По случаю большого праздника обедню в кафедральном соборе служил сам преосвященный Смарагд. Было знойное лето, июль дышал суховеями, белое, мутное облако висело над городом. Жара и жажда одолевали богомольцев, на их лицах блестел пот, а служба, как на грех, была длинная и утомительная.

Синий дым плавал наверху в просторном солнечном куполе, — там было светло и весело. А внизу стоял полумрак и лишь косой радужный луч выхватывал из глубокой тени то лицо, то часть одежды, то тусклое серебро какого-нибудь церковного украшения. Да еще свечи мерцали красноватыми, зловещими пятнами.

Жара и теснота делали свое дело: время от времени в церкви раздавалось сдавленное восклицание, стон и неясный шум толпы, с трудом расступающейся перед обеспамятевшим, пробирающимся к выходу богомольцем.

Но преосвященный был свеж и бодр. Он стоял посреди храма на кафедре и сосредоточенно, весь уйдя в себя, вслушивался в провозглашаемые священниками слова положенных молитв. Подхваченные великолепным хором, слова эти торжественно и плавно, как бы по столбу косого луча, возносились в солнечный купол, где, тоненько посвистывая, металась залетевшая в разбитое окно желтогрудая синица. И тем молящимся, какие стояли поближе к кафедре, казалось, что лицо преосвященного излучает свет, и в свете этом люди видели то особенное, необыкновенное, чего не было у других священников: святость. Вздох восхищения ветром проносился под сумрачными сводами храма, восторженное чувство, как электрический ток, передавалось от одного к другому, и так, на невидимых крыльях, вылетало оно из дверей собора на паперть, на церковный двор, где стояли не уместившиеся в храме и где в синеватой тени разросшихся кустов сирени мелькал белый халатик приехавшей с машиной скорой помощи молоденькой медицинской сестры.

Тысячелетний галочий гвалт стоял над собором. Да и все вокруг: золоченые пузатые купола, причудливые завитушки оконных решеток, калеки и нищие, пристроившиеся за оградой, красноватые огни свечей в черной глубине открытых дверей собора и доносящееся оттуда стройное пение хора — все это было как сотни лет назад, как будто ни страшные войны, ни революция не гремели над Россией… Как будто по-прежнему, по-стародавнему, одними кренделями да жаркими банями, множеством святых да пенными медами славна была страна и не было у нее ни атомных электростанций, ни колхозов, ни той фантастической техники, которая удивляет весь мир.

И, несмотря на внешние приметы современности — на то, что на церковном дворе стояла новенькая, салатного цвета «волга», а под железным козырьком ворот, где чернела старая икона Казанской божьей матери, вместо лампадки горела электрическая лампочка, — на всем лежала пыль веков, во всем чуялся затхлый душок отчужденности. Точно каменная церковная ограда разделила мир на две неравные части: по ту сторону были суета и грех, а по эту — мудрость и добродетель. И хотя по ту сторону ограды у всех собравшихся людей жили братья, дочери, внуки и мужья, в которых не было ничего греховного и злого, а по эту находились такие люди, как темный спекулянт Гулюшкин и полоумный растлитель детей Палагеич, — все равно толпившиеся в соборе, и возле паперти люди упрямо видели за оградой одно зло, а тут — одно совершенство. И в этом упрямстве и злобной непримиримости, собственно, и заключалась их вера.

Машину скорой помощи вызывали в четвертый раз. В четвертый раз из дверей собора выносили обеспамятевшего человека. Этот, видно, был тяжел: трое мужчин с трудом волокли его.

— Ах, батюшки! — простодушно воскликнула костлявая женщина с подвязанной щекой. — Чуть ли не пятого поволокли…

— Дюже понабились в храме-то, — крестясь, оглянулся похожий на странника старик в брезентовом, подпоясанном веревкой, плаще, — чисто сельди в бочке…

Машина сигналила, пробиваясь к воротам. Резкие гудки всполошили галок, они загалдели еще громче.

— И на шута им сдалась эта скорая помочь? — продолжал странник. — Прежде, бывало, вот этак-то вынесут да положат на травку, ветерком-то и обдует… Как славно!

— Прежде, прежде! — сварливо вмешалась крохотная старушонка со злым, сморщенным лицом. — Прежде, отец ты мой, в городе мало что не в полста церквах служба шла… людей-то и не давили.

— Это верно, — согласился странник, — прежде не давили.

— Да милые вы мои! — певуче сказала женщина с подвязанной щекой. — Ведь отчего теснота-то? Каждому хоть глазком глянуть на владыку, так и то благодать какая! Святость-то, святость… и-их!

