Появился однажды в Столбище необыкновенный человек. Загоревший до черноты, похожий на одного из тех таитян, каких так хорошо изображал знаменитый французский художник Гоген, человек этот ходил в зеленых лыжных штанах, в ослепительно голубых кедах, а на голове носил такой же газетный колпачок, как и сам Чаркин. Кроме того, на его голом волосатом животе вечно болтался фотоаппарат «Киев».

В последнее время аппаратов этих у нас развелось великое множество, и замечательного в таком факте ничего не было, — ну, аппарат и аппарат. Может, он его для шику надел, как в старые дореволюционные времена бабы у нас в жаркий летний день к обедне ходили в новых калошах — затем только, чтобы всему селу показать, что у нее калоши есть. Но ядовитая желтизна на пальцах незнакомца убедительно говорила о том, что он — фотограф профессиональный, и это действительно так и было.

И вот в один прекрасный день приходит фотограф к Чаркину и между ними завязывается оживленный разговор. Оказывается, что фотограф сам — москвич, корреспондент очень известной газеты; что, находясь в отпуске, проживает он по соседству в столбищенском доме отдыха; что большой он любитель посидеть с удочкой на утренней зорьке; и, наконец, что много наслышан о мастерстве товарища Чаркина; и что прямо-таки разъедает его исключительный интерес к личности такого редкостного таланта.

С этими словами москвич ставит на перевернутую лодку (у них разговор на берегу был) пол-литра перцовки и, не дав Чаркину опомниться, с ходу начинает его, как говорят газетчики, интервьюировать.

Чаркин сначала с опаской поглядывал на гостя, не совсем понимая, что, собственно, тому от него понадобилось. Однако, когда появилась перцовка, Чаркин сообразил, что ничего плохого тут, пожалуй, не предвидится. Кроме того, ему стало лестно, что московский товарищ проявил к нему такой необыкновенный интерес. И он стал охотно рассказывать о себе и отвечать на въедливые корреспондентские вопросы.