«Оставь меня, любовь-тиран, оставь в покое», — поет Пако Ибаньес, главный испанский бард эпохи франкизма. Романс написан на стихи Луиса де Гонгоры. Благодаря портрету Гонгоры — королевского капеллана и поэта — получил место при дворе Диего Веласкес, главный испанский художник эпохи барокко.

Гонгора кисти Веласкеса — на открытке, конечно! — стоит за стеклом на книжной полке в моей комнате. «Feliz cumple, La Tatiana de Moscú» — написано на обороте. Я учусь на филфаке МГУ и как раз пытаюсь осилить Гонгору в оригинале. Его томик — полное собрание сочинений — раскрыт на столе, последние отмеченные карандашом слова: «Зевок разочарованной земли»… Это он про пещеру, барочная вязь метафор.

Почтовая карточка с портретом поэта, вдохновлявшего не только Пако Ибаньеса, но и Гарсиа Лорку и все поколение его друзей, была вложена в первый альбом песен Пако, оформленный Сальвадором Дали, — подарок от испанских друзей «Татьяне Московской» на 20-летие.

Когда Веласкес в 1622 году впервые приехал в Мадрид (диск Ибаньеса крутится на старой вертушке «Романтика-201 стерео», СССР еще жив, нам о путешествиях можно только мечтать), он написал по заказу своего тестя Франсиско Пачеко портрет надменного автора «Поэмы Уединений», почетного королевского капеллана Луиса Гонгоры. Портрет понравился при дворе, и юного севильца вскоре снова пригласили в Мадрид — писать самого короля Филиппа IV (не обошлось и без протекции земляка — всесильного Оливареса). Так в 24 года Веласкес стал придворным художником.

А Пако Ибаньес в 24 года познакомился с Сальвадором Дали: общая подруга отвезла в Кадакес магнитофонные записи с концерта Пако, мэтр был очарован «юношей» и придумал обложку для его диска. Первый альбом Пако Ибаньеса «Песни на стихи Гонгоры и Гарсиа Лорки» с эффектным рисунком Дали сразу стал в Испании пособием для школьных уроков литературы, классикой национального масштаба и гимном целого поколения. Как, впрочем, и другие диски Ибаньеса на стихи Антонио Мачадо и Рафаэля Альберти, Хорхе Манрике и Хосе Агустина Гойтисоло.

Скажи испанцу: «Pero tú siempre acuérdate — de lo que un día yo escribí», и он (если испанец выбран правильно) обязательно ответит: «Pensando en ti, pensando en ti, como ahora pienso»…

«Луна в цыганскую кузню вплыла жасмином воланов», — Пако Ибаньес выступает на сцене Греческого театра в Барселоне. Прошло ровно 20 лет с тех пор, как мне подарили первую его пластинку. Я руковожу отделом культуры Института Сервантеса в Москве. Уже удалось привезти в театр «Эрмитаж» с концертами многих испанских бардов: Росу Сарагосу, Амансио Прадо, Луиса Пастора. «Вскрикнули в кузне цыгане, замерло эхо в горниле», — эхо голоса Пако Ибаньеса разносится по горе Монтжуик. Подпеваю шепотом испанскому оригиналу Гарсиа Лорки словами Анатолия Гелескула.

Новую версию перевода «Романса о луне, луне» Гелескул читал нам на даче в Загорянке как раз в те давние годы, когда Пако Ибаньес пел с заветных пластинок, привезенных испанскими друзьями из-за «железного занавеса»…

Концерт в Барселоне, на горе Монтжуик, приближается к финалу. Пако Ибаньес поет третий раз на бис. Аплодисменты, кажется, не закончатся никогда — зрители то хлопают, то хором запевают «A galopar, a galopar», а Пако лишь помахивает рукой в такт. Подхожу к продюсеру (даме в черном) с идеей организовать концерт в Москве.

— Да, конечно, гастроли возможны. Гонорар такой-то.

О цифре умолчу, но ответ звучит приговором. Даже в блаженные времена до кризиса, прозванные в Испании «годы упитанных коров», государственный культурный центр не мог согласовать такой гонорар.

Ищу пути обхода. Через неделю удалось добыть мобильный телефон самого «национального достояния». Звоню. Перебираем с Пако Ибаньесом общих друзей (благо накопились за жизнь), выясняю, что в Москве он не был, давно мечтает и тогда решаюсь сделать предложение, от которого (cruzo los dedos — держу пальцы крестиком, как говорят испанцы) невозможно будет отказаться:

— Мы готовы заплатить небольшой гонорар и покрыть расходы на поездку, но для Пако Ибаньеса (в третьем лице проще отделить звезду от реального человека, да и налет иронии помогает) это, конечно, условия недопустимые. Предлагаю такой вариант: Пако едет в Москву и дает благотворительный концерт, а мы ему платим звездные суточные — как раз в размере возможного для нас гонорара — и неделю показываем Москву, везем в Переделкино, к Пастернаку и Окуджаве…

