Обычно Антон держался отчужденно, недобрым наблюдателем. Но теперь он хотел близости к Олесе и злился на девушек, с которыми она иногда болтала, не обращая на него внимания. Неужели ей интереснее с пустыми балаболками, чем с ним, образованным и начитанным? Еще сильнее обижало его, когда Олеся, входя поутру в кабинет, румяная, свежая и еще немного сонная, забывала с ним поздороваться.

«Ее внешность о многом напоминает! – думал Антон. – Лунная дева исчезла в тот день, когда закончился отпуск Олеси! Однако всё это бред. На самом деле был только случайный секс. Надо забыть. Как забыты другие мимолетные связи».

«Иногда наблюдаю за ним и пытаюсь решить: нравится ли он мне? Он кажется жалким, – размышляла Олеся. – Его бледная угреватая кожа, высокомерные кривые улыбки, нервные порывистые движения, презрительное отношение к людям, маленький для мужчины рост, длинные жидкие – хотя и чистые на данный момент – волосы противоречат всему, что мне нравится в мужчинах.

Он шутит с Аркадьевной теперь только затем, чтобы рассмешить меня и привлечь внимание. Потом смотрит издалека мне в глаза долгим немигающим взглядом, будто гипнотизёр. Словно хочет что-то сказать, но при людях неудобно.

Если взгляд затягивается в молчании, я начинаю видеть в забавном парне властного мужчину. Забываю, что он мне не нравится, и чувствую физическое притяжение… Это действительно похоже на гипноз. В такие минуты мне видится сходство между Антоном и лесным незнакомцем, и становится страшно. Кажется, будто вижу не сотрудника, а параллельный мир…»

«Она – не Лохматый, в компании с которым можно говорить что угодно, – вздыхал Антон, – и не Ирина Аркадьевна, великосветский собеседник, и не всякие… подражающие журнальным картинкам. Которым достаточно банального комплимента. Она самодостаточна, скрытна, молчалива. Запрятанная в себя сущность. Как с ней общаться?»

Их взаимоотношения с легким оттенком романтики интриговали, скрашивали рабочую рутину. Добавляя положительных эмоций, помогали вовремя вставать по утрам и являться на фабрику в сносном расположении духа. Что было весьма полезно, так как Олеся не смогла привыкнуть ложиться спать до полуночи, и каждое утро ей казалось дорогой в ад. Предстояло долгое мучение, борьба с собой и с коварной сонливостью перед тем, как попасть домой, в уютную комнату. Где, быть может, не такой уж эгоистичный Иван ждал ее с заказанным на дом ужином. А после она уходила в себя и свое творчество.

Поздний вечер, начало ночи – лучшее, дивное время суток, полное фантазий и возвышенных эмоций. Рождались глубокие мысли, и слова складывались в стихи. Это время было главной ценностью для Олеси, с самого детства наполняло смыслом ее существование. Только так раскрывался и по-настоящему жил ее внутренний мир – главное, что есть в каждом человеке. Без чего жизнь становится стандартным фастфудом: работа-обязанности-физические потребности-развлечения. Неосмысленная гонка в никуда.

Хотелось жить по-настоящему. Не пропускать мимо то трудно уловимое, почти эфемерное Главное, что позволяет сказать: «Я живу не зря». Нелепо было бы отказаться от главных потребностей души ради полноценного посещения работы, которая ничего не значила для Олеси – кроме кусочка независимости от мужа. Но теперь в фабричной работе появился еще один маленький плюс – источник интересных впечатлений.

«За выходные мутное чувство забывалось, а в понедельник вспыхивало снова. Оно словно отстраняло нас от коллег и сближало друг с другом, – писала Олеся в своем дневнике. Письменное изложение мыслей успокаивало ее. – Антон втихаря от начальства распарывал на работе старые шведские шинели, чтобы сшить из них фуражки а-ля Зимняя война и продать как подлинные. Эта затея меня веселила: когда-то я тоже покупала в сэконд-хэнде по мизерной цене дубленки, распарывала, чистила, причесывала свалявшийся мех, шила модные шапки и выдавала их за финские и турецкие. На дырочки и неотчистившиеся пятна пришивала красивые лейблы. Люди покупали шапочки на «ура», и я не считаю, что поступала дурно. Такова жизнь: они дешево получали красивые вещи из натурального меха, а я – какие-никакие деньги. Но занятие, милое для отроковицы, не идет взрослому мужчине!

Коллекция «Калевала» понравилась начальству, и ее решили пустить в экспериментальное производство. Я заканчивала чертежи, сидя спиной к Антону, а он азартно колдовал над шинелями финкой и изрекал ни с чем, как мне казалось, не связанные фразы: «Надо уважать чужаков: толкая на улице незнакомца, можно больше ничего не увидеть».

