Валентина Георгиевна Козинцева разливает чай в лиловые чашки из костяного фарфора. Зеркало в гостиной из Толедо. Рама с инкрустированными вставками поблескивает в полутьме ее питерской квартиры на Малой Посадской, рядом с «Ленфильмом».
— Григорий называл его «Продукт». Чуть не плакал после каждой съемки, все не то. Только однажды приехал из Крыма довольный — сцена со львом получилась. Смеялся сквозь слезы: «Видно, Продукт думал, что львы не едят депутатов Верховного Совета СССР. Подошел к открытой клетке и отважно сыграл не хуже Толубеева».
Юрий Толубеев играл Санчо Пансу, а «Продукт» — Николай Черкасов — Дон Кихота. Вдова Козинцева вспоминает о работе над фильмом по роману Сервантеса.
Квартира похожа на музей, Валентина Георгиевна — живая история, дочь воздухоплавателя и парашютиста Юзефа Швамбаума-Древницкого (уже поэма) и Ольги Гребнер, секретаря Виктора Шкловского. Сама она актриса, выпускница Вахтанговского училища и ВГИКа, первый муж — Борис Барнет. После замужества с Козинцевым уехала в Ленинград.
— Рубен Симонов шутил, что меня нужно внести в Красную книгу, потому что я — единственная актриса, которая ушла из театра по собственному желанию… Ой, я же не показала вам главное, вот двойник Дон Кихота, без него съемки были бы сорваны.
Из сундучка, состоящего в явном родстве с толедским зеркалом, появляется фотография: два Черкасова в профиль на фоне дома с черепичной крышей…
Летом 2004 года меня командировали в Петербург, чтобы получить у руководства «Ленфильма» разрешение на показ фильма Григория Козинцева в филиалах Института Сервантеса — в 45 странах. Когда-то именно «Дон Кихот» стал первым советским фильмом, официально допущенным в Испанию времен Франко. После Гражданской войны отношения между странами были прерваны, даже «русский салат» (европейское название «оливье») переименовали в «салат национальный», а «Красную Шапочку» — в «Пурпурную». Но в 1964 году «Дон Кихот» был включен в программу Международного кинофестиваля в Сан-Себастьяне. Успех превзошел все ожидания, Козинцеву вручили специальный приз, а испанская критика назвала советский фильм «лучшей экранизацией романа Сервантеса за всю историю кино».
«Дон Кихот» побил все рекорды проката: больше миллиона испанских зрителей. Ходили слухи, что советские тайно организовали съемки в Ла-Манче — никто не мог поверить, что локации найдены в России. Все это с яркими подробностями мне пришлось пересказать одному из директоров «Ленфильма», который никак не соглашался предоставить права на фильм Козинцева для киноцикла «Дон Кихот на экране». Дипломатическая миссия удалась: в результате он и бумаги подписал, и вручил мне телефон и адрес вдовы Козинцева со словами: «Вам обязательно нужно познакомиться!».
Она откликнулась сразу. За чаепитием на Малой Посадской, отражаясь в толедском зеркале, мы выяснили, что через год, в 2005-м, грядет не только 400-летие публикации первой части «Дон Кихота» — первого современного романа, — но и 100-летие первого советского режиссера, допущенного в Испанию с экранизацией шедевра Сервантеса. На улицу я вышла в четыре часа утра фактически удочеренной: с полным собранием сочинений Козинцева (царский подарок), с копиями редких архивных фотографий, пачкой исписанных страниц и идеей выставки.
Рассказы Валентины Георгиевны и тексты Козинцева заставили пересмотреть фильм по-новому: помня об истории съемок, о драмах и двойниках. Для начала сам советский «Дон Кихот» — фильм-дублер. На дворе 1953 год, студия закупила оборудование для съемок первого цветного широкоэкранного стереозвукового фильма — главного кинопроекта страны, героем которого должен стать, разумеется, «отец народов» товарищ Сталин. Но вдруг — катастрофа — 5 марта. Отечество осиротело, линия партии в нерешительности «зависает». Бюджет утвержден, камеры простаивают. И тут ушлые чиновники вспоминают, что в 1955 году грядет юбилей бессмертного романа Сервантеса, от политики удаленного, но идейно близкого.
