Балалайкин пошел проводить Серафима. И у них между прочим, состоялся такой разговор.

— Что ж вы? — сказал Серафим. — А я-то на вас, как на каменную гору, надеялся.

— Да вот подите же, преосвященный к сынку собрался ехать, — развел руками Балалайкин, — а я со своей стороны все, что мог, сделал.

— Да вы ничего и не сделали, — засмеялся Серафим, — так только зря деньги взяли.

— Что мне ваши деньги! — возмутился Балалайкин. — Возьмите их назад, коли так!

— Хотите вернуть мне сто рублей? — с любопытством поглядел Серафим. — Ведь все равно не отдадите, так только куражитесь.

— Глупые ваши слова! — сердито сказал Балалайкин. — Будьте здоровы.

Он поднялся на веранду.

— За деньгами пошли? — с откровенной издевкой спросил Серафим.

— Я сказал — будьте здоровы! — раздраженно крикнул Балалайкин и хлопнул дверью так, что стекла зазвенели.

Серафим приподнял шляпу и вышел на улицу.

Отец Никанор лежал в холодке под сараем, спал. На крыше сарая ворковали голуби. Петух закричал, ему откликнулся другой. В саду звякнула о стакан чайная ложечка. Смарагд угощал сына.

— Сергей на вашей машине уехал, — раздраженно сказал Никита. — Зачем вы ему позволяете, папаша?

— Что ж такого? — Смарагд удивленно поглядел на сына. — Пусть покатается, город посмотрит, беда невелика.

Никита поджал губы.

— Балуете вы его, ни к чему это. Задурили мальчишке голову — красочки эти разные всякие, альбомчики…

— Ну, ну, поехал! — добродушно усмехнулся Смарагд. — Все не по тебе. Куда это вы после обедни запропастились! — спросил он, поворачивая разговор. — Гляжу — ни тебя, ни Сережи. Я вас даже подождал немножко в машине.

— С какой же стати? — пожал плечами Никита. — Вы шли как святой, вам в ноги кланялись… и вдруг я бы — бряк к вам в машину! Да и не привык я раскатывать на таких шикарных машинах. Я все больше на велосипеде.

— Поддел старика! — подмигнул Смарагд.

— Чем же?

— Да машиной-то шикарной.

— Ну, — сказал Никита, — вы — архиерей, ваше, так сказать, положение обязывает. Хотя, — помешивая ложечкой в стакане, добавил он, — попроще-то лучше было бы.

Смарагд покачал головой.

— Какой ты ершистый стал, — сказал он.

Никита молча размешивал сахар. Смарагд поглядел на его руки. Они были некрасивые, с узловатыми, короткими пальцами, очень загорелые и грязные, с глубокой чернотой под ногтями. Да и лицо было грязное.

— Ты не умывался, что ли, сегодня? — спросил Смарагд.

— Не помню, — отрывисто сказал Никита. — Это разве имеет значение?

— Конечно, мой друг, имеет. Мы с тобой не древние отшельники, которые за грех почитали смывать грязь со своего тела. Чистота — это, знаешь ли…

— Это вы как бывший врач говорите, — перебил его Никита. — А я, например, считаю, что древние отшельники были правы.

Смарагд с долгой улыбкой поглядел на сына. Потом встал, подошел к нему и нежно обнял.

— Как в тебе много общего с матерью! — сказал он. — Те же черты лица, тот же недоверчивый взгляд… как у зверушки.

Никита резко дернул плечом, освобождаясь из отцовских объятий.

— Прости, — сказал Смарагд, — я, вижу, сделал тебе неприятное.

— Знаете что, папаша, — сказал Никита, — уж если по правде говорить, так мне у вас тут все неприятно.

— Да, я это еще вчера заметил, — вздохнул Смарагд.

— Вам это, может, странным покажется, — криво улыбаясь, продолжал Никита, — но так у вас тут все благопристойно да чистенько, что прямо с души воротит!

— Экой ты противник чистоты! — шутливо сказал Смарагд. Никита вскипел.

— Да что вы привязались ко мне со своей чистотой! — злым, дребезжащим голосом крикнул он. — Я о внешней, о показной чистоте говорю. Взять хоть квартирку вашу: стеклышки промыты, половички, чехлы на стульях, цветочки… да и сами вы этакий-такой чистенький, вымытый…

— Ты прости меня, Никитушка, — сказал Смарагд, — но я, право, не понимаю твоего озлобления. Мы, верно, редко видимся и, собственно, почти не знаем друг друга, но…

— Вот в этом-то «но» и все дело! — хихикнул Никита.

