Утро тянулось в молчании. По окну барабанил дождь; в кабинете никого, кроме Антона и Олеси, не было. Они не смотрели друг на друга и едва поздоровались, придя на работу. Каждый сидел за своим столом, шелестел бумагами и пытался угадать, о чем размышляет другой, почему игнорирует коллегу. Откуда взялась холодность, выходящая за рамки обычного притворства?

Наконец, Олеся пересела с книгой в глубокое кресло. «Может, я не имею права думать о тебе как о мужчине? – думала она. – Ты предпочел бы, чтоб я, как ты, была одинока и жила с родителями, но – «антеекси», как говорят финны!»

Через минуту Антон вышел из кабинета; Олеся осталась одна. Он сбежал, чтобы не разговаривать.

Олеся полулежала в кресле, прикрыв глаза, и забыла о находившейся в руках книге. Мыслями она вернулась в Карелию и вновь оказалась под звездным небом возле поросшей мхом скалы…

Она вдруг ясно вспомнила то, на что в Карелии не обратила внимания. То, что смутно тревожило, а теперь отчетливо проступило перед мысленным взором: маленькие подробности внешности незнакомца. Характерный наклон головы, внимательность немигающего взгляда… Движения – то резкие и грубые, то нерешительные, медленные. Мягкие волосы до плеч, – светлорусые, слегка вьющиеся. Сильные широкие ладони в белых шрамах. Когда-то перебитый и неправильно сросшийся указательный палец – его нельзя было спутать с другим.

Черты бледного мужского лица показались ей в лунном свете чертами Юкки, но… Олеся вдруг вспомнила короткий широкий шрам над правой бровью, которого не было у Юкки, и который есть у…

Это он!!! Всё-таки он?!!

Задрожали руки, гулко застучало успокоившееся было сердце. В глазах потемнело, и Олеся, словно прощаясь с жизнью, обвела потерянным взглядом кабинет. «Сколько можно шарахаться от сомнения к уверенности и назад! – прошептала она. – Неужели не понять, где кончается мираж и начинается реальность!»

Олеся вспомнила про серую шинель, которую копатель не успел распороть. Она лежала небрежно сложенной в углу дивана, служила Антону подушкой и была похожа на ту, что Олеся носила в Карелии. Пора, наконец, открыть правду! Девушка уверенно взяла шинель и, не колеблясь, скинула с себя одежду. Она постояла перед зеркалом, с удовольствием рассматривая свое отражение, потом облачилась в реликвию.

Грубая шерсть покалывала кожу. Олеся жаждала увидеть лицо Антона в тот миг, когда он увидит ее. Напомнит ли она ему недавнее, незабываемое? Узнает ли он ее? Или, быть может, для него все это неважно, – так, забавное приключение, – и ему неловко открыться? Или феерическая ночь – действительно лишь плод ее больной фантазии?

Скрипнула дверь. Он растерялся, почти остолбенел. Но никакой нежности, никакой радости Олеся не заметила в лице копателя. Ничего нельзя было прочитать в нем, кроме недовольства, граничащего с полуобморочным состоянием.

Антон молча, не глядя больше на Олесю, прошел к своему столу и уселся, закрывшись широкой книгой так, что видно было лишь пылающее ухо.

Воцарилась гробовая тишина. Он пытался читать, не сознавая, что буквы расположены вверх ногами, и думал о груди Олеси.

Она снова устроилась в кресле, уютно кутаясь в застегнутую на все – кроме самой верхней пуговицы – шинель, и тоже притворилась читающей. Через минуту Антон поднялся со своего места и пошел к ней. Однако, тряхнув головой, прошагал мимо и стал молча, торопливо ходить по кабинету. В конце концов, минуя в очередной раз кресло Олеси, он резко остановился и заглянул ей в глаза.

Казалось, в его взгляде не было ни капли теплого чувства к ней. Антон смотрел сердито и с уважением, как на достойного врага. Она коснулась его руки: «Что случилось? Ты против примерки шинели?» Тогда Антон наклонился, оперся руками о ручки кресла, оказавшись с Олесей близко лицом к лицу, и продолжал смотреть на нее, словно размышляя о чем-то. Его темный взгляд становился всё суровее, и Олеся наблюдала за искрами в его зрачках. Она пыталась подавить в себе дикое влечение, боясь оказаться в нелепой ситуации.

При попытке отстраниться на ней неловко сбилась шинель, открывая колено и грудь. Олеся оказалась вжатой в мякоть кресла, глаза в глаза, – казалось ей, – с диким волком… Отведи взгляд-и безжалостные клыки вонзятся в горло, и сильные лапы разорвут на куски. Но жестокому волку хотелось ласки. Если бы она протянула руку и погладила его по длинным взлохмаченным волосам, он обнял бы ее колени. Однако Олеся лишь поправила полу шинели. Она вдыхала знакомый запах папоротника с хлебом и улыбалась.

«Неужели барьер непреодолим? – подумал Антон. – Не человек, а мифическая Валькирия. Это она. Я уже целовал ее губы и пухлую грудь с розовым соском, которую она быстро укрыла серым сукном…»

Ее глаза сияли, длинные волосы и белая кожа в свете солнца отливали золотом. Образ казался почти ангельским. Разве идут ангелам плотские, земные желания? Прикоснуться к ее груди – кощунство. Нов лунном свете она выглядела совершенно земной.

Что толкнуло его в ту ночь на скалу, как решился он пойти ей навстречу, не зная, кто она? Не зная наверняка, этого ли мира она создание, отдаться в ее полную власть? С тех пор он вскакивал по ночам, лихорадочно ища ее рядом, и падал в темноте…

Он помнил смертельно-блаженное замирание сердца. Помнил прикосновения шелковистых волос, теплых ладоней, мягких губ к своему телу. Помнил, как страстно ласкал и сжимал ее, помнил ее восторженные стоны и дикие крики экстаза, когда, находясь в ней, жадно кусал и целовал ее грудь…

Его поразила чувственность этого существа. Обычные женщины не знают того, что испытывала она. Лесное божество вновь и вновь начинало плавание по волнам доводящего до безумия океана и увлекало Антона за собой… Но сумасшествие состояло в другом: он не просто терял разум от плотской страсти – он чувствовал, что рядом находится единственная женщина, способная понимать его и любить, – добрая, своя. Умная и своенравная, разделяющая его мироощущение.

Антон был истинно счастлив в ту ночь и совершенно убит наутро. Никто из знакомых не поверил бы, что он пролежал много часов на осыпанной хвоей земле, давясь слезами. Только стыд перед копателями заставил его взять себя в руки.

Отстранившись через несколько минут друг от друга, они не нарушили молчания. Слова, – бледные тени мыслей и ощущений, – исчезли. Антон повернулся и вновь вышел, почти выбежал из кабинета.