от традиционных комаров. Я также познакомился с ещё одним страшным хищником. Он снабжён опасным копьём и телом в два раза больше шмеля. Называю его «жёлтая муха-террорист». Своим тяжёлым жужжанием она обязана своему весу. Впрочем, теперь я узнаю каждое кусающее насекомое по шуму и биению его крыльев. Жёлтая муха самая ужасная из-за своей силы и шаровидных глаз. Если бы она была больше всего на 50 сантиметров, она стала бы хозяйкой мира, – настолько её тело создано для войны. Она не привязана к определённой территории и следует за мной десятки километров, держась в воздухе за моей спиной; ждёт, когда можно будет атаковать меня в лицо, садится на мои губы, старается дать мне смертельный поцелуй, отлетает и возвращается, пролетая под сиденьем и кусая за икры. Из-за неё, хотя стоит летний зной, я должен надевать герметично закрытые сапоги, толстый свитер, заправленный в брюки, рубашку с длинными рукавами и натягивать панаму до ушей.
Пока продолжается эта борьба, сотни мушек-комаров размером с булавочную головку следуют позади меня. Стоит мне обернуться, чтобы посмотреть на берега, как они тут же проникают в ноздри и теряются там. Нахожу их трупы даже и за своим вечерним туалетом. Они лезут также в глаза, садятся на веки. Стараюсь хлопать ресницами, чтобы отогнать их. Некоторые камикадзе спешат погибнуть в глубине моего горла, если я имею несчастье открыть рот. Проверяю каждую кружку воды из реки: боюсь проглотить жёлтую муху, это может быть фатально. Мухи-комары, кажется, принимают меня за несчастную корову. Из-за них натягиваю на лицо защитную сетку; я снял её с непромокаемого комбинезона, который мне подарил Алексей. Сетка, конечно, меняет мой взгляд на мир, теперь это точечный мир. Поднимаю сетку, и опять вижу природу, как она есть.
Ещё есть чёрные мухи, по размеру похожие на пчёл. Уже не считаю их трупы, которые давлю ногами. Они скапливаются вокруг металлической арматуры и больше не страшат меня на фоне прибытия их старших сестер – жёлтых мух. Обычные же комары, скорее это сибирские мутанты, которые вдвое больше своих французских кузенов, редко долетают до середины реки. Они ждут меня в конце дня на берегу и мешают намазать тело отпугивающей мазью, обрызгаться спреем, даже надеть тёплый свитер, закрыть его герметично, чтобы защитить шею. Все, даже самые необходимые надобности, следует делать очень быстро. И я жестоко наказываю весь этот маленький мир, он сделал меня невежливым!
Каждый предмет, что я везу с собой, имеет свою индивидуальность. Тех, кто крепок, я хвалю, тех, кто хрупок, я подбадриваю. Ножка кинокамеры ржавеет, но она вынослива. Я не говорю о своём непромокаемом мешке, в который я прячу рюкзак, ибо его тонкая ткань не пропускает воду, когда я брызгаю веслом то справа, то слева. Пончо всё время великолепно, также и тёплая куртка. Обоих обласкиваю. Резиновой шапочкой (я купил её у продавцов в Кашуге) вычерпываю воду из каноэ. Шарф же согревает ноги в спальнике. Все эти вещи – мои товарищи по путешествию, моя новая семья, которая плывет без жалоб по великолепной Лене. Я ещё никак не назвал каноэ. Хотя именно с ним я говорю больше всего. Я называю его на ты и обещаю быть с ним ласковым, если оно приведёт меня к Арктике. Иногда оно скрипит, как плот, потерпевший крушение в океане.
Приближаюсь к середине реки, где ширина уже два километра. Монотонная водная гладь, разделённая островами, превышает тысячу квадратных метров; она уходит к горизонту, пропадает вдали, переходит в зоны, где берега обрамлены вертикальными скалами. Погода стабильна после Киренска и слияния Лены с рекой Киренга. Кажется, что окружающая природа преодолела все климатические угрозы. Небо всё время голубое.