Я не обращала внимания на его слова. Лишь наслаждалась свободой, которая рождалась в душе рядом с этим лохматым чудиком, и была благодарна ему, не понимая, за что.

С иллюзии некой общности часто начинаются романы. Кроме того, людская психика вольна настраиваться на счастье, несмотря на сложность ситуации. В один момент может показаться, что рядом находится родной человек – понимающий, принимающий, смотрящий в душу…

Однако ничего общего между нами не существовало. Я была равнодушна к каскам и военным пуговицам. Я расстраивалась, видя скелеты, а он смеялся и говорил, что не это страшно в жизни. Но всё-таки тянулся от сердца к сердцу скрытый мираж… И сила воздействия этого миража была мощной.

Если высокие чувства внезапно связывают противопоказанных друг другу людей, происходит внутренний прорыв к лучшему из того, что есть в каждом. Под влиянием обстоятельств и настроений открываются тайные склонности, и лишь в будущем встанет вопрос: хватит ли сил преодолеть непреодолимое. Показать друг другу, что есть другая жизнь и что она может быть благополучной и счастливой… Помочь другому освоиться с новым для него миром…»

* * *

В то время Олесю увлекало всё, что не вписывалось в стандарты. Юрист напоминал ей Наполеона – неказистого, слегка сумасшедшего мужчинку с высоким самомнением, умевшего увлекать своими речами массы.

Одежда Антона могла быть несвежей и мятой, но он не обращал внимания на свой внешний вид. Зато умело и слишком явно пользовался языком жестов, что веселило Олесю.

Имея скромные размеры, Антон широко и твердо жестикулировал, чтобы захватить как можно больше пространства и создать иллюзию своей значимости. Выпячивал большие пальцы и подбородок. Засовывал руку за борт растянутой кофты, как в свое время французы клали ладони за борта сюртуков – считая, что это говорит о мужестве и высоком положении. При разговоре убирал руки за спину и покачивался на носках, стараясь визуально увеличить рост.

Он вырабатывал привычку к избранным жестам и приемам с отрочества – так же упорно, как избавлялся от провинциального произношения. Он создавал за собой шлейф загадок: упоминал в разговорах известных людей, с которыми ему приходилось работать или сидеть за одним столом, выстраивал образ героя военной разведки.

Антон тяготился тем, что в жизни приходилось довольствоваться копательской экспедицией и надоевшей фабрикой, где работала кучка жалких – по его мнению – людишек. Ему не интересны были коллеги – ему нужны были слушатели не лишенных хвастовства историй и почитатели его странной персоны. Неудивительно, что юриста недолюбливало большинство людей, вынужденных находиться с ним рядом.

Кроме его симпатии к себе, Олеся замечала и другое: Антон пользовался успехом у дам в возрасте. Ирина Аркадьевна откровенно кокетничала с ним. Подобное случается с хорошо сохранившимися шестидесятилетками… Она частенько выдумывала поводы для того, чтобы зазвать его в гости: подкрутить разболтавшуюся розетку или разобрать шкаф – якобы зять снова не смог.

Антон с удовольствием ездил к ней и на вопросы начальницы Натальи Глебовны утверждал, что лишь помогал по хозяйству, а после ужинал и беседовал с хозяйкой.

Ярко накрашенная, статная начальница, в свою очередь, – когда полагала, что никто их не видит, – хватала Антона за интимное место и шутила на тему секса. Обнимала сзади, прижимаясь огромной упругой грудью, и он замирал с закрытыми глазами…

Поначалу Олеся не верила своим глазам и ушам. Казалось невозможным, чтобы уважаемые дамы могли вести себя подобным образом, тем более – в приличном учреждении. Мало того, они ревновали друг к другу и время от времени ссорились: Аркадьевна до рыданий, Глебовна до матерных криков.

Но еще больше Олесю удивляло, почему объектом их внимания стал именно Антон, если на фабрике работали более симпатичные и не менее умные парни. Получается, он один отвечал им взаимностью! «Значит, по психотипу он – мужчина-сын и маменькин сынок, – думала девушка. – Наверно, мама до сих пор его моет в ванне!»

Антону было комфортно в обществе старших подруг. Он вызывал в них жалость своей бледностью, своими военными и копательскими рассказами.

После нескольких гипнотических приемов они уже рукоплескали и чем-то угощали его… Но он воротил нос. Они думали, что из скромности. На самом деле мать заворачивала ему с собой хорошие обеды. А они считали за счастье скормить ему свой бутерброд… Ему это льстило.

Молодые девчонки эгоистичны, самовлюбленны и глупы. Они жалеют лишь кошек и порванные чулки. Они либо хронически на диете, либо ждут, что их самих кто-нибудь накормит. И на службе от них никакого толку, в отличие от начальниц.