Тут раздался хитрый смешок — Пако иногда так ухмыляется в конце песни «Lobito bueno» про «доброго волка», «честного пирата» и «мир наоборот»: «Ну что, уговорила. По рукам. Только никому из коллег в других Институтах Сервантеса про такие условия не рассказывай, это будет наша ужасно секретная тайна. А жене я во всем признаюсь завтра». Оказалось, что жена — по совместительству тот самый неумолимый продюсер. Так у нас с Пако появилась тайна, у России — первый концерт Пако Ибаньеса, в музее Окуджавы — новый колокольчик, а у моей лучшей подруги — муж. Начнем с колокольчика. В Москву главный испанский бард приехал осенью 2005 года с женой Хулией (совершенно очаровательной вне роли продюсера) и Шавьером, сыном жены, воспитанным Пако с юности. В первый же день мы отправились в Переделкино. С главным советским бардом (споры о первенстве в «святой троице» оставим за скобками) Пако был знаком лично еще с 1970-х, и Ольга, вдова Булата, любезно согласилась нас принять.

В маленьком дачном доме над письменным столом Окуджавы позвякивает удивительная коллекция. Когда-то соседка Белла Ахмадулина подарила приболевшему другу колокольчик и стихи:

Подарок стал «домашним сокровищем», предметом шуток и породил добрую традицию. Друзья приносили новые разноголосые экспонаты. Еще один сосед, Евгений Евтушенко, написал: «Нежнее не было набата, чем колокольчики Булата». Когда дачный домик стал музеем, рядом построили вместительный «Музей для друзей», но поток колокольчиков не иссяк — только переместился из мемориального пространства в новый музейный центр. Дабы поддержать традицию в международном масштабе, я заранее попросила Пако Ибаньеса привезти испанский экспонат для коллекции.

В Переделкино Пако взял с собой гитару. Обняв Ольгу Окуджаву, он заговорщически объявил: «А знаете, что сегодня за день? Мой день рождения! И также день смерти Франко! Он сделал мне лучший из возможных подарков — отправился на тот свет. Хотите, в честь праздника спою? Созывайте, кто там есть в музее и поблизости!»

Так в Москве состоялись два концерта Пако Ибаньеса (второй — официальный — на следующий день в битком набитом театре «Эрмитаж»). В музее же собралось человек 30, Пако вспоминал о своих приключениях времен франкизма, пел любимые песни — в том числе дуэтом с моей сладкоголосой подругой Наташей. Здесь необходимо еще одно лирическое отступление.

После аспирантуры МГУ я преподавала в Щукинском училище историю зарубежной литературы, была корреспондентом журнала Tiempo и подвизалась в самых разных испанских проектах. Готовясь к новому тысячелетию, — воспитывая двух чудесных детей и чуть сбавив обороты, — я написала на испанском книгу «Автобиография Москвы. Частная коллекция городских историй». С одной целью — чтобы не показывать любимый город почти всем приезжающим испанцам: у гостей столицы необъяснимым образом оказывался мой телефон.

Судьба круто изменилась в 2002 году (дата-палиндром, все неспроста) и вручила мне, убежденному фрилансеру, миссию — руководство отделом культуры Института Сервантеса. При этом поток рабочих предложений из Испании не иссякал. И тут, на одном из первых кинопоказов, организованных в актовом зале Института на Новинском бульваре, ко мне смущенно подошла незнакомая девушка. Представилась: Наталья Бенедичук. Она как раз окончила филфак, читала мой диплом о каталонском авангарде, статьи и переводы, знала наизусть фрагменты из «Автобиографии Москвы» (изданной в Барселоне) и очень обрадовалась, что может поприветствовать автора лично. А через неделю как раз приезжала группа журналистов из Мадрида — они искали гида и продюсера.

Как средневековый мастер передает тайны ремесла, так же и я «вручила» ей все проекты, на которые уже не хватало времени и сил. Сначала Наташа была ученицей, потом стала подругой, потом названной сестрой и компаньоном во множестве жизненных авантюр. И, конечно же, она вызвалась помогать в культурной программе для Пако и его семейства.

Ольгу Окуджаву импровизированный концерт тронул до глубины души. Но еще больше — колокольчик. Из кокона золотистых пергаментных оберток появилась инфанта Маргарита, девочка с портретов Веласкеса: ее ножки мелодично звякали под фарфоровой юбкой. Когда после концерта нас пригласили в мемориальный дом Окуджавы, там был накрыт стол под большим абажуром. Ольга заварила чай, а потом расплакалась.

— Когда Булат ушел, с ним этот дом покинула жизнь. Я решила, что могут заходить посетители, но жизни в нем больше не будет. А тут день рождения Пако и этот колокольчик… — Ольга наклоняет абажур и освещает угол комнаты: кнопками к дощатой стене пришпилена… репродукция веласкесовского портрета инфанты Маргариты. — Она всегда здесь висела у Булата. И я решила, что вы будете первыми, кого я снова приму в нашем доме, как раньше, — как настоящих гостей.

За четыре дня в Москве мы все сроднились, и в финале путешествия — после ужина с водкой и икрой — приемный сын Пако, преклонив колено, предложил Наташе руку и сердце. Она как раз собиралась замуж за московского ухажера, и эскапада Шавьера осталась среди ностальгических шутливых воспоминаний. Пако, вернувшись в Барселону, пел нам песни по телефону, а инфанта Маргарита (в виде колокольчика) поселилась в «Музее для друзей» Булата Окуджавы.