Смарагд покачал головой.

— Да почем же ты знаешь, что я хочу сказать!

— Да уж знаю! — отрубил Никита. — Ваше «но» обозначает недоумение, что как же, мол, так: вот мой сын и я — мы оба служим одной, что ли, идее, и тем не менее… Верно?

— Почти, — кивнул Смарагд. — Только позволь, я тебе спокойно все изложу.

— Давайте, — сказал Никита.

Смарагд, видно, нервничал: он встал, заложив за спину руки, взад-вперед зашагал по усыпанной красноватым песком дорожке. Бледные щеки его порозовели; сквозь путаницу тонких седых волос на левой скуле явственнее проступили очертания старого шрама. Никита, не прикасаясь к чаю, сидел, мрачно уставясь в землю, пристально рассматривая рыжие, пыльные носки своих сбитых сапог.

— Ты, дружок мой, — начал Смарагд, — не можешь себе и представить даже, как я был рад, найдя тебя…

— Собственно, это я вас нашел, — угрюмо вставил Никита.

— Ты ли, я ли — все равно, не в этом суть. Ты пойми меня: ведь я уже смирился с твоей гибелью, я мысленно похоронил тебя, и вдруг… Ведь это как воскресение! Это, Никитушка, была радость отца. Великая радость! Но что она значила перед второй радостью, когда я узнал, что ты готовишься стать иереем? Боже мой! Эта вторая радость была радостью христианина, а выше этого уже нет в мире ничего! И тут они, знаешь ли, эти радости, во мне воедино слились. «Я — отец! — с гордостью говорил я себе. — Это я вдохнул в своего сына жизнь, дух! Это я предначертал ему блестящую дорогу к вечной правде»… Ах! — Смарагд прижал к груди руки. — Вот, как сейчас, помню тебя мальчиком… Ты, знаешь, такой нелюдимый был, все один, без товарищей…

— Я не помню этого, — сказал Никита. — У меня все-таки большие пробелы в памяти. Но что-то такое иногда мелькает в голове… ребятишки меня обступили, дразнят: «Крестоносец! Крестоносец!» Было это или я путаю?

— Было, дружок, было! — восторженно воскликнул Смарагд. — Ты крестик носил, так ребята со двора тебя Крестоносцем прозвали. И ты плакал и прибегал жаловаться на них, но креста не снял! Ведь не снял, а? Вон еще когда в тебе благодать-то проснулась!

— Плохо помню. — Никита наморщил низенький лоб. — Точно во сне. Многое не помню. Мамашу, например, совсем не помню.

— Это у тебя пройдет все-таки, — сказал Смарагд. — Как врач говорю тебе — пройдет со временем. Контузия головы повлияла на деятельность мозга. Именно того участка мозга, который называется памятью. Это ничего… Но у тебя вообще вид усталый. Бедный ты мой! А тут еще эта страшная смерть твоей Христи…

— Ох, как она мне часто снится! — жалобно сказал Никита.

— Понимаю, — вздохнул Смарагд, — такую потерю нелегко пережить. Но что ж говорить об этом… Никитушка! — Голос Смарагда дрогнул. — Теперь у нас с тобой одно сокровище, один свет — Сережа.

— А что — Сережа? — глянул исподлобья Никита.

— Ах, как его беречь надо, Никитушка! Ты напрасно попрекнул меня красками, говоришь — «голову задурил»… Как можно так говорить! Ну, мне не веришь — давай авторитетных лиц спросим, художников…

— Да бросьте вы, папаша! — поморщился Никита.

— Нет уж, извини, не брошу! У мальчугана — талант, да и что удивительного? Твоя мать была художницей, музыкантшей. Как это «бросьте»!

— Пустяки вы говорите, — сердито сказал Никита, — стыдно слушать. Сергея вы, между прочим, оставьте в покое. Он у меня богу служить предназначен, а вы…

— Не спорю, не спорю, — живо перебил Смарагд, — прекрасная идея — служение богу… Но ведь Микельанджело, Рафаэль, наконец, Васнецов из русских…

— Пустозвонство, папаша! — Никита с сердцем двинул стакан, чай темным пятном плеснул на скатерть. — Я сам, понимаете ли, сам читал, что мадонну презнаменитую хваленый ваш Рафаэль со своей потаскушки писал. А? Мерзость, папаша, мерзость!