* * *

Наталья Глебовна, несмотря на свою резкость, была сентиментальна. В молодости она работала школьным учителем математики и была командирована на Дальний Восток. Потом сменила профессию, и ныне покойный муж устроил ее на фабрику. Однако она всю жизнь хранила сувениры, иссохшие шишки и корявые веточки, что дарили ей в походах дальневосточные мальчишки. Казалось, это были ее лучшие воспоминания.

Глядя на нее, Олеся грустила, сравнивая привязанность женщины к старым веточкам со своей любовью к полуночным стихам и лесным странствиям. Тридцать с лишним лет назад Глебовна жила по-настоящему. Несмотря на неустроенность быта и прогулки в изящных туфлях по сельской грязи, она была счастлива. Проводила дни напролет с восторженными, любившими ее старшеклассниками, наслаждалась единением с природой. Придумывала увлекательные внеклассные программы. И наверняка у нее была любовь.

Скорее всего, не одна! Ей было настолько радостно в те дни, что долгие десятилетия спустя она трепетно сдувала пыль с сосновых шишек! Ее засосала фастфудоподобная жизнь – обычная, пристойная, и счастье сменилось вечным раздражением. Она отводила душу в интригах и сплетнях. Работа была для Глебовны, как она говорила, «поводом намазать рожу и выйти в люди, а не опускаться в уходе за внуками».

Однажды Олеся заметила, как Глебовна с многозначительным видом перехватывает ее с Антоном взгляды. О чем она думала? Что коллеги в преддверии греха или что двое придурков спелись на дружеской основе? Пара из них вышла бы непонятная и дисгармоничная. Она возникла бы вопреки природе, в духе ужастиков о вампирах. Олеся была румяна, высока, ее плоть цвела и дышала обаянием. В ее глазах, несмотря ни на что, остались детские восторженность и игривость. Рядом с ней Антошка выглядел мифической чудью белоглазой¹¹… Или мрачным, убогим Лешим, выползшим из-под болотной коряги, тело которого сухо и узловато, а лицо бесцветно. Выражение этого лица было бесстрастно и неподвижно, словно у деревянного языческого идола. «Тюлька с глазами», – прошипел однажды рассерженный Степа, не получивший ответа на свой вопрос.

Если Антон не злился, то долго обдумывал свои фразы, важно тянул междометия или вовсе не отвечал заговорившему с ним человеку. Когда собеседник раздраженно махал рукой и уже делал шаг в сторону, Антон мог уверенным громким голосом, четко расставленными словами неторопливо начать ответную речь и заставлял вновь сосредотачиваться на своей персоне. Собеседники спрашивали, почему он позволяет себе подобное хамство, и Антон, уставившись вдаль, зло ссылался на свою контузию. Определить, издевается он или говорит серьезно, не удавалось, и окружающие списывали его поведение на дурной характер.

Однажды юная технологиня, не добившись ответа о местонахождении общей линейки, рассердилась и по-детски ушипнула его за щеку. Антон машинально вывернул ей руку, грубо схватил за волосы, а после ударил по предплечью. Испуганная Оксана не смогла даже закричать, лишь глаза наполнились слезами. Поняв, что переборщил, Антон сердито бросил «сорри» и быстро вышел из кабинета. Степан, тяжело поднявшись с дивана и ругнувшись, вразвалку побрел за ним.

«Наталья Глебовна! – плачущая девушка, сгорбившись, держалась за разбитую руку. – Это что же?»

«Тише, с ним надо осторожно, к нему нужен особый подход… он же ветеран…» – прошептала опешившая начальница, но встретила негодующий взгляд другой молодой сотрудницы, бойкой блондинки Вики: «Если он контуженый из Чечни, значит жизнь других должна крутиться вокруг него?!! И ни в чем не повинные девушки должны идти ему в жертву?!! Чушь, не верю в его реабилитацию, он просто распущенный и беспринципный!!!»

«Война, контузия – это страшно, девочки, – вздохнула Глебовна, обнимая Оксану. – Его надо жалеть. Зачем ты пристала к нему?»

«Страшно – держать таких рядом, – огрызнулась та. – Их надо изолировать от общества».

Олесе дико было видеть, что мужчина поднял руку на женщину. «Не надо…» – начала она, и тут же была грубо перебита Глебовной: «А ты бы молчала, сидишь тут, слюни пускаешь! Что я, не вижу? Хочешь романтики – получи! Тебе я даже говорить ничего не буду! Все должны сами набить свои шишки».

Олеся покраснела и, отвернувшись, едва не заплакала.

«Его жизнь – драаама, – продолжала возмущаться Вика. – Он пострадал за Рооодину. Он на нее злииится. А мы тут при чем? Окся его на войну не отправляла. И Родина не кинула его – вылечила, по льготам дала образование, приличную работу и пособия. Какое право он имеет оскорблять и бить девушку? Ничего себе отмаза-контузия!!! Значит ему всё можно? Может, изнасилует всех поочереди?»

«Давай, ложись!» – крикнул, входя, Антон.