Когда кончилась обедня, люди не сразу разошлись по домам. Многие остались в ограде дожидаться преосвященного. Смарагду пришлось идти к машине через густую толпу, где каждый протягивал к нему для благословения руки. Иные даже кланялись до земли, и это очень смущало Смарагда. Он говорил: «Зачем вы так делаете? Встаньте!» — и с ласковой улыбкой благословлял всех и всем давал целовать свою руку.

Восторженное чувство владело им, он не замечал усталости, но, когда, наконец, добрался до машины и сел в нее, понял, что устал смертельно, до тошноты. Сказав шоферу Кублицкому, чтобы тот немного повременил, он некоторое время глядел в окно на пеструю толпу богомольцев. Было похоже на то, что преосвященный ждал кого-то, хотя все знали, что он не любил сопровождающих и всегда ездил один.

Кублицкий вел машину не спеша: улицы в этой части города были узенькие, на них толклось множество детворы, — кругом слышались ее крики и смех, — и Смарагд незаметно из полуопущенного окна машины благословлял детей. Какой-то чумазый озорник в газетной пилотке на огненно-рыжих волосах близко подбежал к автомобилю и пронзительно закричал:

— Попа везут! Попа везут!

Смарагд весело улыбнулся и благословил озорника, а тот показал ему язык.

На главной улице пришлось остановиться, чтобы пропустить пионерский отряд. Дети прошли возле самой машины, и Смарагд отлично разглядел их. Исполненный важности, шагал знаменосец, трубил горнист. Коренастый мальчуган, наморщив веснушчатый носик, старательно выколачивал барабанную дробь. Солнце сверкало на горне, на алом шелке и золоте развернутого знамени, на радостных лицах детей.

Смарагд благословил и пионеров.

Наконец машина свернула в уютный, заросший акациями и тополями переулок. Здесь была тишина. Куры купались в жаркой сероватой пыли немощеной дороги. Привязанная к дереву, лежала, дремала лохматая и, видно, очень старая белая коза.

У небольшого, сияющего чисто вымытыми окнами дома Кублицкий притормозил. Окрашенные в голубой цвет ворота, точно по волшебству, распахнулись, и машина въехала в маленький, пестреющий цветами дворик. Огромного роста краснолицый старик в подряснике и потертой, скуфейке, из-под которой кольцами выбивались тронутые густой сединой кудри, открыл дверцу автомобиля и, дохнув на Смарагда винным перегаром, сказал хриплым басом:

— С праздничком, преосвященнейший владыко. Пожалуйте.

Смарагд погрозил ему пальцем.

— Слаб, владыко! — прогудел великан. — Не осудите, прошу покорнейше… Слаб!

— Да я не осуждаю, — сказал Смарагд и стал медленно подниматься на стеклянную веранду.

— Я вам не нужен буду нынче? — спросил Кублицкий. — А то у меня своячок именинник, обедать звал.

— Пожалуйста, голубчик, — устало кивнул Смарагд, — гуляйте на здоровье… Вот только с Сережей покатайтесь полчасика.

— Это само собой, — улыбнулся шофер, — мы с ним еще вчера договорились.

— Ну и отлично, — сказал Смарагд. — А про завтра-то не забыли?

— Что вы! В шестнадцать ноль-ноль как штык буду.

У входа в дом преосвященного встретил Балалайкин. Он не был постриженным монахом, наоборот, все знали, что он женат, что у него свой домик в пригородной слободке, где он сдает углы студентам, а жена его — тощая, плаксивая и нахальная баба — спекулирует на толкучке чем попало. Несмотря на все это, Смарагд приблизил к себе Балалайкина и сделал его своим келейником. И одет Балалайкин был по-мирскому: в серенький бумажный, не первой свежести, костюмчик и хромовые стоптанные сапоги. Бороду и усы брил, но чисто выбритым его никогда не видели, вечно его жуликоватая морщинистая рожа была покрыта грязной седой щетиной.

Он встретил Смарагда на верхней ступеньке веранды и сразу наябедничал на Никанора: опять старик выпил.