Заканчиваю серию стиснутых поворотов и выхожу на широкий простор. Кажется, что это идеальный круг с неизмеримым диаметром, в центре которого находится круглый остров. Не слишком высокие скалистые горы тянутся вдоль берегов. Розовые утёсы контрастируют со строгим академизмом тайги. Решаю обследовать круглый остров для остановки, хотя атмосфера этого места дышит дикостью. Прошедший мимо корабль успокаивает меня перед неизбежностью наступающей ночи. К сожалению, глубокая тишина насыщает атмосферу. Дикий остров покрыт сосновым лесом, почерневшим в сумерках. В некоторых местах берег покрыт очень мелким белым песком. Борюсь со встречным ветром, чтобы пристать к берегу. И здесь нахожу отчётливые следы медведя, они ведут в лес. Чувствую себя добычей хищника, готового ринуться на меня из кустов, почти ощущаю его запах. Пячюсь к лодке и бесшумно отчаливаю.
Дико гордая Лена отталкивает меня, понимаю, что мне нет места в её среде. Итак, вновь долго и сильно гребу в надежде найти на выходе из этого огромного круга очертания деревни. Очень далеко, на поверхности воды что-то блестит. Это железный баркас, его чудесное появление снимает мой внезапно проснувшийся страх перед лесом. Незнакомец идёт в моём направлении и заглушает мотор как раз перед каноэ.
Это пожилой мужчина, лицо его будто вырублено топором. Он может быть якутом, но я не осмеливаюсь спрашивать его об этом. Моя карта не отмечает точно, где начинается территория Якутии, а мне кажется, что я пересёк границу ещё три дня назад. Старик подтверждает мои впечатления. «Как раз здесь начало,» – говорит он, глядя в карту.
Я долго думал, что народ Якутии принадлежит семье инуитов, таким же, как чукчи, которые двоюродные братья инуитов Аляски. Но якуты не первобытные люди. Это народ тюркского происхождения, который обосновался в восточной Сибири в XV веке; победив эвенков, якуты основали Республику Саха. Их прошлое не связано с тысячелетней историей Севера, но пятисотлетнее господство позволило освоить враждебную территорию. Пожилой человек в баркасе, кажется, великолепно ориентируется в этой дикой природе.
У него в руках бинокль, и он изучает окрестности. Он ни о чём не спрашивает, не употребяет слова, что я так часто слышу от русских: «турист» и «один». Говорю ему, что Лена здесь великолепна, но что я не хотел бы провести здесь ночь. Он советует не преувеличивать опасность, в любом случае через пять километров будет следующая деревня. Следую его совету и прощаюсь после этой короткой, но приятной встречи. Фактически, это первый человек на моём пути, так связанный с природой. У меня не было бы и тени страха идти по его стопам в этой неизмеримой тайге.
Наконец, я вырываюсь за границы водного круга, медвежий остров уже не видим, и пока я преодолеваю эти пять километров, что отделяют меня от деревни, я удивляюсь щуке, что резвится на поверхности воды. Рыба, не пуганая, не спешит нырнуть на глубину. Я гребу всё быстрее. Мечтаю добраться до деревни, хотя обычно избегаю этого. Страх перед лесом толкает меня вперёд.
Мои опасения возвращаются при виде первых домов. Они занимают берега вдоль залива, защищённого от основного течения. Стоячая вода испачкана бензином. Устраиваюсь на плоском песчаном кусочке земли и отламываю от куста толстые ветки для костра. Дым, что вскоре поднимается, может выдать меня. Я готов к встречам. Люди замечают меня, но остаются равнодушны. Провожу спокойную ночь, размышляя о всех прочих, которые я ещё проведу на лоне враждебной природы. Ведь не каждый раз на моём пути встречаются деревни, а человеческое общество меня ободряет.
Утром вода в заливе чиста. Я принял за грязь серую пену, которую нагнал ветер. Полог палатки оставляю открытым, так как знаю, что сегодня утром больше в неё не полезу. Сотни созданий с отравленными копьями устраиваются внутри на потолке. Теперь палатка – место повышенного риска. Не спеша готовлюсь к отплытию, жду, когда пронесётся утренняя гроза. Я уже лучше понимаю небесные события, даже способен предвидеть их. При первых угрозах бури я могу предсказать, касается она меня или разразится далеко. Под тяжёлым облачным небом я прогнозирую, где молния, опасна ли она, и скоро ли развиднеется. Мои предвидения даже удивляют меня, но они дают силы продвигаться в дикой природе. Кажется, что я проникаю на территорию, зарезервированную лишь для фауны. До сих пор Лена никогда не была далеко от человеческого жилья, от дорог между двумя деревнями или одинокими хуторами. Река, до пятисот метров шириной, сближала с другими судами. Эта близость, даже если я её побаивался, бессознательно успокаивала меня. Теперь же лодки – это почти невидимые точки, затерянные в безбрежности. В этом районе нет дорог, а расстояния между обитаемыми деревнями утраиваются, иногда достигая ста пятидесяти километров. Так постепенно проникаю на большой сибирский север.
