Звонок посла Испании раздался в восемь утра. Для совы-книгочея (естественно, спящей в такую рань) столь неожиданный и высокопоставленный «будильник» звучал пугающе. Несколько мгновений ушло на то, чтобы осознать, наяву ли происходит разговор:
— Очень прошу вас, Татьяна, уделить одному важному гостю час времени — показать Новодевичье кладбище.
В полдень при полном параде я стояла у кладбищенских ворот. Из черного лимузина вышел председатель правительства Испании Хосе Мария Аснар. Точнее, экс-председатель — как раз недавно, после теракта в Мадриде 11 марта 2004 года, Народная партия потерпела сокрушительное поражение. Но стать у Аснара была сановная. Лидера правой партии (не отличающегося высоким ростом) сопровождали два телохранителя. Они смахивали на баскетболистов, переодетых в костюмы-тройки. Осанистый посол Роблес Фрага также возвышался над Аснаром, как, впрочем, и я — в роли Вергилия. Картину мы являли весьма комичную.
На кладбище почти не было посетителей, так что улыбаться оставалось лишь самим обитателям Новодевичьего. Мы шествовали мимо гранитных генералов, музыкантов, задумчивых ученых и танцующих балерин.
Слово «некрополь» на греческом означает «город мертвых». Новодевичье кладбище в Москве, самое живое кладбище в мире, можно назвать «некро-биотико-поль» — «город живых мертвецов». Прежде всего «биотикос» официальных надгробий потрясает на новой части кладбища, открытой в 1949 году, хотя советские скульптуры вклинились и на дореволюционные участки.
Гранитный маршал войск связи Иван Пересыпкин в парадной форме говорит по телефону, альпинист Евгений Абалаков с ледорубом продолжает восхождение, а доктор Леонид Персианинов держит на руках новорожденного. Весна была поздней, снег не всюду сошел, и Хосе Мария Аснар посмотрел на голенького младенца с испугом.
В советской эстетике смерть была лишена трагизма и ее привычных атрибутов, поскольку любые метафизические раздумья могли завести атеистов и коммунистов в недопустимые сферы. Наум Коржавин, поэт, переживший ссылку и гонения, в одной из поэм вывел лаконичную формулу эпохи: «Даже смерть отнеся к проявлениям старого мира». Советский человек должен был отдавать свою жизнь делу партии и, если она была отдана не только масштабно, но и верно с точки зрения высших инстанций, удостаивался вечной жизни на Новодевичьем кладбище.
Лишь редкие надгробия советской поры «проговариваются» о смерти. Вот скрипач Юлиан Ситковецкий, виртуозный исполнитель «Испанских танцев» Пабло де Сарасате. Вроде бы — как положено — исправно продолжает музицировать. Не каждый обратит внимание на то, что у скрипки отломан гриф, а правая рука со смычком закована в гранит — и поднять ее невозможно. Для Новодевичьего — диссидентское высказывание. Как и скульптура Надежды Аллилуевой — кажется, что не она сама держит руку на шее, будто задыхаясь от поглощающей ее стихии камня, а мужская рука душит хрупкую женщину: жертву тех страшных лет, любую ее современницу.
Не могу не вспомнить, глядя на памятник жене Сталина, которая свела счеты с жизнью, другую женщину трагической судьбы — Лину Люберу, испанскую певицу, избранницу Сергея Прокофьева. Уроженка Мадрида, она вышла замуж за Прокофьева (похоронен здесь же, неподалеку) в 1923 году, родила двух сыновей. Брак, заключенный в Германии, не был признан в СССР. Народному артисту, лауреату четырех Сталинских премий нашли «подходящую» жену, а Лину осудили на 20 лет за шпионаж. Лагерь под Воркутой, ледяная пустыня. Она проведет там восемь лет — до полной реабилитации «за отсутствием состава преступления». Уехав в Европу, встретится с генералом де Голлем, но говорить будет не о себе, а от том, что бойцы дивизии Леклерка, освободившие Париж от фашистов, были испанцами.
