В тот же день Олеся решила уйти с фабрики. Разочарование в работе явилось лишь отговоркой – на самом деле ей было невыносимо находиться рядом с Антоном. Напряжение между ними продолжало расти, не находя выхода. Девушке хотелось спрятаться от пронзительного взгляда копателя, который знал ее постыдные тайны. Знал и молчал.

Еще невыносимее было ловить взгляды сослуживцев.

«Почему мы не можем просто поговорить?» – думала она. И в тот же день подала заявление об уходе. Однако сумела совершить над собой последнее усилие, предложив Антону поменяться номерами телефонов. Тот принял предложение с нескрываемой радостью. Он ждал этого. Его глаза засветились нежностью, когда в «трубе» запечатлелся длинный ряд ее цифр.

Они проговорили всю ночь с 23-го на 24-е сентября – о различиях русских, финских и немецких касок, о деятельности копателей в лесу и устройстве их приборов, потом о войнах, финской и чеченской… Никогда еще Антон не говорил так запальчиво на свою любимую тему. Но тем яснее в нагромождении его речей Олеся различала любовную дрожь.

Он лежал на диване, прижимая к себе телефон и всматриваясь в звездное небо – поверх потрепанных крон темневших во дворе деревьев. А в ее окно сквозь березовые ветви глядела большая круглая луна.

В конце разговора он сказал: «До свидания, спокойной ночи… всегда Ваш-Антон…» И положил трубку. Кровь прилила к щекам Олеси: «Значит, любит… И пусть всё идет, как идет!»

Неважно было, чем кончится их роман и что он значит для нее самой. Приятно было очаровать нового мужчину, приятен был процесс овладения чужим сердцем…

Их вечерние беседы стали часто повторяться, и однажды кончились все темы, пропали все слова.

«О чем поговорим?» – ласково спросил он.

«Можно говорить о чем угодно, – ответила она, – главное – желание. Мне хочется говорить именно с тобой…»

«Мне так же, – почти прошептал Антон. – При всей моей ненависти к телефонам – с тобой хочется говорить и говорить, хоть до утра…»

Это была чудесная ночь предчувствий и замирания сердец. «Русская рулетка, – сказал о ней позже Антон. – Я отдал бы полжизни за то, чтобы пережить это снова… Ведь ты могла ответить: «Идиот, что ты вообразил? Ничего не было и нет!»

Утром они зашли в кафе, соединенные новой, страшной близостью. Минуту смотрели друг на друга, потом копатель обнял Олесю, тихо целуя ее плечи сквозь ткань одежды. Она прислонилась к его щеке воздушными волосами…

На окнах белели замысловатые занавески. Антон, взяв Олесю за руку, сидел рядом с ней на красном кожаном диване. Захотелось пафосно сказать: «Ты превратила старшину спецотряда обратно в человека, способного на жалость…» Но, растворившись в своем счастье, копатель молчал.

«Причем тут жалость?» – спросила бы она. И задумалась, быть может, о своей дальнейшей судьбе. О том, почему становилась рядом с ним объектом жалости…

Предлогом для уединенного свидания стала поездка на раскопки.

Хотелось идти с прибором по заваленной листьями земле, чувствуя себя Кусто или кораблем, под днищем которого скрыты легенды, тайны судеб, сокровища. Но еще сильнее хотелось вновь испытать дикие порывы плотской любви и чувство единения с мечтой.

Олеся бежала к условленному месту встречи. Наверное, она светилась счастьем, потому что люди, глядя на нее, улыбались. Она неслась по улицам, по платформам метро, по эскалаторам – лишь бы унять сотрясавшую ее нервную дрожь. Казалось, назначенное свидание – один из тех снов, где живет кто-то незнакомый, но самый желанный, родной и близкий. Один из снов, оставляющих после себя разочарование…

«Здравствуй…» – услышала Олеся взволнованный голос.

Острое ощущение реальности захватило обоих. Возможность повторения близости сводила с ума. Они стояли среди листопада, глядя друг другу в глаза, ничего вокруг не замечая и не нуждаясь в словах.

С металлоискателями и лопатами в руках, сквозь запах недавно исчезнувшего тумана они вошли в пустынный октябрьский лес. Тот встретил гостей, теребя за плечи ветвями.

После городского смога лесная свежесть кружила голову. Антон прижал Олесю к себе и поцеловал так крепко, что у нее перехватило дыхание…

Забыв лопаты, они долго лежали на ворохе желтой листвы, завороженно целуясь. Запах ее длинных волос смешивался с запахами еще сухой и теплой осенней земли.

«Волшебно красивая осень!» – говорила потом она.

«Сколько ты хотела бы детей?» – отвечал он. И оба замирали в нежном объятии.

Она гладила его твердую спину. Его близость была приятна, но не повторился восторг, лишавший сознания летом. Не произошло того, что ожидала Олеся: изумрудное сияние больше не появилось! О единении с мечтой не стоило даже вспоминать… За отсутствием мечты! И всё же это было их лучшее, еще ничем не омраченное время доверчивости.

В нескольких шагах стояли улыбающиеся красноармейцы с обветренными, усталыми лицами. «Не обидно ли вам наше поведение?» – спросила бы Олеся, если бы увидела в тот миг кого-то из них. «Нет, – ответили бы те. – Мы, как и вы, – люди. Мы хотим красоты и любви, хотя бы чужой. Бои давно утихли, а земля продолжает жить. И любовь, и жизнь, и смерть – это вечность…»