Григорий Козинцев получает правительственное задание вместе с уже утвержденным на главную роль Николаем Черкасовым. Евгений Шварц пишет образцовый сценарий в духе наступившей оттепели, ужав два тома романа в односерийный фильм. Начинаются съемки, и Козинцев с ужасом осознает, что Николай Черкасов, легендарный герой Эйзенштейна, трижды игравший Дон Кихота в театре, лауреат всех премий и депутат Верховного Совета СССР, — уже давно не рыцарь, а «пустой полноватый человек с плохо приклеенной бородой».
Черкасов, конечно, старался. Но Козинцев мечтал об актере, который играл бы как Чаплин — «не просто хорошо, но гениально». Пришлось скорректировать самые трагичные и комичные эпизоды — Черкасов их не вытягивал. Важнейшую сцену с каторжниками, где Дон Кихот возглашает: «Я же дал вам свободу!», а его побивают камнями, пришлось снимать не крупно, как мечтал Козинцев («чтобы в глазах героя отразилось все несовершенство мира»), а на общем плане с дублером — цирковым артистом Владимиром Васильевым. Это он был двойником Черкасова на фотографии из толедского сундучка. На съемках их часто путали. Сам Козинцев утверждал (в семейном и дружеском кругу), что больше половины сцен с Дон Кихотом сыграл не Черкасов, а Васильев. Но имя «дублера» старались не афишировать: в титрах оно значится без уточнений, первым в списке артистов-эпизодников — и лишь выделено более крупным шрифтом.
Историю съемок, достойную отдельного романа, Козинцев описал в «Глубоком экране», но все то, что «сочилось кровью», было опубликовано уже после его смерти, в книге «Черное глухое время», куда вошли отрывки из дневников. Там он называет Черкасова «Продукт» — времени и эпохи. Там же признается, что ужас съемок «Дон Кихота» преследовал его до конца жизни и что он мечтает переснять эту картину, уже учитывая опыт «Короля Лира» и с другим актером в главной роли.
Вопреки всему, благодаря героической съемочной группе и неимоверным режиссерским усилиям, бесконечно переснимая главные сцены с «трижды Дон Кихотом Советского Союза», Козинцев создал шедевр. Зрителю, не знающему всех этих подробностей, кажется, что Николай Черкасов играет безупречно.
Залогом победы стал еще один двойник Дон Кихота. В московском доме у своей сестры — жены Ильи Эренбурга — Козинцев увидел натюрморт: «На некрашеном столе — тарелка с селедкой, несколько головок чеснока. Мгновенно можно было отличить испанца, настолько аскетичной и одновременно духовной была живопись». Автор натюрморта — Альберто Санчес, художник-самоучка из бедной толедской семьи. Он с тал одним из лидеров авангарда начала XX века, его скульптура украшала вход в испанский павильон на парижской Всемирной выставке 1937 года — тот павильон, для которого Пикассо написал «Гернику» (сейчас копия этой скульптуры стоит на площади перед мадридским Центром искусств королевы Софии, где как раз и размещена «Герника»). Пикассо, как и все друзья, называл его просто Альберто: «потому что он единственный Альберто».
Вместе с испанскими детьми, эвакуированными в СССР во время войны, «единственный Альберто» (так и хочется добавить: и неповторимый) приехал в Москву, чтобы учить их рисованию. И чтобы стать «душой» фильма Козинцева. «Я позвонил, дверь открыл Дон Кихот, — вспоминал режиссер. — Это был он, живой и подлинный. Я попал не в крохотную квартирку в Новых Черемушках, а во дворец чудес. Чего только не было на 14 метрах жилплощади! Сидели на балконе с чугунными перилами закутанные в шали сеньориты, кастильские крестьянки несли кувшины на головах, изогнувшийся тореро пропускал мимо бедра быка, проклятый дракон Франко смотрел на Испанию мертвыми глазами. Здесь была испанская земля, раскаленное солнце, белые селения». Именно Альберто нашел Ла-Манчу на восточном берегу Крыма. Сцену с каторжниками снимали рядом со Щебетовкой и на вершине Ай-Петри. Именно он выбирал типажи для фильма, помогал художнику Евгению Енею, снимался в массовке, пел испанские песни.