«Испанский след» на Новодевичьем начинается уже у входа. В первом ряду стела с горельефом: уверенно смотрит на нас Герой Советского Союза, генерал-лейтенант авиации Евгений Птухин. Под псевдонимом «генерал Хосе» он участвовал в Гражданской войне в Испании. Был советником командующего ВВС Идальго де Сиснероса и руководителем одной из самых успешных операций республиканской авиации: удара по аэропорту в Сарагосе, первого в истории массированного налета истребителей на аэродром противника.
Летом 1941 года генерал Евгений Птухин был арестован и заключен в Бутырскую тюрьму. В «Архипелаге ГУЛАГ» Солженицын вспоминает о легендарной фразе героя Испании, которому не дали стать героем Великой Отечественной: «Если бы я знал — я бы сперва по Отцу Родному отбомбился, а потом бы сел». Пулю в лоб он получил 23 февраля 1942 года, в день Красной армии. Зловещая «привилегия». В 1954-м генерал был полностью реабилитирован, и его вернувшаяся из ссылки вдова (в застенках НКВД она оказалась с двухмесячной дочкой) добилась установки стелы-кенотафа. Один из моих испанских друзей, потрясенный этой историей, привез на могилу «генерала Хосе» горсть земли из Сарагосы.
Еще один герой войны в Испании, «полковник Ксанти», запечатлен на гранитной стеле в папахе. Осетин Хаджи-Умар Мамсуров, уполномоченный Разведывательного управления, был военным советником штаба республиканской армии, руководителем отрядов герильерос. Роман Кармен, кинооператор и главный летописец обороны Мадрида, также похороненный на Новодевичьем, вспоминал, как Эрнест Хемингуэй выпивал с Мамсуровым — «македонским добровольцем» Ксанти — в отеле «Флорида», расспрашивая его о приключениях партизан. Прототипом Роберта Джордана, главного героя романа «По ком звонит колокол» стал, скорее всего, именно Ксанти. Хемингуэй так и не узнал, кем был на самом деле его веселый собутыльник.
Рядом похоронена жена Мамсурова Паулина. На могильной плите — фотография молодой женщины в военной форме. В 1937 году две сестры Паулина и Аделина были отправлены в Испанию как переводчицы и спецагенты. Они родились в Аргентине в семье эсера-эмигранта, который вернулся в Москву с семьей в 1930-е годы. В Испании Паулина, боец отряда «Октябрь», была переводчицей Романа Кармена, а затем Ксанти-Мамсурова: она спасла его от смерти, отыскав тяжело раненным во франкистском тылу.
Аделина, с которой мы дружили в последние годы ее жизни, служила в штабе ВВС (на войне она оказалась в 17 лет), была личной помощницей Якова Смушкевича — «генерала Дугласа», постоянно выезжала в районы боевых действий. В нее был влюблен летчик-ас Анатолий Серов — белым следом своего самолета он рисовал в небе Испании сердца и букеты. Как лучезарно улыбалась 80-летняя Аделина, вспоминая о «неуставных выходках» легендарного Серова! Обе сестры получили боевые ордена Красной Звезды. Гуляя по Москве в праздничные дни, еще до Великой Отечественной, они прикалывали ордена на блузки, а милиция задерживала «несознательных девушек», требуя сейчас же вернуть «награды отца»: «Это вам не брошечки». Кто тогда мог поверить.
В соседнем ряду могила с портретом работы Пикассо. Для советской Москвы, рядом с вереницей генералов, это более чем необычно. На портрете — Илья Эренбург. С Испанией и испаноязычным миром Эренбург был связан всю жизнь: герой его первого романа «Хулио Хуренито» — мексиканец; на Гражданской войне в Испании Эренбург был корреспондентом «Известий»; посвятил Испании цикл замечательных стихов; всю жизнь дружил с Нерудой и Пикассо. С последним они познакомились еще до Первой мировой, когда Эренбург жил в Париже.
