Вот ведь бывает так, что без всякой причины убедишь себя в чем-нибудь, что обязательно должно с тобой случиться, — и уж ничем это убеждение не вытравишь. Отмахиваешься от дрянной, назойливой мыслишки, гонишь ее, а она крепко прилепилась — не отстает, держится…

«С тех пор как этот человек сделался солдатом, — размышлял Валиади об Элиасе, — он всюду и всем причиняет одно только злое и гадкое…» — «Но, может быть, такое суждение слишком пристрастно? — сомневался Разум. — Может быть, Чувство ошиблось?» — «Нет! — уверенно говорил себе Валиади. — Нет! За что Элиас убил Дрознесса? Да ни за что, просто так, как несмышленый мальчишка убивает из рогатки воробья. Он и мне причинит зло, я отлично знаю, что причинит…»

Валиади был крепким, здоровым человеком, но нравственное напряжение последних дней невероятно обострило его чувствительность и привело к тому, что, подчинившись назойливой мысли, он стал ждать, когда придет к нему Элиас и сделает с ним что-то жестокое и мерзкое. Валиади понимал, что это — вздор, мистика, и тем не менее…

Но Элиас-то действительно пришел.

Был серый, какой-то задумчивый и печальный день. Бледным кругом в затуманившемся небе стояло негреющее солнце. Лизавете Максимовне снова полегчало. Привалясь к подушкам, она сидела на кровати и слушала. Валиади читал ей «Житие протопопа Аввакума» — книгу, которую она очень любила за ее грубоватую простоту, могучий русский язык и несокрушимую силу разъяренного духа.

Вдруг Валиади прервал чтение и прислушался.

— Ты что? — спросила жена.

— Пойду посмотрю, — сказал Валиади, вставая, — мне показалось, что хлопнула калитка…

Нет, ему не показалось: во дворе ходили немцы — Элиас и двое кухонных солдат. Один держал топор, другой баловался пилой: он сгибал и разгибал ее полотно, и она жалобно звенела. Элиас помахивал мотком веревки. Гримасничая, он что-то отрывисто говорил солдатам, и те посмеивались. Увидев Валиади, Элиас нахмурился и кивнул солдатам. Они подошли к старой березе. Розовощекий солдат постучал обухом топора по корявому, пестрому стволу. Наверху — в пожелтевшей листве — всполошились потревоженные птицы.

— Что вы хотите делать? — срывающимся голосом крикнул Валиади. — «Вот оно! — вспыхнуло в сознании. — Начинается!»

На него не обращали внимания. Поплевав на ладони, солдат взялся за топор. Элиас, задрав голову, мрачно глядел на верхушку березы. Потом сделал шаг назад, размахнулся и, крякнув «гоп!», накинул веревку на один из верхних сучьев.

— Зачем? Варум зи дас бирке? Березу? — крикнул Валиади.

Элиас глянул на него совиным глазом.

— Гольц, — сказал он сквозь зубы. — Трофа…

— Я дам вам сколько угодно дров! Филь гольц! Много дрова…

От волнения Валиади коверкал русскую речь.

— Нихт фэрштэйн, — равнодушно сказал Элиас.

Валиади подбежал к сараю, распахнул дверь и, спеша, сдирая на пальцах кожу, стал выбрасывать во двор сухие дубовые поленья.

— Вот! Вот! — хрипло выкрикивал он. — Вот!

Солдаты вопросительно поглядывали на Элиаса — что он скажет на это?

— Нихт фэрштэйн, — буркнул Элиас и сердито заорал на солдата с топором. Тот размахнулся и глубоко вогнал топор в дерево. Береза мелко-мелко задрожала.

Валиади закрыл лицо руками.