Делаю остановку у подножия скалы. Хочу снять на камеру утёсы, их причудливые формы и однообразие тайги. Утёс на берегу Лены – это настоящее благословение. Здесь я могу расположиться вдали от леса.
Тёмная линия облаков затягивает солнце, света для съёмки недостаточно. Включаю вспышку, но и её не хватает, чтобы осветить кадр. Настраиваюсь по-другому, под брезентом, который служит крышей, пока дождь выворачивает облака. Прежде всего снимаю соседние утёсы, они напоминают мне профиль большого индейского вождя. Обращаюсь к кинокамере, чтобы объяснить опасность нашего расположения у подножия стены; в это время килограммовый камень падает к моим ногам! Если бы он упал раньше, когда я делал съёмку, моё путешествие закончилось бы здесь. Бегу по траве подальше от опасности, от ветра, который выдувает каменную крошку на высоте ста метров. Под дождём возвращаюсь к Лене, сопровождаемой везде утёсами. Виды вокруг абсолютно нереальные, это храм, где природа выражает себя через красоту: над зеленеющими лугами раскинуты вершины утёсов, отливающие свинцом; на вершине одного из них выдутый ветром набросок руки с указательным пальцем к небу. У меня впечатление, что я среди картин великих художников; подплываю к огромному полотну такого, например, мастера, как Тюрнер. Я в шоке от восхищения. Природа с большой буквы – учитель больших художников. Ни один человек никогда не сможет создать то, что может она. Её искусство непревзойдённо.
Эти величественные пейзажи заканчиваются, когда солнце скользит за горизонт. Теперь – более десяти километров прямой линии. Покрываю её, сопротивляясь встречному ветру. Он треплет волосы и свистит в ушах. Кажется, что кто-то тихо напевает. Сирены ли это мурлычат? Или Лена? Вслушиваюсь, чтобы лучше проникнуть в пение. Это упоение до слез. А если это действительно голос Лены? Моё сознание спорит с метафизикой. Одиночество стесняет меня. В этот момент одна из тысяч дождевых капель касается моих губ. Её влажное и нежное прикосновение похоже на поцелуй. Я тотчас связываю это впечатление с реальным поцелуем и благодарю небо за то, что оно смягчило мою тоску. Наконец, когда пение постепенно исчезает, дождь слабеет, и ветер сушит мои волосы, а над рекой формируется радуга. Она как арка в другой мир. Оборачиваюсь, чтобы оценить пройденный путь. Вижу там туман. Мало-помалу нахожу дар речи и опять доверяюсь Природе с большой буквы. Говорю, что иду не к людям, а к ней, даже если до сих пор страх пытался меня остановить. Добавляю, что люди – это важно, но что я пришёл сюда к ней, к Природе.
Вечер не кончается в этом другом мире. Продолжаю грести, вираж за виражом. У безлесного холма на небольшом откосе появляется дом. К нему не подведено электричество. Может, это приют охотников. Карабкаюсь по крутому склону и захожу внутрь по скрипящей земле. Коляска с разорванной тканью брошена посреди комнаты. Поднимаю голову, вижу на потолке оторванные доски, что-то похожее на чердак. Моё воображение вызывает неприятное ощущение, что кто-то подсматривает за мной в щели, вздрагиваю и бормочу: «Это дом….!» Выскакиваю с бьющимся сердцем. Тайга туманна. Там витает загробный мир. Ухожу, не размышляя, гребу в тумане, пока не нахожу, наконец, берег со спиленными деревьями. Догадываюсь, что другие деревья ждёт такая же участь. Ставлю палатку, хотя и опасаюсь чего-то. Наваленные стволы образуют защиту, которая обещает относительное спокойствие. Летучая мышь летает над водой, и светлячок на камне красиво светит зелёной бирюзой. Всю ночь не сплю. Слушаю скрип деревьев или прогуливаюсь по песку. Говорю сам с собой. Пересказываю себе этот день и рыдаю. Проливаю свои слёзы в Лену, как бы отдавая ей её поцелуй.