Никанор был одинок, он еще в царское время принял иночество. Когда в двадцатых годах монастырь закрылся, монахи разбрелись кто куда, оделись в пиджаки, обзавелись семьями, «обмирщились», как про них говорили. В миру оказался и Никанор. Чем ему только тогда не пришлось промышлять! И побирался, и по дворам ходил. «Ведра чинить! — кричал. — Кому ведра чинить!» И возчиком года два работал на холодильнике, развозил по городу огромные глыбы зеленоватого льда. Одно время пришлось ему даже при ночном обозе ездить с поганой бочкой. Но он так и не расстался с подрясником и скуфейкой, и очень гордился своим иночеством, и всем говорил: «У меня чин ангельский!» Он явился к Смарагду и, рассказав свою жизнь, попросился в дворники. — «Да как же в дворники? — улыбнулся Смарагд. — Удобно ли иноку-то?» — «Удобно, преосвященнейший владыко!» — гаркнул Никанор, но тут же и признался, что слабоват вот только по части спиртного. Смарагду понравился этот наивный и, видно, добрейший великан, и он разрешил Никанору остаться при нем. Никанор сразу же не поладил с хитрым и нечистоплотным Балалайкиным, и тот при всяком удобном случае наушничал на него Смарагду.

— Ведь это что ж такое, владыко! Никакого сладу с Никанором нету… Только к обедне заблаговестили, а он — хлоп чекушку!..

Смарагд сделал вид, что не расслышал, и молча прошел в дом. Он все прощал Никанору.

— К вам, преосвященнейший владыко, настоятель приехал из Зареченска, — догоняя Смарагда, сообщил Балалайкин.

— Где же он? — снимая клобук, спросил Смарагд.

— В садике дожидается. Вы-то, владыко, чай кушать будете?

— Вот отдохну немножко, — сказал Смарагд.

— Так что? Прикажете кликнуть зареченского-то?

— Нет, — сказал Смарагд, — я сам к нему пойду. А ты, Алексей Иваныч, самоварчик в сад подай, вот мы там с ним вместе и попьем. Никитушка с Сережей не приходили еще?

— Нет, владыко, как ушли к ранней, так и не были.

— Ну, хорошо, бог с тобой, — махнул рукой Смарагд, — ступай себе, управляйся…

Ворча что-то под нос, Балалайкин вышел во двор, разулся и стал раздувать сапогом заглохший самовар.

— Пожалился? — подходя к нему, ухмыльнулся Никанор.

— Да мне только делов на тебя жалиться! — огрызнулся Балалайкин. — Пьяная ты рожа!

Дворник засмеялся.

— Темный ты человек, Балалайкин! — весело сказал он. — Все ты на всех ябедничаешь, все тебе нехорошо. Почему я на тебя никогда не жалюсь?

— А чего на меня жалиться? — подозрительно глянул келейник.

— Это как так — чего? — удивился дворник. — Да ведь на тебе этих разных махинаций несть числа! Чисто арепьев на собачьем хвосте! Нешто я не видал, как ты с зареченского-то сотнягу слимонил?

— Ах ты сволочь! — бросая сапог, воскликнул Балалайкин. — Ну, скажи спасибо, что чин на тебе ангельский… хоть и ледащий монах, а все ж таки…

— А то — что бы? — задираясь, насмешливо спросил Никанор.

— А то я б тебе показал махинацию! — буркнул Балалайкин и снова взялся за сапог.

— Давай стукнемся! — сказал старик.

— Пойди проспись, сатана! — выругался Балалайкин.

— Опять не поладили? — раздался голос Смарагда. Он, видно, вышел через заднее крыльцо и сейчас направлялся в садик. — Чего ты, Алексей Иванович, к отцу Никанору придираешься?

— Да что ж это, владыко! — жалобно заголосил Балалайкин. — Все попрекает, все попрекает…

— Ишь ты! — сказал Никанор. — Сам кругом обгадился, так давай других марать! Прогоните вы его, владыко, со двора, один грех от него, ей-богу!

— Ну, ну, — примиряюще сказал Смарагд, — все мы не без греха, нехорошо… Шум какой подняли, на улице слышно. Кублицкого-то хоть бы постыдились.

Открыв капот, шофер копался в моторе.

— Это им для пищеварения полезно, — не отрываясь от работы, сказал он.

Смарагд покачал головой и пошел к садовой калитке. Обдув с самоварной крышки золу, Балалайкин следом за ним потащил самовар.

Отец же Никанор подождал, пока они оба скроются за калиткой, вынул из кармана подрясника непочатую четвертинку, черным толстым ногтем отковырнул картонную затычку и, сказав: «А ну вас всех к богу!», сделал такой глоток, что в бутылке осталось меньше половины.