— Бог знает, что ты несешь! — досадливо махнул рукой Смарагд. — Это, знаешь ли, уже дикарство какое-то!

Никита отрывисто засмеялся.

— Дикарство, говорите? — сказал он. — А мы там и есть все дикари. До станции — восемьдесят верст.

— Это ничего, — сказал Смарагд. — Пока ничего, — поправился он. — Но воля твоя, а Сережу я сюда к себе возьму.

— Что-о? — Никита привстал даже. — То есть, как это — возьмете?

— Ну чего ты? — улыбнулся Смарагд. — Точно я тебя испугал чем. Так и возьму, что ж ему там, в твоем медвежьем углу-то? Тут ему лучше будет.

— Так я вам его и отдал! — В голосе Никиты опять задребезжали нотки раздражения. — И не думайте, папаша, и не воображайте!

— Да почему же, мой друг? — удивился Смарагд. — Ведь там у вас невежество, грубость, дурные влияния могут быть…

— Ну, знаете ли, и ваша просвещенность нам без надобности! — закричал Никита. — Вон я давеча нагляделся у вас в соборе… Господи! В хоре — бабы с накрашенными губами, как проститутки какие! Попы — сытые, гладкие, на «победах» да на «волгах» катаются… Ведь это что, гадость какая! Вы меня простите, папаша, я люблю правду говорить… вертеп у вас тут, вот что! Да чтоб я Сергея сюда отдал? Нет уж, папаша, хоть вы и архиерей, а извините-подвиньтесь… Сергея я вам не дам! Вы сейчас говорили, что путь мне предначертали… так? Ну, вот и я своему сыну — предначертал!

— Успокойся, — сказал Смарагд, — нет так нет, не будем спорить.

На улице засигналила машина.

— Приехали! — встрепенулся Смарагд. Он встал и пошел к калитке. Навстречу ему бежал Сережа.

— Дедушка! — еще издали закричал он. — Какие мы качели видели! Самолетики, да все раскрашенные — синие, красные…

Он с разбегу бросился к Смарагду, уткнулся лицом в полы поношенного черного подрясника.

— Ну, пойдем, пойдем, — ласково сказал Смарагд, — бог с ними, с самолетиками… чайку вот попей.

Наскоро, обжигаясь, Сережа глотал чай и рассказывал, где они побывали с Кублицким. Лицо его раскраснелось, синие глаза сияли.

— Пруд какой здоровущий! Там лебеди плавают… Вот бы нам, папаша, таких в Гваздовку… А то у нас одни утки, что ж в них интересного!

— Давай пей, — ворчливо сказал Никита.

— Вот бы нарисовать! — Не слушая отца, Сережа скосил глаза на Смарагда. — А, дедушка? Ладно, я нарисую в том альбомчике, что вы мне подарили?

— Пей, говорю, не болтай глупости! — перебил его Никита. — Нам идти скоро.

— Остался бы, Никитушка, — не отрывая взгляда от Сережи, сказал Смарагд, — завтра вместе все и поехали бы…

— На «волге»? — как-то, скосоротившись, ухмыльнулся Никита.

— Да что ж худого, что на «волге»?

— На «волге», на «волге»! — вскрикнул Сережа. — Поедем, папаша, вместе с дедушкой! Ну, миленький!

— Сиди, сиди… ездок! — пригрозил ему Никита.

— А в самом деле, — сказал Смарагд, — как чудесно было бы!

— Нет уж, спасибо! — поднимаясь, пробурчал Никита. — Нечего нам к этакой роскоши привыкать. Ну, простите, папаша, коли нагрубил… Я человек простой, деревенский. Пошли, Сергей, пора.

— Уходите все-таки? — спросил Смарагд.

— Пора, — поглядев на солнце, сказал Никита, — а то к автобусу опоздаем.

Точно из-под земли вырос Балалайкин.

— Посуду убрать хочу, — сказал он, — вижу, все напились.