Опьянение расстоянием внушает мне впечатление, будто я на реке уже целый год. Суровость ежедневной борьбы, богатой эмоциями, заполняет мою жизнь, укрепляет тело и ум. Понимаю это, оценивая пройденный путь, эти 1.500 километров трудностей, начиная с деревни Кашуг. Шестьдесят дней отделяют меня также от тулонского вокзала, от искренних связей с моими близкими и от парижского метро, где люди проводят часть жизни. Я помню каждую деталь того времени, хотя воспоминания о Франции блекнут, они затмеваются влиянием моего слияния с природой. Все аргументы в пользу этого путешествия не имеют больше никакого значения. Они лишь оправдывали моё намерение, моё желание сбежать. В моей памяти сохраняются сейчас лишь звуки и образы, которые нежно наполняют основное в моей французской истории. Эти последние воспоминания вызывают в памяти любимые лица, уголки природы, моё прованское детство или последние слова по-французски: предупреждение Нины быть осторожным с гостеприимным алкоголизмом русского народа.
Эти последние советы не очень задерживаются в моей голове. Я больше не стою в защитной позе, не боюсь контактов с людьми на реке. Не боюсь также деревень, чужих лодок или кораблей. Меня больше не беспокоит проходящее судно. Даже, когда «голубой дьявол» гонит на меня волны, я всего лишь придерживаю каноэ, чтобы избежать камней. Меня охватила безмятежность.
Приближаюсь к городу Витиму. После восьми дней непрерывной гребли на каноэ вконец измотан. Всё это время путевой дневник был закрыт. Также как и географический справочник, масштаб которого 1 сантиметр на 25 километров не позволяет точно ориентироваться на местности. То-есть я плыл, не консультируясь с ним, предпочитая неожиданно открывать фантазии реки.
Но сегодня, чтобы покончить с этим эпизодом, решил всё-таки заглянуть в справочник. Открывая его, вижу голубой рисунок Лены. Он идёт на восток к городу Ленску, затем спускается на юг и опять поднимается, расширяясь, к Якутску. Долгая дорога к столице Якутии – это начало Верхоянских гор.
Закрываю карты при приближении к Витиму. На забетонированном берегу люди купаются или нежатся на полотенцах. Они загорают, слушая музыку, а я гребу, одетый в свитер. Я плыву вдоль другого берега вблизи широкого притока и после первого беглого обзора открываю весь ансамбль города. Солнце над домами освещает пыль, поднятую городским движением. Город похож на африканское селение, затерянное около пустыни. Приток впадает в реку, поднимая бурную пену и задерживая мусор. Водочные бутылки, консервные банки и разные бумажки загрязняют мутную воду. Измученный полчищами чёрных мух, борюсь с течением в середине Лены, где маневрируют крупнотоннажные суда. В это же время моторная лодка с молодыми людьми идёт навстречу. Они делают круги вокруг меня и, подняв скорость, исчезают в проточном болоте.
На окраине города огромный деревообрабатывающий завод издаёт грохочущий скрежет. При виде этого спектакля я вспоминаю дикие стоянки, находя их чудесными. Прохожу мимо этого гула и трёх неподвижных барж. Человек на мосту наблюдает за мной в бинокль. Приветствую его рукой и объявляю направление: «Тикси!» Он не меняет положение и продолжает приглядываться. Озадаченный, обращаюсь к Природе: «Всё-таки в твоей компании лучше!» – говорю я ей шопотом. Природа услышала моё обращение и преподносит сюрприз, окрашивая в сиреневый цвет заход солнца.
На другой день причаливаю к городу, который называется Пеледуй. Полагаю, что он не такой большой, как Витим. Однако, я должен здесь остановиться, чтобы зарядить батареи кинокамеры и купить хлеб, шоколад и семечки. Эти три продукта стали необходимы в плавании. Я спокоен, так как предыдущие славные встречи ободряют меня идти к людям.
