Настоятель из Зареченска приехал просить преосвященного пожаловать к ним на торжество обнесения мощей преподобного чудотворца Фоки. Мощи в Зареченске были старинные и знаменитые. С незапамятных времен к зареченскому угоднику шли со всей России. Городок, можно сказать, кормился возле монастыря. Двести с лишним лет пролежал святой Фока в серебряной богатой раке под темными сводами каменного собора, построенного на том самом месте, где когда-то у ручья, в дупле древнего дуба, спасался преподобный. Он, может, и еще тысячу лет этак пролежал бы, да вскоре после революции мощи были вскрыты, и в громоздком серебряном ящике, к ужасу и удивлению зареченцев, оказалась куча тряпок, вата и какие-то мелкие, похожие на куриные, косточки. Всю эту рухлядь отправили в зареченский краеведческий музей, где смехотворные останки преподобного Фоки и пребывали для всеобщего обозрения до самой войны.
В сорок первом году, когда фронт приблизился к Зареченску, в числе прочих учреждений эвакуировался и музей. Много пришлось испытать старичку-директору по дорогам эвакуационных мытарств, но благодаря его неусыпным заботам музей в целости и сохранности по окончании войны был водворен на свое старое место, в Зареченск. Правда, среди экспонатов не хватало двух малоценных картин, гобелена «Охота» и сундука с останками Фоки. Но такие пустяки никого не огорчили: все это, разумеется, было списано и забыто.
Однажды вечером, вскоре после денежной реформы, к настоятелю зареченского собора пришел довольно подержанный гражданин и предложил приобрести Фоку. Настоятель сначала было недоверчиво отнесся к продавцу мощей, спросил, надежная ли святость и каковы доказательства, что Фока настоящий.
— Чудеса, конечно, продемонстрировать не могу, — сказал проходимец, — это не по моей части, но насчет доказательств не беспокойтесь: доказательства самые неопровержимые. Вопрос другой: купите ли?
— Да купить бы можно, — задумчиво сказал настоятель, — вот только бы настоящие мощи-то…
На другой день гражданин привез на салазках завернутый в рогожу сундук, на котором красовалась инвентарная бирка музея. Таинственный незнакомец, представил также музейную карточку с точной описью содержащегося в сундуке. Все было верно, без обмана.
Настоятель созвал церковный совет, и после пятичасового жестокого торга мощи были куплены за двадцать пять тысяч рублей. Проходимец пересчитал новенькие сторублевые бумажки и исчез. А через, самое малое время весть о новоявленных мощах разнеслась по всему району, и богомольцы валом повалили в Зареченск.
Каждое лето в день святого Фоки зареченские церковники устраивали торжественное молебствие: неуклюжую металлическую гробницу, в которой лежали купленные у незнакомца косточки святителя, с пением и чтением молитв, торжественно обносили вокруг храма. Стали поговаривать о чудесах, совершаемых на этих обнесениях преподобным Фокой, хотя человека, который бы видел какое-нибудь, даже пустяковое, чудо собственными глазами, не было: все говорили понаслышке.
Между тем прежний, купивший святого Фоку, настоятель помер, и в этом году новый настоятель, получив благословение своего архиерея, решил пригласить на торжество преосвященного Смарагда. Зареченск принадлежал другой епархии, у них был свой архиерей, но присутствие знаменитого Смарагда явилось бы, как думал настоятель, отличным дополнением к церковному празднику. Вот для этого-то он и явился к Смарагду и, не будучи твердо уверенным в том, что Смарагд согласится приехать, дал Балалайкину сто рублей, поверив келейнику, что ему ничего не стоит уговорить преосвященного.
Балалайкин провел отца Серафима (так звали зареченского настоятеля) в маленький садик и оставил его там дожидаться Смарагда. Отец Серафим ходил по саду и нервничал: он давно уже пришел от обедни, а Смарагда все еще не было. Серафиму же хотелось поскорей договориться, чтобы попасть на дневной автобус и к вечеру быть в Зареченске. Обнесение намечалось на послезавтра, и завтрашний день, таким образом, был полон организационных хлопот. А тут — вот тебе.
