Днем, занятая работой, Олеся уже не испытывала прежнего смущения, чувствуя на себе пристальный взгляд Антона. Она изредка поворачивалась к нему с улыбкой, а он помутневшими глазами ласкал все ее тело. Скользил взглядом по перебиравшим книги рукам, по нежной шее, над которой пушистым хвостом свисали светлые волосы.
Хотелось подойти к ней и обнять, но он не решался. Все путалось в его голове. Вспоминались сладостные ощущения безумной лесной ночи.
Каждый день Антон собирался взять ее за руку и сказать: «А помнишь…» Но холодели пальцы, и всё кончалось отступлением в другое крыло фабрики, прикрытым неотложными делами.
До их встречи Антон жил с ощущением усталости и равнодушия, но теперь стал томиться по утрам воодушевленным ожиданием. Олеся почти всегда опаздывала.
Утреннее солнце пригревало через стекло, и Антону не хотелось шевелиться. Сбоку от него на бархате дивана лежала забытая ею красная кофточка…
Однажды, оставшись вдвоём с Олесей, Антон взял куклу, когда-то звавшуюся Витей-3, а теперь ставшую юношей Куллерво из «Калевалы», и подсел к девушке. Он воздел руки Куллерво к небу и, вздохнув, сказал тихо, срывающимся на шепот голосом:
«Что мне с жизнью подарили?
Солнце, песни и палатку.
Темный лес – моя отчизна,
Поле – вот моё жилище…»
Олеся поняла его. Не зная, как ответить, она тоже взяла куклу – Настеньку, красавицу Похъёлы, и посадила рядом с Куллерво:
«Ветры, вы мой челн гоните,
Вы качайте, волны, лодку…»
Показалось, что на свете нет ничего, кроме них двоих, кроме блеска их глаз и случайных прикосновений влажных от волнения пальцев. Его взгляды были неоднозначными: не то насмешливыми и холодными, не то вопросительными, не то страстными и преданными, и потому особенно волновали, вызывая в Олесе мгновенные импульсы желания.
«Эта ситуация – как новое сумасшествие: ничего не происходит, но в воображении клубится целый радужный мир, – думала Олеся. – В фантазиях можно прожить такое, чего никогда не случится. И даже если мы станем близки, прекрасный мир не приблизится ко мне… Его нет. Это оттенки моих собственных чувств и грез, которые, увы, никто различать не умеет. Я могу лишь попробовать описать их, чтобы появился шанс показать кому-нибудь это волшебство…
Всякий раз я влюбляюсь в настолько разных людей, что поначалу трудно поверить в собственные чувства. Кажется: я всего лишь играю, наблюдаю… Но внезапно приходит озарение: я опять не узнала чувство-хамелеон.
Когда-то для счастья мне хватало лишь поцелуя, но земная жизнь материальна… Постигнув душевную любовь, приходится постигать ее сочетание с любовью плотской».
Антон незаметно отдался тому, что было предопределено Большой Рыбой – верховным божеством его предков. Имя Олеси крутилось в его сознании даже во время сна.
Как полагается начальнику поисковой экспедиции, Антон был экспертом в области оружия, военной формы и военной истории. Он постоянно ворчал, что по ошибке забрел на фабрику. «Что мешает тебе уйти?» – спрашивала Олеся, и про себя улыбалась: «То, что придется искать новую работу».
После пошива финских военных шапок остались обрезки шинелей, и Олеся соорудила из них форму для кукол. Смущенно улыбаясь, Антон вырезал из обломка швабры кукольные тэтэшники – советские пистолеты ТТ-и немецкий ручной пулемет MG, так называемую Маму Галю. «Немецкий, – пояснил он, – потому, что после революции начался «германский период» в военном руководстве Финляндии».
Куклам с добрыми детскими лицами совсем не подходили роли солдат. Оксана сделала кукольный транспарант: «Нет войне». Но Антон, пытавшийся найти повод для общения с Олесей, устроил военную реконструкцию с погружением в историю.
Кто-то из финских солдат шел в атаку с мундштуком в зубах и отпитой бутылкой водки за пазухой. «Вот это пофигизм!» – смеялся Степа. – Убьют сейчас, а он…»
Фантазия рисовала Олесе подробности войны с пугающей ясностью, и девушке хотелось прекратить странную игру. Но Антон не унимался.
«Во время боя к командиру подполз Боря и показал рукав своей шинели, измазанный чем-то белым, зеленоватым: «Смотри!» – «Что?» – «Это мозги Вити Панина…» Панин был снайпером, и финны за ним охотились».
«Ты тоже видел мозги?» – спросила Олеся, побледнев. «И мозги в том числе, – сказал Антон. – Война есть война. Сперва страшно, потом привыкаешь».
Ему нравилось поражать Олесю подобными рассказами: эта взрослая девушка смотрела на него с милым ужасом и с возрастающим детским уважением.
«Бойцы Красной Армии остались лежать в лесах… Вот мы и копаем их теперь», – говорил он. Рассказывая о своей высокой миссии, Антон мог с довольной ухмылкой вспомнить о продаже рогатых касок или найденной за пазухой солдата расписной свистульки.
Порой Антон, сидя у окрытого окна, курил мундштук, вытащенный, по его словам, из зубов скелета. В ответ на изумление Олеси он удовлетворенно улыбался: «Мундштуки не покупают, их откапывают. Но водку покойников пить нельзя – отравишься. Лохматый сделал глоток, и два дня болел».
Однажды Олесе подумалось: почему бы не открыть копателю Калевалы тайну о произошедшем с ней в детстве казусе? «Хочу рассказать тебе одну историю, – тихо произнесла она. – Не знаю, поверишь ли…»
Она поведала о маленькой девочке, которой когда-то была, и о клинке – как выкопала его, как бросила в реку и как недавно нашла.
Начальник экспедиции по мере ее рассказа всё более мрачнел, и Олеся поняла: он верит, но уже почти не слушает, а думает о чем-то своем. Ее и саму терзали сомнения, касающиеся возвращения домой. Но копатели, среди которых, видимо, находился Антон, не могли иметь ничего общего с феерическим происшествием на скале. Или… Нет!!!