«Ах, батюшки, стыд какой! — ведя гостей, сокрушался Чаркин. — Люди кто знает откуда ехали, какое беспокойство принимали, а он — вот тебе: с похмелья башка трещит, морда вся в подтеках, небось… поди, Дулины синяки еще не слиняли… ай-яй-яй!»

Проходя мимо сельского клуба, Чаркин засуетился, за-извинялся, усадил приезжих на зеленую скамейку, а сам метнулся в низенький белый флигелек, на крылечке которого красовалась синяя вывеска: «Парикмахерский зал. Все виды мужских и дамских работ». И пока толстый, вечно сопящий и пахнущий луком и мылом Мартирос скоблил его грязную, седую щетину, все косился на себя в зеркало и ахал: под глазом желто-зеленый, в два пятака, подтек, царапина во всю щеку, да вроде бы и клочка волос возле правого виска не хватает…

Когда пришли на реку и приезжие стали разглядывать лодки, у Чаркина все время одна мысль из головы не выходила: вот станут его эти двое угощать — как бы опять не нагрузиться. Знал он, что нехорош бывает во хмелю, и не хотелось ему перед чужими срамиться. Да ведь еще и то принять во внимание: как же он, знаменитый теперь человек, может оказаться в таком, прямо сказать, неприличном виде? К нему опыт перенимать приехали, как бы учиться, что ли, а он…

Но гости угощения не поставили. Деловито осмотрев чаркинскую работу, старик в шапке сел на деревянный чурбак и закурил сигарету «Памир». Его товарищ все еще копался в большой черной, осмоленной, но не покрашенной лодке. Он что-то измерял складным желтым метром, что-то записывал в маленькую книжечку.

— Давай, Костя, вылазь! — позвал его старик. — Ну, дорогой товарищ, — обернулся он к Чаркину, — рассказывай…

— Да ведь что ж рассказывать-то, — ухмыльнулся Чаркин, — работа — вот она, сами видите…

— А ты не виляй хвостом, — строго сказал старик. — Мы за двести верст ехали не на твой портрет любоваться. — Искоса глянув на Чаркина, он усмехнулся. — Портрет мы и в газете видали…

— Да я что… — начал было Чаркин.

— То самое, — спокойно перебил его старик. — Я, друг, эту вашу политику очень даже хорошо понимаю. И мне лично, заметь, твои секреты ни на шута не нужны: не об себе хлопочу, заметь…

— Мы, товарищ Чаркин, не частная лавочка, — задиристо сказал молодой. — Мы, знаете ли, советские люди…

— А я — что, американский, по-твоему? — огрызнулся Чаркин. Его раздражал этот молодой, самоуверенный человек. «Ишь ты, — сердито думал Чаркин, — чисто в свою лодку залез, меряет… а чего меряет — сам не знает…»

— Ну, так как? — спросил старик.

— Да уж, видно, слушайте, — сказал Чаркин. — Складывай, моряк, аршин-то! — насмешливо подмигнул он молодому. — Меркой тут ни хрена не возьмешь, не ты первый меряешь. Дело, значит, ребяты, такого роду… Первая вещь — лес. Какой на корму, какой на нос. Второе, фактически, гвозди. Вон ты мерял, мерял, а что на носу ни одного железного гвоздя не забито — это тебе без внимания…

— Ну-ка, ну-ка, — оживился старик и полез в лодку глядеть. — Факт! — воскликнул он. — Весь гвоздь — деревянный!

— Что ж я, — обиделся Чаркин, — брехать, что ли, буду?