Отец Серафим досадовал на то, что ему приходится трястись в рейсовом автобусе, хотя у него есть собственная машина. Дело в том, что его жена, женщина очень своевольная и капризная, забрала его «победу», чтобы съездить в соседний район за своей подружкой, а нанять такси отец Серафим поскупился. Да тут еще пришлось этому жуликоватому келейнику дать сотню… Правда, эти деньги он взыщет с церковной кассы и даже, может быть, вдвойне, но все-таки… Отец Серафим не любил тратиться. Он был еще довольно молодой человек и на финансовую сторону своего священнического дела смотрел очень разумно, без дурацких иллюзий.
В ожидании Смарагда он ходил по чистым дорожкам аккуратного садика и, то и дело поглядывая на ручные часы, одну за другой курил папиросы «Казбек». «Черт бы его побрал! — раздраженно думал он о преосвященном. — Сентиментальный старик… благословения, поклоны… а тут вот — изволь дожидайся!»
Наконец он услышал скрип садовой калитки и увидел Смарагда, за которым шел Балалайкин с самоваром. Отец Серафим воровато швырнул в кусты папироску, фукнул, выдыхая изо рта остатки дыма, и, сложив ковшиком руки, смиренно подошел к Смарагду под благословение.
— Ради бога извините, — сказал Смарагд, — заставил вас ждать.
— Помилуйте, преосвященнейший владыко! — воскликнул Серафим. — Что ж такое!
Он искоса вопросительно глянул на стоявшего за архиереем Балалайкина: ну, как, мол, дела? Балалайкин закатил глаза: что ж, дескать, что в моих силах…
— А ведь я к вам, ваше преосвященство с поклоном! — Серафим любил сразу брать быка за рога. — Не откажите осчастливить нас своим присутствием в великий день иже во святых отец наших Фоки…
— Не могу, — сказал Смарагд, — всей душой бы рад, да не могу. Мне, видите ли, предстоит довольно длительная поездка, — заметив вопрошающий взгляд Серафима, добавил он.
— Простите, владыко, — почтительно поклонился Серафим, — если я и осмелился просить вас к себе, так это исключительно потому, что верующим приятно было бы увидеть в этот знаменательный день именно вас. Вы, ваше преосвященство, не сочтите за комплимент, но… ваша популярность, ваш авторитет… К тому же я слышал, что путь-то ваш все равно лежит через Зареченск…
Смарагд нахмурился. Серафим был неприятен ему, все в нем казалось нехорошо: и волны «тарзаньей» прически, и щеголеватый воротничок, кокетливо выглядывающий из-под отлично сшитой коверкотовой рясы, а главное, тот развязный и откровенно циничный тон, с каким Серафим ему льстил. «Уже и путь ему мой известен, — сдерживая раздражение, подумал Смарагд. — Балалайкин, конечно, разболтал… Разумеется, я мог бы посетить зареченские торжества, но ведь именно завтра меня будет ждать Никитушка… Может быть, на день отложить отъезд? А Сережа? Нет, тут медлить нельзя, тут надо действовать решительно…»
— Очень сожалею, — твердо сказал Смарагд, — но ничего, извините, поделать не могу.
Между тем Балалайкин подал посуду, варенье и, налив Смарагду жиденького чаю, спросил Серафима:
— А вам, отец Серафим, покрепче?
— Да, пожалуйста, — рассеянно сказал Серафим. — Жаль, весьма жаль, — сокрушенно вздохнул он, — мы все так надеялись…
Смарагд молча прихлебывал с блюдечка чай. Тишина стояла в саду. Над белой скатертью дрожал, переливался знойный воздух. Невесть откуда залетевшая пчела, монотонно жужжа, кружилась над вазочкой с вареньем, и казалось, что не пчела, а дрожащий воздух жужжит.
— Благодарствую! — Серафим отодвинул пустой стакан. — Итак, преосвященнейший владыко, не смею более отнимать ваше драгоценное время…
Он поднялся, чтобы проститься. Поднялся и Смарагд. Но не успел Серафим и шагу ступить, как из-за кустов сирени вышел человек с медвежьими глазками и, смело подойдя к Смарагду, сказал:
— Благословите, папаша!