Первая выставка Пикассо в СССР, организованная Ильей Эренбургом в 1956 году, стала одним из переломных событий хрущевской эпохи, название которой Эренбург фактически дал своим романом «Оттепель». На открытии в Эрмитаже ему пришлось самому сдерживать толпу: «Все мы ждали этой выставки 25 лет, подождите теперь спокойно 25 минут». Возможно, эта фраза, вошедшая в историю, была перефразированной цитатой. Тот самый рисунок, перенесенный позднее на надгробие Эренбурга, Пикассо сделал в 1948 году в Польше во время Всемирного конгресса интеллектуалов в защиту мира. Эренбург удивился, как за 40 минут удалось создать такой психологически точный и удивительно похожий портрет. «Это не 40 минут позирования, это 40 лет нашей дружбы», — парировал Пикассо.
Пикассо стал первым авангардистом, допущенным на Новодевичье кладбище. Со временем работы Эрнста Неизвестного, Вадима Сидура и других «антисоветчиков от искусства» превратили некрополь в музей под открытым небом.
Первое надгробие работы Вадима Сидура было установлено на могиле нобелевского лауреата, физика-теоретика Игоря Тамма. Сам Пикассо считал Сидура — «русского Генри Мура», хорошо известного на Западе, — одним из лучших мастеров XX века. В СССР не разрешили ни одной его выставки: только на Новодевичьем «экспонировались» четыре его скульптуры.
С Таммом скульптор Сидур был хорошо знаком и даже написал к юбилею его шуточный портрет в образе Дон Кихота. Коллеги считали физика рыцарем чести и призывали объявить «тамм» физической единицей (как «ом» или «ватт») для измерения человеческой порядочности. На могиле Тамма гранитная скульптура — предельно обобщенная фигура человека, рукой он прикрывает сквозную дыру в груди, на спине — рваная рана. Душа покинула тело. В этом образе и боль утраты (опять же, вопреки «канону» Новодевичьего), и стойкость человека, и то самое донкихотство: «Вопреки всему, я сделал все, что мог».
Экс-председатель правительства Испании Хосе Мария Аснар был под большим впечатлением от визита. В финале он положил руку на «часовенку» Чехова — и, уже выходя со старой территории Новодевичьего, вдруг спросил:
— А есть ли здесь настоящие испанцы?
Объясняю, что большинство испанцев похоронены на других кладбищах. Например, на Введенском рядом лежат Луис Лакаса, архитектор павильона Испании на Всемирной выставке в Париже 1937 года, и художник Альберто Санчес, автор скульптуры для этого павильона, названной им «Путь испанского народа, ведущий его к звезде». Лидер правой партии в очередной раз принял особо серьезный вид.
— Но как раз сейчас, — показываю на захоронения в стене, — перед нами две ниши с прахом испанцев: «виднейший деятель рабочего движения Испании» Хуан Хосе Морато и «член ЦК Компартии Испании» Сатурнино Атиенса Барнето.
Концентрация республиканских сюжетов явно достигла апогея. Хосе Мария Аснар застыл, затем вскинул обе ладони вверх в театральном жесте: «Ручку, бумагу!». Двухметровые телохранители тут же выполнили указание.
— Татьяна, продиктуйте, пожалуйста, эти имена! Я разберусь!
Трудно сказать, разобрался ли тогда — и в чем — экс-председатель правительства Аснар, но до сих пор жалею, что не знала в тот момент трагического факта из биографии Сатурнино Барнето Атиенсы (на кладбищенской плите порядок двух его фамилий перепутан). После победы франкистов в Севилье коммунистический лидер бежал в республиканскую зону, но его пожилая мать, преданная католичка, была задержана. Ее заставили смотреть на расстрел «таких же красных, как ее сын», а потом убили посреди улицы и долго не позволяли убрать тело — для устрашения. Обязательно бы рассказала, пусть внесут в копилку исторической памяти.