Так в тихом зеленом переулке Энска началось немецкое владычество. Валиади не беспокоили. Один раз, правда, к нему в мастерскую зашли два пожилых офицера. Кто-то, видимо, сказал им, что он художник. Пробыв с полчаса, офицеры вежливо откланялись и, захватив с собой несколько древних икон, удалились.

Но все-таки не очень-то уверенно чувствовали себя завоеватели в покоренном городе. За десять дней своего хозяйничанья в Энске (хозяйничанья далеко не безмятежного, нарушаемого частыми налетами советской авиации и беспрерывными пожарами) они выпустили не меньше двадцати приказов. В приказах этих жителям Энска запрещалось почти все, и всякое, даже малейшее, нарушение предписанного каралось смертной казнью. В наиболее людных местах города, как страшные живые иллюстрации к приказам, чернели повешенные люди. Ветер раскачивал их уродливо вытянувшиеся тела. Каким-то темным, мрачным средневековьем веяло от этих наскоро (на фонарях и деревьях) сооруженных виселиц; от черных, глухо хлопающих крыльями ворон, кружившихся над трупами; от резких в ночной тишине, лающих выкриков «хальт!» — от всего того, что творилось в городе.

Короткий срок — десять дней — прошел с бесконечностью столетия. В городе осталось немало жителей, но дома выглядели необитаемыми: люди затаились в напряженном ожидании.

Тишина стояла и в доме Валиади. Лизавета Максимовна по-прежнему горела в сильном жару, металась, бредила. Все что-то страшное ей представлялось. Изредка прояснялся ее рассудок. Тогда она тихонько лежала — крошечная, вся высохшая, спрашивала слабым голосом, что нового в городе. Валиади не вдруг рассказал ей о том, что в Энске немцы. «Ну как, что они?» — допытывалась она. «Ничего особенного, — говорил Валиади, — они ведут себя довольно прилично». И с ужасом думал, а ну как попросит она усадить ее возле окна, из которого виден был повешенный в соседнем саду человек.

Но нет, Лизавета Максимовна слишком слаба была в эти редкие часы просветления. Несколько раз она словно бы хотела сказать мужу что-то очень важное, манила его к себе сухоньким пальчиком, и Валиади наклонялся к ней и ждал, что она скажет. «Нет, нет, ничего, это я так», — неясно шептала она и снова впадала в беспамятство, и снова страшные видения окружали ее.

А время между тем шло, не ждало. На второй день после вступления гитлеровцев в Энск к Валиади пришла старуха Дрознесс. Валиади изумился: ее точно подменили, — сгорблена, седа, щеки висят мешками.

— Вы — порядочный человек, — плача, сказала она, — я всегда считала вас за порядочного человека… Неужели великий бог допустит, чтобы Ханан остался лежать на грядке, неприбранный, непогребенный, как собака?

И Валиади, взяв лопату, пошел с ней, вырыл яму среди вытоптанных георгиновых кустов и закопал старика Дрознесса.

Немецкие солдаты, служившие при походной кухне (фургон с трубой оказался кухней), ни жестом, ни словом не оскорбили печального обряда предания земле того, что еще так недавно было человеком. Лишь один Элиас, потыкав пальцем в грудь, сказал что-то, очевидно, глупое, хвастливое и мерзкое, сказал и, разинув желтозубую пасть, захохотал. Но никто из солдат не поддержал его.

Этот Элиас был старшим в походной кухне. Валиади очень хорошо запомнил его с того памятного утра, когда тот убил Дрознесса. В течение нескольких дней художник наблюдал из окна за четырьмя кухонными солдатами: Элиас среди них был, видимо, сам по себе, на отшибе. С присущей настоящему художнику любознательностью Валиади пытался вообразить этого угрюмого, глупого и жестокого солдата таким, каким он был до войны, то есть просто человеком — счетоводом, лавочником, официантом. «Человек и солдат!» — усмехнулся Валиади. Точно эти два понятия так были различны и несовместимы. «Человек-солдат — это у нас, — думал Валиади, — а у них человек — одно, а солдат — другое». И он мысленно видел Элиаса-человека, загнанного, бедного, с постоянно ущемленным самолюбием, ожесточившегося от тысячи житейских неудач и оскорблений. Он был неумен, конечно, к сожалению. Всем вокруг него было можно все, а ему — ничего. Он, наверно, служил вечным посмешищем у своих товарищей — таких же счетоводов или официантов. «Эй, Элиас, твоя жена спит с Карлом! Га-га-га! Послушай, длинновязый дурень, от твоей тоскливой морды пропадает аппетит! Го-го-го!»

И вдруг Элиас-человек становится Элиасом-солдатом. В его руках автомат, на мундире — значок фашистской партии, он — завоеватель, он, наконец, может все! Это страшно. Но Элиас к тому же глуп, и глупость делает его еще страшнее.