— Что и говорить, — сказал странник, — добродетельный старичок!

К говорящим подошел Палагеич. У него была лысая, дыней голова и мокрые, толстые губы. Он почему-то носил синие с кавалерийским кантом галифе. И вечно жевал что-нибудь. Оттопырив нижнюю губу, он протянул руку. Женщина с подвязанной щекой положила ему на ладонь двугривенный, странник — пятачок. Палагеич постоял немного, выжидательно поглядывая на них, потом сердито бросил деньги, выругался и пошел за ограду, где сидели нищие.

— Меньше рубля не берет, — сказала злая старушка.

— Ишь ты, ухарь какой! — удивился странник. Он хотел еще что-то сказать, но тут зазвонил колокол, все стали усердно креститься. По толпе прошелестели слова молитвы: «Достойно есть, яко воистину…» И хор запел: «Достойно есть». И в хоре резко выделился звонкий женский голос певицы из филармонии. Она и внешностью выделялась изо всех поющих: высокая, красивая, с черными, расчесанными на прямой пробор волосами и ярко накрашенным ртом.

Один из сослужащих с архиереем священников, не меняя серьезного выражения лица, подмигнул другому:

— Губы-то, губы размалевала, бессовестная!

Тот искоса глянул на преосвященного и, убедившись, что Смарагд весь поглощен службой, шепнул на ухо первому что-то такое, от чего оба довольно откровенно рассмеялись. Однако через мгновение лица их снова сделались серьезными и значительными: преосвященный начал проповедь.

В длинных лучах солнца, сияя золотом парчовой одежды, сияя белоснежной бородой и глазами, весь излучая сияние, Смарагд говорил о детях, о том, что нет ничего благостнее любви к ним, которых так любил Христос… О том, как священна обязанность родителей, в руки которых вложен теплый и ароматный воск младенческих душ. Он сравнивал родителей со скульпторами, которые повелевают воску стать тем или другим… И как радуется господь, видя прекрасные плоды благочестивого воспитания…

У него дрогнул голос, когда он сказал о брошенных на дорогах жизни и потерянных детях.

— Но не о тех скорблю я, — воскликнул он, — кои не знают отчего дома, нет! Я говорю о тех, кто лишены благочестивого слова родительского, слова наставляющего и просвещающего в духе веры Христовой, в духе служения единому царю нашему, царю небесному и его православной церкви!

Вздох пронесся по храму, кто-то, не удержавшись, всхлипнул, кто-то подавил рыдание.

— Вот родилось дитя, — Смарагд окинул зорким взглядом темную глубину собора, — родилось дитя у вас, и вы ждете, когда оно пролепечет заветное слово «мама»… Вы учите его произносить это слово, вы часами простаиваете над детской колыбелью, наклоняясь над ребенком и шепча ему: «Ма-ма! Ма-ма!» И это действительно будет первым словом вашего ребенка, он действительно скажет: «Мама!» Так что же вы делаете? Опомнитесь! Чему учите ваше дитя? Ваше от вас не уйдет, — в свое время ребенок назовет вас так, — но это ли первое слово, которому вы должны научить младенца? Нет! — говорю я. — Нет! Этим первым словом должно быть то, от чего пойдут все слова: бог! Слышите ли? Бог! И, услышав это первое слово дитяти вашего, улыбнется господь!

Точно ища кого-то, Смарагд снова вгляделся в глубину церкви. И, быстро пробежав взглядом по ряду лиц, остановился на двух. Глубоко запавшие медвежьи глазки первого пристально глядели на преосвященного. Человечек был неказист — низкорослый, как корявая сосна на болоте, загорелый до черноты, широкоскулый. На низенький убогий лоб свешивались опутанные темные волосы, жидкая поросль бороды и усов торчала клочками, точно приклеенная наспех. Грубые руки нелепыми коротышками грязных пальцев высовывались из рукавов порыжевшего от солнца пыльного пальтеца. Встретив взгляд Смарагда, он нахмурился и отвернулся.

Второй был мальчик лет десяти. Худенький, с бледным нездоровым лицом, он не замечал, что преосвященный смотрит на него: большими синими глазами уставился он в купол, где, посвистывая, все еще летала синичка. Она металась из стороны в сторону, вверх-вниз, с разлету билась в стекла и, потрепетав крылышками, снова кидалась искать выход. Вертя головой, мальчик следил за ее полетом. И лишь когда синица наконец попала в разбитый глазок окна и вылетела наружу, он поглядел на преосвященного, поймал его взгляд и широко и радостно улыбнулся Смарагду.