Инфанта Маргарита, «маленький ангел» Веласкеса и испанского двора, тоже давно кажется родственницей. Сотни раз мы переглядывались с ней в «Менинах». В диалоге с прошлым нам, сегодняшним, невольно уготована роль ясновидцев. Я старалась виду не подать, что знаю ее судьбу: смерть в 21 год родами четвертого ребенка. Впрочем, брак белокурой инфанты с родным дядей Леопольдом, императором Священной Римской империи, был кратким, но счастливым, поэтому можно улыбаться искренне, без слез.

Впервые приехав в Вену, я отыскала миниатюрный бронзовый саркофаг императрицы Маргариты в склепе венской Капуцинеркирхе (каждый раз привожу букеты), а в Прадо друзья-реставраторы позволили присутствовать при священнодействии — распаковке трех инфант Маргарит (в розовом, белом и синем платьях), прибывших в Мадрид из Вены (где они оказались в роли фотокарточек невесты) на выставку «Веласкес и семья Филиппа IV».

Это важнейшее для исследователя чувство — родство с предметом его изысканий — особо поразило меня в 2015 году в Париже, где проходила, впервые во французской истории, ретроспектива Веласкеса. В первом зале Гран-Пале меня дожидался портрет Гонгоры: «Здравствуй! Добралась, странница! Пришлось из Бостона приехать, чтобы встретиться. Наконец-то! Помнишь, в „Поэме Уединений“: „Стопы скитальца — суть мои стихии / и вкупе — нежной Музы откровенье“».

Никаких галлюцинаций. Пронзительный взгляд Гонгоры говорил именно это (в переводе Павла Грушко). Пришлось оправдываться (молча, но чуть заикаясь): «Спасибо, что Вы здесь! Я так и не написала про Вас диссертацию, тему поменяла. Помните ту открытку из диска Пако Ибаньеса? Как же Вы совершенны в оригинале! Я знаю, дон Луис, что у Вас на голове лавровый венок — но виден он только в рентгеновских лучах. Веласкес решил венок убрать, обойтись без лишних деталей, глаза ярче лавра…» — Гонгора польщенно улыбается.

Через пару залов меня поджидал «Конный портрет принца Бальтасара Карлоса» (хотя казалось, что каждая из картин Веласкеса чуть кивает при встрече). Когда инфант прибыл в Москву по случаю 100-летия Пушкинского музея, его — наследника Филиппа IV — задержали в аэропорту (для таможни это была просто коробка). Реставратор из Прадо Лусиа Мартинес, сопровождавшая бесценный груз, позвонила мне с просьбой о помощи (у нее тоже оказался заветный номер). Бюрократическую проблему музей решил быстро, а дружба с Лусией и реставрационными мастерскими Прадо — спасибо Веласкесу и таможне — сохранилась, надеюсь, навсегда.

Как же радовался новому свиданию Бальтасар Карлос, гарцующий в Гран-Пале на лошадке-бочечке (портрет был написан для пространства над дверью дворца Буэн-Ретиро, в этом секрет характерных пропорций скакуна — смотреть на него нужно снизу). Истинный Габсбург, горделивая отрешенность взгляда неизменна: «Прости, не могу улыбнуться. Но как благодарен судьбе! Мадрид, незабываемая Москва, а теперь — Париж! Здесь свет другой, повесили хорошо — выше — и свита новая».

Голоса музеев начинаешь различать с опытом. Характер мне достался вполне нордический и выдержанный, экзальтацией не страдаю, но, проходя по Прадо, явственно слышу: «А меня отреставрировали! Обрати внимание, как написаны кружева! Композиция не простая, помедли! Свет у меня не хуже Караваджо, ну постой же подольше!»

Так совпало, что в начале пандемии, 11 марта 2020 года, я была в Мадриде и последней из посетителей вышла из Музея Прадо. Видела, как служитель поворачивал ключ, растерянно озираясь. Объявили локдаун.

А подруга Наташа чуть раньше гостила в Барселоне (за прошедшие годы она стала одним из лучших испаноязычных гидов в Москве, родила двоих детей и развелась с мужем). Пако Ибаньес и Хулия пригласили ее на ужин, там был и Шавьер. Когда начался карантин, он позвонил Наташе в Москву и попросил учить его онлайн русскому языку. В июле он рассказал ей, что расстался со своей девушкой, а в сентябре по телефону предложил руку и сердце. В декабре они поженились.

Совершенно рождественская история (весна, лето, осень и рождественский финал), осененная тенью COVID-19, незримо связана с Гонгорой, старым диском с обложкой Сальвадора Дали и фарфоровой инфантой Маргаритой. Недавно — через Наташу — Пако Ибаньес передал мне миниатюрную копию камня баскских harrijasoketa — поднимателей тяжестей. Резной камень с бело-зеленой полосой теперь всегда стоит на письменном столе. Кручу его в руках, когда вдруг заканчиваются силы. И улыбаюсь.