А может, и не соврал Чаркин корреспонденту, может, и в самом деле мастерство в их роду велось от самых петровских времен, или даже еще старее? Кто знает, все могло быть, тут гадать не приходится. Но сколько бы лет ни насчитывалось мастерству — одно наверняка можно сказать, что в первый раз за все существование чаркинского рода открыто было оно постороннему, да к тому же еще и пришлому человеку.

Все как есть рассказал Чаркин ходокам, ничего не утаил. В ту пору у него под сараем начатый челночок стоял, — так гости и его осмотрели, Чаркин им на практике все показал — что и как.

И уехали ходоки. Оставшись один, долго сидел Чаркин на старой перевернутой лодке, курил, глядел на лесистое заречье. Дело к осени шло, в иных местах уже листву ржавчина тронула. Тишина была в лесу, только где-то далеко противными голосами кричали сойки, дрались, видно. Да еще скованная лошадь гремела цепью в прибрежных кустах орешника, тяжело прыгала, пробираясь к реке. Прыгала, прыгала и, наконец, показалась — рыжая, с пролысинкой, в белых чулках — спустилась с песчаного обрывчика, вошла по колена в воду, стала пить и чудесно, рыжими расплывами, отразилась в маслянисто-гладкой воде.

И Чаркина вдруг жажда одолела. Он никогда не пил из реки, — тепла вода, болотом отдает. Да и брезговал, конечно: шут его знает, чего нахлебаешься!

Он взял с крыльца ведро, пошел к колодцу, крюком зачерпнул чистой, ледяной воды, напился всласть, потом поплескал на лицо, умылся. Ледяные струйки потекли под рубаху, за шиворот, приятно захолодили спину.

Покончив с умыванием, Чаркин выплеснул из ведра осталец и, зачерпнув еще раз, пошел домой.

В избе он сел к столу и огляделся: ох, нехорошо, — не изба — прямо катух какой-то… Ладно, что гости ночевать не остались, а ну как другие с ночевкой припожалуют? В такой грязи свежему человеку дико покажется, скажет: куда я попал? Да полно, приедут ли еще другие-то? Фактически, приедут. Раз на весь Советский Союз прославился, так уж…

Чаркин решительно встал, принес с крыльца полное ведро и с размаху полыхнул его на пол. Потом достал из-под лавки исторический топоришко и яростно принялся скоблить черные, загаженные половицы.