Первый раз в жизни Чаркина так жестоко наказали за его шалости. И это тем более тяжело показалось ему, что привык он, чтобы все ему с рук сходило, все прощалось из уважения к его мастерству. Боль от побоев сама по себе, конечно, не сладка, но еще терпима. Насмешки же, подмигивания односельчан, с виду участливые, а на самом деле ехидные соболезнования — вот что было хуже побоев, вот что донимало Чаркина. Ничто не мило ему стало.

Когда сельский парикмахер Мартирос показал ему газету с заметкой, он равнодушно поглядел на свой портрет и отмахнулся с досадой: не до того, ну вас совсем!

В такой меланхолии пребывал он с неделю, а потом плюнул на все и закубрил, замелькал то в чайной, то во дворе дома отдыха, то в сельмаге — такой же, как всегда, шумливый, задиристый. К вечеру сваливался с ног и засыпал где придется, иной раз прямо на улице под плетнем, и спал тревожно, стонал, вскрикивал. А с утра начинал все снова, и казалось, конца этому не будет.

И вот однажды, когда грязный, опухший, исцарапанный, лежал он утречком под навесом пожарного сарая, в Столбище приехала делегация. Двое чисто одетых мужчин, из которых один был почему-то в зимней шапке, а другой — помоложе — в капитанской фуражке, предъявили в сельсовете свои командировочные удостоверения. «Гражданин такой-то и такой-то, — говорилось в бумажках, — направляются в село Столбище для перенятия у т. Чаркина опыта по производству средств легкого водного транспорта». Оказалось, наделала-таки газета шуму: ходоки приехали из рыболовецкой артели соседней области. Оба они занимались лодочным мастерством, и, хотя баркасы и челноки ихнего изделия, слава богу, плавали, не тонули, — председателю артели загорелось иметь у себя такие же великолепные лодки, какие описаны были в газете расторопным корреспондентом.

Делегатам объяснили, как найти чаркинский дом, и они уже было пошли туда, но по дороге к ним привязался некий столбищенский житель, известный всему селу под кличкой Пушкин. Ему было двенадцать лет, вечно он гонял по улицам, по берегу, вечно совал свой остренький веснушчатый носик в чужие дела и знал поэтому решительно все, что творилось на белом свете. Он совсем не был похож на великого поэта: Пушкиным окрестили его в школе за то, что была у него удивительная привычка говорить в рифму. Вот этот-то Пушкин, увидев двух незнакомых мужчин, некоторое время шагал за ними молча, а когда они в нерешительности остановились на перекрестке, сказал:

— Вы, дядьки, к Чаркину идете, но без меня его не найдете.

Приезжие с удивлением поглядели на Пушкина.

— Это еще что за птица? — сказал тот, что носил капитанскую фуражку. — Катись!

— Я человек, а не птица, — обиделся Пушкин, — и никуда не желаю катиться.

— Ишь, чертенок! — засмеялся старик в шапке.

— Чертенок — твой внучонок! — отрезал Пушкин.

— Ну, ладно, — примирительно сказал молодой, — если и вправду мы без тебя товарища Чаркина не найдем, то, будь добр, проводи нас к нему.

— Вперед, за мной на смертный бой! — гаркнул Пушкин и, взбрыкивая черными ногами, помчался к пожарному сараю.