Около полудня снова завыла сирена. Ровно в двенадцать началась бомбежка. С небольшими перерывами она продолжалась до позднего вечера. Ночью все умолкло, все затихло. И тогда, обходя горящие здания, черные от копоти и пыли, молчаливые, угрюмые и сосредоточенные в своей, теперь уже личной, ненависти к врагу, через город пошли и поехали отступающие советские войска.

Лизавета Максимовна проснулась с первыми же звуками сирены. Валиади испугался за нее, он подумал даже, что лучше бы уж она, как прежде, оставалась в бреду, в беспамятстве. Однако, к его удивлению, Лизавета Максимовна довольно спокойно (внешне, по крайней мере) перенесла весь этот ад и даже попросила устроить ее так, чтобы она сидела. Валиади взбил подушки, поставил их торчком к спинке кровати.

— Не надо к спинке, — сказала Лизавета Максимовна, — лучше к стене… Ужасно как мне надоел этот тирольский охотник!

— Какой охотник? — не понял Валиади.

— Да вон. — Она кивнула на потолок. Там виднелось расплывчатое серое пятно.

— Крыша течет, — сказал Валиади.

— А верно — похоже на тирольца? Шляпа с пером, ружье… возле ног — такса на кривых лапах…

— Верно, — засмеялся Валиади, — очень похоже!

Он все сделал так, как велела Лизавета Максимовна, сел рядом с ней, и она прижалась к нему, притихла. Только когда очень уж близко раздавался грохот взрыва, вздрагивала и шептала: «Боже мой! Боже мой!»

Наконец наступила тишина, и Лизавета Максимовна заснула. Бережно уложив жену, Валиади поднялся в мастерскую, сел возле окна, да так и просидел до рассвета.

Тихо разгоралась ясная, погожая заря, все было как всегда, лишь едкий запах дыма, казалось, сделался еще сильнее. Улица выглядела необитаемой: люди либо спали, либо попрятались. Один старик Дрознесс, в белом парусиновом пиджачке, возился в своем садике у кустов ярко-красных георгинов, подвязывая к палкам их длинные, жирные стебли.

Валиади подумал, что вот прожил он с этим Дрознессом рядом, бок о бок, двадцать лет, а и двумя словами не перемолвился. Дрознесс был глухой, и, как все глухие, молчаливый человек. Валиади часто видел, как, бывало, ровно в половине восьмого бредет старик на работу в какую-то слесарную артель, как в шестом — возвращается домой. Если жарко — в белом парусиновом пиджачке, в какой-то детской панамке; если дождь и холодно — обязательно в старинном черном пальто с вытертым бархатным воротником и под зонтиком. Как и Валиади, Дрознесс был бездетен и жил со своей Белой Наумовной одиноко, всю любовь, всю страсть вкладывая в цветы. Невероятной яркости и расцветки гладиолусы, маки, розы и георгины пылали вокруг серого дощатого домика. Из большого окна мастерской Валиади любил глядеть на этот чудесный уголок, где постоянно копался всегда чистенький и аккуратный старичок.

Вот и сейчас уж совсем, казалось бы, не до цветов, — так нет, не усидел в подвале и вот, пожалуйста, возится со своими георгинами!

В ветвях березы заворочались птицы; краешек солнечного круга сверкнул из-за серой, поросшей курчавым, буроватым мхом крыши соседнего дома. Внезапно издали, со стороны главной улицы, донеслось приглушенное рычанье множества моторов. Валиади вздрогнул: он понял, что немцы вошли в город.

Гул нарастал с каждой минутой, где-то уж совсем близко надсаживалась, завывала машина. Наконец из-за угла, не спеша, переваливаясь в рытвинах неровной мостовой, выполз странный, размалеванный дикими полосами фургон, из крыши которого торчала длинная черная труба. Какое-то отдаленное сходство с кабаном было у этой машины. Остановившись на перекрестке, словно принюхиваясь к чему-то, она фыркнула и покатила к водоразборной колонке. Видимо, вода и была то, к чему она принюхивалась.