Берег покрыт деревьями, они бросают тень на воду. Несколько домов в листве кажутся покинутыми. Это верный признак приближения к городу. Гребу медленно, будучи готовым обратиться к прохожему. Первый – это молодой человек; он сидит на корме моторной лодки, похожей на огромное каноэ. Его лодка привязана верёвкой к доске, воткнутой в ил, и должна быть около десяти метров. Второй индивид разлёгся на носу лодки, третий же спускается на берег, держа в руке прозрачный мешок.
Приветствую пилота кивком головы и опять удивлён отсутствием ответного жеста. Решительно, невежливые русские неприятны! Но это не мешает им вопить на своих единомышленников, если те слишком медленно переправляются к ним на другой берег. Вдруг я чувствую сильное желание повернуть назад. Но течение держит меня. Спрашиваю того, что за рулём, трудно ли пристать к берегу, и есть ли среди домов продовольственный магазин. Он опять не отвечает и помогает напарнику подняться на борт, придерживая на поводке серого питбуля с клыками в пене.
Сидящий за рулём – шеф этой тройки. Это мужчина лет тридцати, сухопарый, который употребляет не спокойные слова, а лишь беспощадные приказы. В его взгляде несомненная злоба, почти смертельное бешенство. Второй из них огромного роста, с бледным лицом и бритым черепом. Он нежно обнимает свою жуткую собаку. И третий, более молодой и дряблый, на дне лодки, купается в луже стоячей воды. На ногах у него кожаные туфли без носков. Ему с трудом удаётся разогнуться. Я быстро понял, что все три друга пьяны.
Шеф велит мне приблизиться. Чувствую его вероломный взгляд и подчиняюсь, понимая, что попал в западню. Те, кого я боялся встретить ночью на своей стоянке, не пришли ко мне. Я сам, доверчивый, отдался им в руки. Питбуль волнуется. Они с трудом удерживают его, хватаясь за моё каноэ. Моё напряжение растет перед бесполезностью моих слов. Колосс с бледным лицом держится не за арматуру моей лодки, а за брезент. Он так его тянет, что может разорвать на куски. Велю ему взяться за металлическую трубу. Он отреагировал лишь после многочисленных просьб. Опять спрашиваю про продмаг и говорю, что должен плыть дальше. Они меня не слышат. Пилот включает мотор, отплывает, таща меня за собой. Они ведут меня туда, откуда я только что пришёл, к уже потемневшим берегам, где покинутые дома кажутся гротескными. Воображаю худшее. В результате
в одном из сараев они захватывают с собой ещё одну бутылку. Отказываюсь пить, несмотря на угрозы шефа. Выпиваю против своего желания небольшую стопку, зная, что из-за этого глотка навсегда возненавижу водку. Шеф с побитой мордой показывает мне свои дырявые сапоги, вдруг погрустнев. Затем он сравнивает их с моими, непозволительно новыми, и предлагает обмен. Мне удалось сменить тему разговора, обсуждая расстояния, что разделяют города, но наши взгляды выдают ненависть разгорающегося конфликта. Что я могу сделать, чтобы освободиться? Шефом овладевает бешенство. Он вновь, на высокой скорости, выходит на реку, мало заботясь о волнах, которые раскачивают моё каноэ. Прошу его замедлить ход, но он даже не смотрит в мою сторону. Цепляюсь за его лодку, а колосс держит мою. Шеф останавливается, как мне кажется, перед центром города под ошеломлёнными взглядами зевак.
Он приказывает третьему из собутыльников проводить меня в магазин, местный продмаг, а я в это время ищу среди зевак подходящее лицо. При виде полного безразличия теряю надежду на спасение. Совершенно точно банда знакома горожанам, которые не вмешиваются в посторонние дела. Шеф настаивает, чтобы я высадился и принес ему ещё алкоголь. В этот момент я не мог собраться с силами, чтобы бежать. Я не мог также оставить в руках этих злоумышленников свою экипировку. Тогда я вынимаю из кармана 500 рублей, деньги, предназначенные на покупку продуктов, и протягиваю им купюру с безразличным взглядом. За эту цену, к большому разочарованию колосса, он согласен меня отпустить. Оба собутыльника ругаются, обзывают друг друга, а я сбегаю, не оборачиваясь. Течение выносит меня прямо к носу корабля, но я ловко избегаю столкновения. Гребу, как каторжник, чтобы город позади окончательно исчез из вида. Плыву до следующего поворота, где надеюсь укромно спрятаться. Гребу по унылым местам, опасаясь, что история ещё не закончена, и что эти злоумышленники могут настигнуть меня позднее. От следующего города меня отделяют сто километров. Ищу, где бы спрятаться, но Лена не помогает мне. Её берега, белые от гальки, лишены болот, ручьев или притоков.