Через год после нашей питерской встречи с Валентиной Георгиевной Козинцевой в Кордове открылась выставка в рамках юбилейных торжеств в честь 400-летия романа: «Русская память Испании. Альберто и „Дон Кихот“ Козинцева». Картины и скульптуры Альберто, созданные в СССР, вели диалог с кадрами из фильма и архивными материалами. В каталоге удалось рассказать обо всех перипетиях съемок, впервые опубликовать фрагменты текстов Козинцева в испанском переводе, а также показать эскизы Евгения Енея и ту самую фотографию с двойниками.
В процессе работы над выставкой Алкаэн Санчес, сын Альберто, очень переживал, что потерян натюрморт, который свел Козинцева с его отцом. Для экспозиции он был совершенно необходим, а сохранилась только фотография. Удалось дозвониться до Ирины Щипачевой, правнучки Эренбурга. Прошу ее вспомнить, поискать на даче, перечисляю детали: чеснок, редька, кувшин.
— Да! И еще перепелка, висит у меня на кухне, но это подарок поэта Альберти!
Вот оно, счастье исследователя! Видя подпись Albert, потомки Эренбурга пребывали в уверенности, что автор картины — поэт Рафаэль Альберти, частый гость СССР, имя которого было на слуху. Алкаэн кричал в телефонную трубку, что «эта находка важнее Трои!».
Оставалось найти вдову актера Михаила Яншина, близкого друга Альберто, с которым они вместе работали в цыганском театре «Ромэн». В ее квартире над диваном висел эскиз к спектаклю «Дом Бернарды Альбы», а рядом — картина «Цыган и медведь», которые тоже считались утраченными. Нонна Владимировна хорошо помнила Альберто и обрадовалась, что готовится выставка. Три московские работы — натюрморт из дома Эренбурга и две работы Яншина — улетели в Испанию диппочтой и дополнили экспозицию. Но в Москву через год (выставка объехала несколько испанских городов) вернулись не три, а четыре картины — реставраторы обнаружили на обороте фанерного листа, на котором был написан «Цыган и медведь», еще одну работу Альберто: рыба, бутылка, стакан. Фанеру разделили на два пласта, натюрморт окантовали, и он был включен в экспозицию. Вспоминаю цитату из мемуаров Козинцева — здесь та же «аскетичная и одновременно духовная» живопись. Режиссер перепутал детали, на натюрморте из дома Эренбурга «тарелки с селедкой» не было, но рыб Альберто писал часто.
Гордо возвращаю Нонне Владимировне три работы: отреставрированные, в новых рамах. — Но вы же брали только две! Третью нашли на обороте? Ой, нет, для двух место есть, я уж привыкла, а эту новую с радостью вам, Танечка, подарю. Так в моей скромной коллекции оказался натюрморт кисти испанского классика — Альберто. Духовная и аскетичная вобла — память о Дон Кихоте. В гостях у Эллы Владимировны Брагинской, замечательной переводчицы, близкой подруги Рафаэля Альберти и Пабло Неруды, — она была человеком исключительной одаренности и кладезем историй — зашел разговор об испанской выставке и Козинцеве. Наша обожаемая Ella достала с полки бусину из яшмы:
— Это из браслета, который подарил мне Неруда. Пусть будет вам наградой за Дон Кихота.
Камень чилийского нобелевского лауреата неожиданно стал спутником и двойником натюрморта Альберто. Уже после смерти Эллы Брагинской, перечитывая «Глубокий экран» Козинцева, наткнулась на его признание, что одним из камертонов для пейзажа в «Дон Кихоте» были стихи Пабло Неруды в переводе Ильи Эренбурга: «Испания была сухой и напряженной: / бубен дня со смутным звуком, / равнина и орлиное гнездо, / тишина, исхлестанная непогодой». Пасьянс сошелся.