— Здесь? — высовываясь из кабинки, крикнул круглорожий румяный солдат.

— Пожалуй, — отозвался глухой, словно из бочки, хриплый голос. Длинный, сутулый, в каске и золотых очках немец выглянул из задней дверцы фургона и, сердито бормоча что-то, цепляя дулом автомата за стенки, стал неловко слезать.

— Здесь есть вода… и много дров, — поглядев на старую березу, сказал он.

— И цветы, — добавил из кабины его товарищ, указывая на георгины, пламенеющие над невысоким забором усадьбы Дрознесса. — Это, кажется, чистый и приятный дворик. Мы поставим здесь машину, правда, Элиас?

Он выключил мотор и вылез из кабины. Затем отряхнул, обдернул мундир, достал из нагрудного кармана крошечное зеркальце-щетку и, сняв форменную шапочку, пригладил редкие рыжие волосы. Длинный Элиас толкнул калитку. Она оказалась незапертой. Немцы вошли во двор и увидели Дрознесса.

— Эй! — крикнул Элиас.

Не слыша ни стука калитки, ни окрика, Дрознесс продолжал возиться с георгинами.

— Послушайте! — крикнул круглорожий и рассмеялся. — Он, видно, глухой, — сказал он.

— Сейчас услышит, — подмигнул Элиас, высоко поднял дуло автомата и выстрелил.

Дрознесс обернулся. Беспредельный ужас исказил его маленькое, морщинистое лицо.

— Юде! — не то удивленно, не то обрадованно воскликнул Элиас.

— В России они на каждом шагу, — сказал круглорожий.

Между тем с Дрознессом происходило что-то ужасное. Прижав к груди руку, в которой поблескивал садовый нож, он как бы оцепенел: видно, страх затуманил его сознание.

— Иди сюда! — крикнул Элиас. — Ты!

Дрознесс кинулся бежать.

— Ах, вот как! — сквозь зубы сказал Элиас, не спеша прицелился и дал короткую очередь.

Старик упал.

— Экой ты, Элиас! — укоризненно покачал головой его товарищ.

— У него в руке был нож, — пожал плечами Элиас. — Разве ты не заметил?

Валиади отскочил от окна. Торопясь, гремя по лестнице сапогами, он опрометью бросился из дома. Если бы его спросили — куда и зачем, — он едва ли смог бы ответить: он и сам не знал. На помощь Дрознессу? Но чем бы он помог? Драться с немецкими солдатами? Но что бы он, безоружный, смог сделать? Он бежал потому, что не мог оставаться на месте, потому, что увиденное им было ужасно, отвратительно и бессмысленно. Ужасно и отвратительно своей бессмысленностью.

Дворик поразил Валиади утренней, особенно подчеркнутой, мирной тишиной. Да полно, уж не кошмарным ли сном было все — война, бомбежки, убитый Дрознесс? Вот где-то закричал петух, в тишине ему другой откликнулся… Да, да, кошмарный сон, конечно!

Но громкий смех за забором, резкий голос, чужая речь… ох, господи! Все — взаправду, все — наяву…

Валиади, словно в столбняке, стоял посреди двора. И вдруг задребезжал, залился звонок, непрерывно захлебываясь. Секунду тупо глядел Валиади на открытое большое окно мастерской, откуда неслись эти отчаянные, дребезжащие всхлипывания. Наконец, сообразив, кинулся в дом.

Жалким комочком прижавшись к стене, Лизавета Максимовна дергала шнурок звонка и безумными испуганными глазами уставившись в угол, шептала:

— Там… там… вон он! Чего ему нужно? Прогони его, Коленька милый! Прогони!

Валиади обнял ее, и она прижалась к нему, дрожащая, пылающая в нестерпимом жару.

— Бедная ты моя! — вздохнул Валиади.