На вираже слышу шум мотора, оборачиваюсь на город, что мне угрожал. С бьющимся сердцем узнаю силуэт гигантского каноэ с тремя мужчинами. Они преследовали меня пять километров. Хотят ли они вернуться, дождаться ночи, чтобы сцапать меня в темноте? Или они решили отстать от меня? Моё выживание зависит от способности управлять кризисом. Представляю, как я забился в тайгу, чтобы провести ночь без огня; как делаю оружие – копьё, нож и западню для тех, кто хочет моей смерти. Готов защищаться. Так я рассуждаю, плывя ещё 20 километров по реке, и не замечаю своего напряжения.
На исходе этих двадцати километров встречаю на берегу мужчину. Он один со своей лодкой. Не оборачиваюсь, когда он обращается ко мне. Но он настаивает и произносит слово «чай». Незнакомец приглашает меня разделить с ним его питьё около привязанной лодки. Неожиданно я соглашаюсь, чувствуя себя в безопасности рядом с ним. Тут же рассказываю ему о своём злоключении. Это крепкий взрослый мужчина; он способен победить троих бандитов, что меня обобрали.
– Я очень расстроен этой историей, – говорит он грустно. – Трое против одного…
– Да ладно, не важно! – говорю я, удовлетворённый.
– Нет, это важно, – возражает Николай. – Это люди из моего города. Я чувствую себя задетым…
Затем он произносит фразу, которая положила конец моим страхам перед подобными неожиданностями:
– Успокойся, это всего лишь эпизод в твоем путешествии.
Теперь я сваливаюсь со своего чёрного облака. До сих пор я был ещё в напряжении, готовый к бою. А Николай открывает передо мной счастливое будущее и предлагает свою помощь. Он хочет отвезти меня в Пеледуй:
– Ты можешь зарядить батареи у меня, использовать интернет, купить необходимую провизию.
Отказываюсь, не хочу возвращаться. Но он так настойчив, что я позволяю уговорить себя.
Мы тщательно маскируем каноэ и весь мой багаж в тайге и отправляемся на его моторке, запомнив место. Его лодка снабжена гидролокатором, который отмечает на 60 метров глубину Лены, а также присутствие косяков рыбы. Николай не усидчивый рыбак. Его страсть – фотография, а специальность – электричество. Друзья называют его «Осветитель». Плывем вдоль большого судна. Узнаю, что оно весит 5.000 тонн, что оно было сделано на Волге, и что оно прошло по Арктике, чтобы добраться до этих мест.
Проходим 20 километров до Пеледуя. Николай ведёт меня на сцену «преступления». Оставляет меня, не зная об этом, как раз там, где я купил свою свободу. Теперь атмосфера совсем другая. Николай уходит пешком за своей машиной, оставив меня на берегу на четверть часа. Я держусь за кусок брезента, наполовину засыпанного песком, и улыбаюсь ребёнку в рваных трусах, который купается среди ржавого железа. У своих ног нахожу часы. Они в хорошем состоянии. Не хочет ли город компенсировать мне 500 украденных рублей? Соглашаюсь на этот обмен, хотя не предполагаю пользоваться ими, так как решил путешествовать, ориентируясь лишь на природу.
Николай возвращается на своём вездеходе и везёт меня по разбитым улицам Пеледуя. Трое бандюг больше не появлялись. Действительно ли это всего лишь исчерпанный эпизод моего путешествия? Задаю себе этот вопрос, заходя в дом Николая, лаская его собаку Майкла; принимаю горячий душ и наслаждаюсь тарелкой жареной рыбы. Вопрос испаряется в тот волшебный момент, когда светлые глаза Лены встречаются с моими. Лена – это дочь Николая. Речная Лена не помогла мне спрятаться, потому что она ждала меня в этом доме в виде девочки с ангельским личиком. Как это возможно – увидеть здесь такой контраст между убийственным взглядом шефа троицы и глазами этой незнакомой девчушки по имени Лена?
