Антон старательно не замечал надвигавшейся беды, но однажды пришел ясный майский день – солнечный, теплый. День подачи заявления в загс.

Они встретились у метро Горьковская, как делали это бессчетное количество раз, и пошли, взявшись за руки, через Александровский парк. Антон соскучился по любимой, страстно хотел обнять ее и прижать к себе всё то прекрасное, обожаемое, что было ею. Хотел говорить о любви, до дрожи жаждал почувствовать ее поцелуи на своих губах и щеках, но непонятное стеснение удерживало его, заставляло казаться спокойным, почти каменным. Он говорил себе: «Сейчас, сейчас… Еще десять шагов, и я повернусь к ней, схвачу ее в объятья… А может, она не выдержит первая?»

И она не выдержала. Тайные обиды, о которых она временами проговаривалась, набежали волной гнева. Олеся, внезапно вспыхнув, резко нарушила молчание. «Нашему союзу вечно что-нибудь мешает, и уже давно не моё замужество тому виной, – сказала она. – Ты требовал моего развода, ты давил на меня, шантажировал своей смертью: тебе приспичило срочно на мне жениться! Зачем? Ты не желаешь замечать моих трудностей, делаешь вид, что ты тут не при чем. Я должна быть сильной и сама о себе заботиться. И дело даже не в том, возможно это или нет, а в том, что ты молчишь. Ты знаешь, что я горда и не попрошу тебя о помощи! И тебе это удобно!»

Антон мгновенно вскипел, зло крикнул: «Да, я так и знал, что все у тебя упрется в деньги!» Но она не обращала на его слова внимания и продолжала: Я говорю, что все хорошо, и тебе выгодно мне верить! Ты считаешь для себя оправданием то, что мы живем в якобы «свинской стране», где тебя по достоинству не оценили, а так же то, что у тебя много работы! Кстати, карьера не рухнула бы, если б ты догадался принести любимой раз в неделю пакет овощей…

И тебя не заботит, что я чувствую, существуя в своей идиотской роли! Ты занят только собой и своими надуманными страданьями! Ты злишься, когда я чему-то радуюсь, когда мне что-то интересно. Тебе нужно, чтобы мне было плохо! Чтобы я хотела умереть, тогда тебе спокойнее!!! Да, ты – настоящий мужчина! И ты считаешь, что мы скоро поженимся. Но ты ошибаешься. Мне такой муж не нужен».

«Спасибо за понимание», – горестно вздохнул Антон. Он смутно чувствовал, куда она клонит.

«Дело здесь не в деньгах, как ты имеешь привычку твердить, хотя это естественно – если мужчина содержит женщину, – продолжала она. – Я больше не в состоянии переносить твои оскорбления и эгоизм. Я дошла до предела разочарования».

Она быстро повернулась, собираясь пойти прочь от Антона, но чуть задержалась, засмотревшись в его темно-зеленые, волновавшие когда-то глаза. По-детски распахнутые, они были влажны, испуганно-неподвижны и глубоко несчастны. Казалось, он задыхался, но ей не было его жаль. Хотелось скорее забыть это чучело и никогда не слышать о нем ни слова. Но Олесе не верилось, что сейчас она уйдет, и копателя в ее жизни больше не будет. Еще можно было вернуться и, улыбаясь, сказать: «Нет, неужели ты поверил? Я не могу без тебя…»

Снова проснулся зов природы, ей захотелось обнять Антона, ласкать под курткой его худое, но крепкое тело и говорить ставшую привычной ложь: «Прости меня, единственный, мой суровый волк! Я знаю, что в твоей груди бьётся самое благородное и чистое, самое любящее сердце, а все, что было между нами плохого – лишь недоразумения…» Но она сумела совладать с собой и холодно произнесла: «Не знаю, что тебе поможет пережить разрыв, но у меня нет больше сил. Я твоей никогда не буду. Прощай».

«Прощай» – избитое и ничего, казалось, не значащее слово. Но она повернулась спиной и уже сделала шаг.

«Олеся! – он рывком схватил ее за руку. – Олеся, стой! Я не верю тебе!» Он силой развернул ее к себе лицом и обнял, дрожа всем телом, чувствуя, как собственные слезы щекочут нос.

«Нет, – прошептала она, – хватит». – «Не делай этого, пожалуйста», – упавшим голосом попросил копатель. Он готов был упасть перед ней на колени. Так делали сломленные, окровавленные враги, вымаливая у его ног пощаду за минуту до смерти… Но сейчас он понимал, что ничего не поправит.

«Последняя просьба: найди брошенного финна! Он не враг, а твой родственник».

Олеся решительно отстранилась, и он почти задохнулся, потрясенный.

Ветер трепал ее розовую кофточку, нравившуюся Антону из-за «застежки-молнии», которая легко расстегивалась. Руки, грудь, ноги, волосы – все в Олесе было родным и любимым. Он не понимал, как может лишиться всего этого и почему стоит, глядя на удаляющуюся высокую фигуру, не в силах двинуться с места.