Он начал медленно копаться на столе, то и дело роняя ложечки, переставляя с места на место стаканы, замахиваясь полотенцем на пчелу. Время от времени Балалайкин бросал насмешливые взгляды на Никиту, на его стоптанные сапоги, на пятнистое от грязи пальтецо. Любопытство распирало Балалайкина: очень уж непонятным, чудным казалось ему Никитино поведение, один давешний поступок с деньгами чего стоил! Ранним утром в приоткрытую дверь келейник подсмотрел, как преосвященный сунул в карман сыну толстую пачку денег, а тот заметил это и чуть ли не на пол ее швырнул, да еще и накричал на отца. «Экой дурак! — подумал тогда Балалайкин. — Видали его? Деньгами швыряется!»

Смарагд и гости ушли в дом. Балалайкин понес посуду. Во дворе возле сарая сидел проснувшийся Никанор.

— Владыко с сынком лаются, — подмигнул Балалайкин.

— А ты все, Июда, подслушиваешь? — прогудел Никанор. — И чего это тебе название — Балалайкин? Ехидна ты еси и скорпиён, вот ты кто есть!

Балалайкин презрительно усмехнулся.

— Так, значит, ждем, папаша, — выходя на веранду, обернулся к отцу Никита. Он был все в том же запыленном пальтеце, с рюкзаком за спиной. На голове блином сидела рябенькая кепочка. Держа за руку Сережу, он стал спускаться по ступенькам. Сережа нес новенький портфель, металлические застежки сверкали на солнце.

— Краски-то не забыл? — спросил Смарагд.

— Все, все тут! — Сережа, засмеявшись, потряс портфелем.

— Постойте, — сказал Смарагд. Он подошел к Сереже, нагнулся и крепко его поцеловал.

— Дедушка, — прижавшись к нему, прошептал Сережа, — приезжайте к нам поскорей…

— Приеду, приеду, — всхлипнул Смарагд.

— Экой вы, папаша! — нахмурился Никита. — Не на век расстаемся.

— Ну, счастливо, — вытирая глаза, вздохнул Смарагд.

— Счастливо! — Никита приподнял кепочку и зашагал к калитке. Сережа, спотыкаясь, шел за отцом: он все оборачивался к деду. Тот молча крестил его.

Калитка хлопнула, закрылась.

— Утешительный младенец! — расплылся в умильной улыбке Никанор. Желая сделать приятное Смарагду, он не упускал случая похвалить Сережу. — Утешительный, разумный, — повторил он. — Сироткой, значит, остался, вон ведь грех-то какой…

Голуби ворковали без устали. Смарагд стоял и крестил голубую калитку. Потом тяжело вздохнул и медленно пошел в дом. Походка у него была шлепающая, тяжелая, как у человека, который стар и устал.

В чистеньком зальце, где стояли огромные фикусы и старенькая коричневая фисгармония, Смарагд сел у круглого, накрытого красной плюшевой скатертью, столика. На столике лежал пухлый, в порыжевшем кожаном переплете альбом. Где только не побывал он, чего не насмотрелся! Тишина скромной квартирки молодоженов и жалобный крик новорожденного младенца, грохот разрывов авиабомб и предсмертный стон солдата — все ему было знакомо.

Смарагд открыл альбом и стал рассеянно переворачивать его желтоватые, тяжелые картонные листы, с которых равнодушно поглядывали какие-то бородатые, еще царских времен, военные, женщины со старомодными прическами-валиками; одна была в белой косынке сестры милосердия.

На маленькой любительской фотографии он остановился. Некрасивая девушка в клетчатой кепке, какие носили в двадцатых годах, исподлобья, диковато глянула на Смарагда.

«До чего же похож на мать!» — вспомнив Никитину медвежьи глазки, улыбнулся Смарагд.

Да вот и он сам, Никита, десятилетний нелюдим, вечно нахмуренный, подозрительный… Тоненькая, беспомощная шейка вытянута, как у утенка. «Ему все воротнички оказывались просторными», — припомнилось Смарагду.

И вдруг, как яркая вспышка магния, как нестерпимо-белая молния, сверкнула перед ним та, первая половина его жизни, когда ему еще не целовали рук, не звонили при его приближении в колокола и когда звали его не владыкой и не преосвященным Смарагдом, а просто: товарищи — Серегой, квартирные хозяйки — Сергей Федорычем, а если официально, то товарищем Авсеневым.