Всю ночь просиживаю с Николаем у компьютера. Он не хочет включать интернет. Мы рассматриваем его фотографии. Те, что на стенах комнаты, запечатлели заснеженную реку. Одна фотография вертикальная! Так река похожа на профиль старика; на другой – бабочка кружит около горящей свечи; затем – ворон с открытым клювом и красной глоткой. Николай – известный русский фотограф, много раз премированный. Я очень оценил и другие фотографии. Он убеждает меня, что странный свет на небе, над лесом принадлежит неопознанному летающему объекту. Сибирские космические пришельцы вновь дают знать о себе. Другой снимок отражает двойное зелёное свечение на листве: «Это таежные дьяволы,» – доверительно сообщает Николай.
Засыпаю на диване уже под утро, заинтригованный этим двойным зелёным свечением. Николай будит меня в восемь часов, после грозы. Молния разрушила немало электрических столбов, лишив Пеледуй тока.
Прощаюсь с Леной, хотя не так уж и хочется возвращаться на реку. Тяжёлое испытание – покинуть безопасный дом Николая. Однако, ухожу. Сажусь в хозяйскую машину, в которой, пересекая город, Николай должен найти обрыв и поваленные столбы. Один мы находим посреди дороги. Николай починит его после того, как отвезёт меня на место нашей встречи.
Через час после жестокого сражения с комарами, чтобы вызволить мой багаж из леса, мы с грустью расстаёмся. Николай предупреждает, что Лена опасна, скоро она достигнет четырнадцати километров в ширину. Он удаляется первый. Один на берегу, чувствую, что всё приобретённое доверие испарилось в Пеледуе во время жуткого напряжения и противостояния этим трём молодчикам. Пятьдесят километров отделяют меня теперь от следующего города, но мне понадобится более трехсот, чтобы прийти в себя. Удастся ли воспрянуть духом? Лишь гостеприимство Николая и нежный взгляд Лены внушают мне надежду на восстановление.
Гребу без удовольствия. Не знаю, что может вернуть мне присутствие духа. Жизнь на борту с постоянной, интенсивной борьбой за выживание на протяжении многих дней сделала меня равнодушным. Больше не разговариваю с вещами. Они кажутся мне бесчувственными, неинтересными. Из-за их застывшего состояния они все холодны. Покинули меня мои товарищи по путешествию или они тоже травмированы опустошающим инцидентом в Пеледуе? На правом борту моего «корабля» много шрамов от борьбы с тремя злодеями гигантского каноэ; к тому же они долго тащили меня за собой, и брезент порвался во многих местах. Никак не могу избавиться от этого воспоминания. Оно неизгладимо и каждый раз напоминает об осторожности. Я больше не заставляю себя делать жёстким свой взгляд, напоминая самому себе Рустама, моего приятеля по Транссибирской магистрали. Пережитой эпизод – это настоящая травма для меня. Она была до Пеледуя, может быть, другая – после? Найду ли я в себе достаточно новых сил, чтобы не забросить путешествие?
Лена не проявляет себя ничем. Я могу надеяться, что она преподнесёт мне что-нибудь чудесное, какой-нибудь яркий знак, который осветит мой дальнейший путь. Но она весьма довольна собой и несёт меня к другим испытаниям, к большому городу под названием Ленск. Чтобы избежать его и пополнить запас провизии, решаю посетить скромную деревню. Первая, по имени «Ярославская» окутана густым туманом. За рядом сосен – дома в центре, они едва видны. В конце селения на пустыре свалено ржавое железо. Затем, дальше, можно разглядеть бесцветный фасад блочного дома. Похоже, что жители не случайно выгнали это сооружение на окраину. Должно быть, это типичный след пережитой эпохи. Продолжаю, не останавливаясь, свой путь. Для первого контакта после травмы мне нужна деревня, к которой я почувствую немедленное доверие.
Кажется, Шамра приняла это условие. Тут живёт не более четырёхсот человек, и положение её идеально. Деревня расположена в нескольких сотнях метров от реки, что позволяет спокойно проникнуть в прибрежные заросли. Жду, когда рыбак на моторке скроется за островом, и скольжу среди высокой травы, чтобы получше спрятаться. Затем по лугу выхожу на деревенскую дорогу. Коровы пробираются по грязи, навстречу едет трактор. Им управляет старик с хорошим лицом. Спрашиваю, где можно купить продукты. Он указывает направление. Решительно продолжаю путь, по дороге встречаю двух девочек, которым задаю тот же вопрос. Они показывают дом и, смеясь, исчезают в тёмных сенях избы.
Это не типичный магазин, но частный дом, приспособленный под коммерцию. Уже семь вечера, и дверь закрыта. Но она тут же открывается после того, как несколько молодых любопытных людей, услышав иностранный акцент, решили побеспокоить хозяйку. Все вокруг улыбаются. Мои мешки быстро наполняются провизией, и я ухожу, тоже улыбаясь всем этим дружеским лицам. Эти люди не представляют себе, чего мне стоило приблизиться к ним. Возвращаюсь к себе и открываю пакет с конфетами, которые мне подарила продавщица. На фантиках Дед-Мороз сидит на серебряных санях, их тянут олени прямо в небо. Этот добрый наивный рисунок вызвал у меня слёзы. Вообще-то уже неделю я готов заплакать. Лена вернула мне это умение, напомнив чистые детские эмоции.
Чтобы поддержать меня, природа тут же дарит мирный пейзаж, ожидаемый покой. Вхожу в район, где тайга уступает место величественным утёсам. Один из них облит янтарным солнечным светом. Приближается ночь, и я выбираю приют. Прибрежные расщелины скал покрыты мхом. Над ними летают вороны. Одно судно расставляет сигнальные панно и буи, нарушая природную гармонию и заставляя меня сменить берег.
Теперь, как и раньше, опасаюсь любого человеческого силуэта. Но группа скал хорошо меня укрывает. Устраиваюсь в пятидесяти метрах от выступа гладкой стены, он предохраняет от камнепада. Высохшая земля плохо поддаётся установке палатки. Огромные комары мешают есть. Гоняю их полотенцем, обмахивая лицо, как Слава обмахивался своим веслом. Этот лагерь уверенно укрывает меня, и я продолжаю успокаивать себя.
Утром резко проснулся, разбуженный странным звуком. Огромный валун скатился неподалёку со скал, имитируя животное рычание. Таково моё утреннее пробуждение.
Теперь сорок километров отделяют меня от Ленска. Там 14.000 жителей, и, разумеется, немало злоумышленников. Таковы мои размышления, когда ко мне вплотную подошёл сторожевой катер. Гребу спокойно, изображая равнодушие. На катере выключают мотор и качаются на воде. Нервное напряжение усиливается. Раздражённый, я резко оборачиваюсь и вижу лежащих молодую женщину и девушку, обе в купальниках, которые тут же меняют моё настроение. Пилот с чубом ищет мой взгляд, два мальчика сзади рыбачат. Это отдыхающая семья, которая пришла проверить притоки Лены в поисках хорошей рыбы. Для меня это обычные люди, ценящие радости солнечных дней, представляют новый образ жизни на реке.
Девушка фотографирует меня, а пилот предлагает отвезти в Ленск. Просто он хочет облегчить мне жизнь, привязав каноэ к своему катеру. Так, за тридцать минут, вместо восьми часов, я покрою расстояние до Ленска. Соглашаюсь, в первый раз со времени отъезда.
Бросаю канат ребятам, они привязывают его к кольцу, и вот мы поплыли. Несмотря на предосторожности Бориса, главы семьи, который буксирует меня на низкой скорости, волны рискуют перевернуть каноэ. Борис показывает на свободное сиденье. Я перебираюсь к ним на борт под тёплыми взглядами всей семьи. Мы пропускаем корабельную шлюпку, но она двигается опасно для нас. У меня на каноэ часть вещей не закреплена, и если мой «корабль» перевернётся, я теряю видиоаппаратуру, карты и мои записи. В результате решаем подтянуть каноэ, чтобы крепче его держать.
Наконец, очень спокойно я могу наслаждаться быстрым мельканием берегов. Семья окончательно вырывает меня из Пеледуя с его бандитскими угрозами. Множество белых цистерн с горючим сигнализирует наше прибытие в Ленск, а капли страшной грозы догоняют нас в пути. Я не сомневаюсь, что при виде приближающейся грозы Борис предложит мне своё гостеприимство.